Читать книгу: «Путь»

Часть I. ВЕСНА

Глава I

Ночь отступала неспешно. В воздухе витало предрассветное состояние природы. Из-под остатков снега проглядывала молодая трава, такая яркая по сравнению с зимней серостью, от которой обычно хочется укрыться. Солнце в городе словно пряталось, сложно сказать, от чего именно, а тут не стеснялось – светило не вспышкой, а долгим сиянием. Ветра не было. Тот, что редко гулял мимо, ощущался не прохладным, а свежим. Сосны… не старые – опытные. Какой-то другой край, иной мир.

– Молодой человек, – раздался сзади тяжёлый голос.

Алексей обернулся.

– С вас причитается. – Кучер похлопал по карману своей потертой шубки.

– Да, сейчас… – Алексей поспешно вынул монету, протянул пожилому мужчине, который швырнул её в кожаный кошель.

– Вам небось идти порядочно, не так ли?

– Знаете… Я пешком пройдусь, годы мои молодые, мне не вредно, – проговорил юноша, поправив своё серое пальто.

– Дело ваше… – Кучер ударил плеткой, и лошади, фыркнув, повезли экипаж дальше.

Алексей свернул на тропинку в лес. Запах, позабытый с детства, обжигал ему ноздри – пахло смолой, ароматом влажной коры и прелой хвои. На белоснежных кочках порой разливались золотистые лучи солнца вперемешку с тенями. Всё гармонично сливалось в долгожданную реальность, а не в мечту, которую больше года приходилось высматривать в отражениях стекла. Под сапогами приглушенно хрустели опавшие ветки, высоко шумели кроны сосен, исполняющие роль лесных лёгких.

Выйдя на поляну, Алексей почувствовал, как всё вокруг обрело безмолвие. Он вдохнул эту тишину полной грудью и огляделся. Поляну окружали три березы, одна уже наклонилась, смиренно принимая свою старость. Алексей присел на корточки, провел рукой по траве, как будто похвалив её за стойкость и выход из снега, но на самом деле – нащупал памятник. В летние вечера в семь лет он тут ложился на спину, представлял, что парит в небе, где-то там, в такой манящей и загадочной бесконечности. В тринадцать, когда дедушка рассказывал о созвездиях, а затем оставлял наедине с самим собой здесь, в зрительском зале под лунным светом, было огромной радостью вглядываться во тьму, которая теперь уже являлась научным фактом. В шестнадцать Алексей, сгорбившись, сидел тут с томиком «Стихов о Прекрасной Даме». Тогда думалось, что таинственная незнакомка вот-вот выйдет из ночи, и это никакие учёные с их, как к тому моменту юноше уже казалось, варварскими и часто лишними методами вторжения в бесконечность не прояснили бы. Дальнейшие месяцы Алексей всё реже навещал поляну. Потом… Пропасть. Два года, ушедшие в никуда.

Сквозь стволы деревьев виднелся силуэт усадьбы. Алексей неспешно приблизился, шаг за шагом ступая по родной земле. И вот он, знакомый двор. Двухэтажное здание было без излишеств: не дворец, но по-настоящему добротный дом, построенный на века. Над парадным крыльцом нависал небольшой, но выразительный фронтон. Крыша – пологая, покрытая толстыми сосновыми досками. Рядом, чуть левее, располагалось цветущее сердце усадьбы – сад с несколькими яблонями и ухоженными клумбами, которыми когда-то гордилась мать. В воспоминаниях также прорисовывались постройки за домом: небольшая конюшня, построенная ещё прадедом, в которой дай бог осталась хоть одна лошадь, и курятник, прибитый к покосившемуся сарайчику. Справа от дома виднелась широкая лесная аллея, заросшая травой и кустами. Здесь раньше ездили экипажи, но теперь не каждая телега смогла бы проехать.

Алексей уже собирался ступить на крыльцо, когда сбоку, из-за угла дома, донёсся упрямый стук. Юноша замер. Постояв несколько секунд, прислушиваясь, он таки выглянул за угол. Там всё ещё стояла беседка, заметно покосившаяся набок. Рядом с ней, спиной к Алексею, стоял его отец. Павел Фёдорович был в своём стареньком тёмно-синем пиджаке с протёртыми локтями и держал в руке молоток, но как-то неуверенно, почти по-канцелярски, и целился в торчащий гвоздь. Почувствовав чужое присутствие, он обернулся. Его русые, немного тронутые сединой волосы выглядели взъерошенными, на некогда гладко выбритом лице проступала небольшая щетина, а взгляд был крайне уставшим.

– Лёша?.. – тихим, почти неслышным выдохом произнёс Павел Фёдорович. Его левая рука потянулась к правой, пальцы нащупали и перевернули на месте заляпанный перстень с потускневшей вставкой. – Господи… Как же ты… а работа?

– Вы… – Алексей застыл на несколько секунд, впервые осознав, как изменился его собственный голос. – Вы должны были получить моё письмо.

– Письмо? – Отец потёр лоб, вспоминая. – Да… Степан как-то говорил, мол, письмецо от тебя есть. Да я ему: «Не к спеху. Коли пустое место в сумке будет – прихвати». Всё-таки два года ждал – и ещё подожду.

Алексей отшатнулся. Его лицо, помертвев, застыло. Лишь через минуту неловкого молчания что-то вырвалось:

– Степан… А кто это?

– Почтальон, – бросил Павел Фёдорович, снова принимаясь за работу. – Степан Игнатьич. Иногда заходит, носит отчёты, газеты, письма, иногда продукты. Без него – как без рук. Это ведь не то, что раньше, когда пудами каждый день возил любой извозчик за хромую копейку… Кстати о деньгах. Ты же работал? И как успехи?

Замешкавшись, юноша вытащил из внутреннего кармана пальто бумажник, аккуратно раскрыл его, пересчитал помятые билеты: четыре «синеньких» и несколько «зелёненьких».

– Да, работал… Только денег… вот…

– Что есть – то есть, – отрезал, не глядя на сына, Павел Фёдорович. – Мне ничего от тебя не надо. Иди в дом. Потом семьей и пообщаемся.

Алексей ещё немного постоял у беседки, вспомнил, как он в детстве считал расстояние от неё до дома своими короткими шагами, а дедушка стоял рядом и объяснял, как отмерять. Вернувшись в реальность, юноша засунул свой бумажник обратно и, развернувшись, направился к крыльцу. Его встретила входная дверь из добротного бруса с аккуратным узором в виде солнца с отходящими от него лучиками. Сначала Алексей хотел постучать, но почти сразу опомнился и приоткрыл её. Первое, что он почувствовал – запах, целый букет запахов древесины, воска и домашней кухни. Впереди, чуть дальше прихожей, на второй этаж уходила вверх широкая лестница. Слева располагалась арка, ведущая в гостиную. Оттуда веяло холодом и пылью. Справа, в глубине коридора, виднелась приоткрытая дверь на кухню. Должно быть, мать, Мария Григорьевна, находилась именно там. Алексей разулся, повесил пальто, прошёл вперёд, заново изучая это место. Отсутствие слуг немного путало сознание, всё вокруг выглядело каким-то другим, брошенным, но отнюдь не чужим. Юноша взялся за дубовый поручень, когда-то отполированный до блеска, сейчас же непривычно холодный, и ступил на первую протоптанную ступень. Поднимался Алексей медленно – пролетающие мимо пылинки задерживали его. Второй этаж представлял собой симметричный коридор налево и направо. Впереди, сразу напротив лестницы, располагалась дверь в библиотеку. В воспоминаниях промелькнула небольшая комната с книжными шкафами, где всегда пахло вечностью и грубым переплетом. Первая дверь слева от библиотеки, приоткрытая, вела в кабинет отца. Через проём виднелись неизменные очертания: дубовый стол с пачкой бумаг на нём, кресло, те же синие обои. Напротив кабинета – спальня родителей, закрытая на ключ; чуть дальше, ближе к окну в конце коридора – ничейная, давно забитая хламом, комната. В правом же крыле одна из ближних комнат была уделена Дмитрию, старшему брату Алексея. Родители писали, что он отправился на службу, да ещё не абы куда, а чуть ли не в царский полк. Напротив неё – комната самого Алексея. Юноша, открывая дверь с еле слышным скрипом, переступил порог своего, законсервированного временем, убежища. Свет солнца, постепенно поднимающегося над лесом, пробиваясь через окно, золотил паркет и освещал пятно выцветших обоев там, где когда-то висела картина. В центре комнаты стояла кровать из темного полированного дерева с невысоким изголовьем, украшенным резьбой. Перед ней – массивный шкаф, у окна – небольшой письменный стол с потрескавшимся учебником по астрономии. Алексей осторожно присел на край кровати, боясь распугать ту тишину, что выжидала его несколько лет. На тумбочке, рядом с кривой свечой, лежала немного выцветшая, небрежно вырванная страница какой-то книги. Он поглядел на неё некоторое время, затем аккуратно взял. Шрифт был мелкий, но он попытался прочесть: «…и под взглядом наблюдающего оживает тишина, призывая из ночи тех, кто отказался от формы. Они не приходят – они проявляются. Их шаги не издают звука, лишь отзываются в душе тех, кто готов оставить после себя утверждение собственного отсутствия. Их ищут, когда пребывают в поисках ответов, а находят, когда уже не могут сформулировать вопрос…»

Глава II

Снизу послышались звуки посуды. На часах: ровно восемь вечера. В это время в семье начинался ужин. Традиции не забыты. Юноша встал с кровати, где провалялся несколько часов, и подошёл к окну. За стеклом гудела полутьма, а само оно неминуемо становилось чёрным зеркалом, в котором отражалось лицо Алексея. Юноша не стал рассматривать себя. Он развернулся, покинул комнату и побрёл к лестнице. Пол скрипел, ворча при каждом его шаге. Алексей, не торопясь, спустился вниз и повернул направо – в арку гостиной. Там было темно и пусто. Большую часть мебели продали, осталось лишь кресло в непродажном состоянии: с торчащими из продавленного сиденья пружинами и кривой ножкой. У стены располагался давно потухший камин, от которого веяло позабытым пеплом. Пройдя дальше, Алексей завернул направо, в столовую. Она находилась в задней части дома и планировка позволяла пройти туда с кухни. Посередине столовой располагался длинный дубовый стол, в конце которого сидел отец, а через несколько мест от него сидела мать Алексея. На потолке висела люстра, освещающая прохладным светом. Вокруг висели портреты дедов и прадедов. Казалось, если бы они стоили хоть какие-то деньги, их количество заметно бы сократилось.

– Сынок, как хорошо, что ты вернулся. Садись за стол, – позвала Мария Григорьевна, но в её голосе не слышалось ни радости, ни гнева. Она сидела, прямая и невозмутимая, в голубом платье – качественном и отнюдь не бедном. Лицо её было с чёткими, холодноватыми чертами: высокими скулами, прямым носом, тонкими губами.

Алексей сел напротив матери, пододвинул тарелку с уже налитым супом к себе.

– Спасибо… – тихо произнёс он, сам не зная, кому.

– Ты такой бледный. В городе, небось, совсем о здоровье не думал. – Мария Григорьевна покачала головой.

Паузу, повисшую после её слов, прервал отец:

– Кстати, о городе. – Он отложил ложку. – Поведай матери об успехах. Где работал?

– На стекольном заводе, – точечно, почти убийственно проговорил Алексей, уставившись в свою тарелку.

– На заводе? – Мария Григорьевна аж подпрыгнула на стуле. – Неужто связей не хватило?

– Что ж… – Павел Фёдорович хмыкнул. – По крайней мере, руку, небось, мозолил? – В его словах прорвалась странная нота не осуждения, а почти зависти. – Всё лучше, чем дурака валять.

– Чем же лучше, если не по статусу? Впрочем… скажи, сынок, принёс ли ты домой свою копейку?

– Принёс немного… заработал. – Юноша скользнул глазами по окружению, думая, на что сменить тему. – А… куда Пётр Семёныч подевался? И его распустили?

– А куда деваться? Денег нет, статус наш… Хотя хороший Пётр Семёныч был человек – неприхотливый, добрый старец. – Отец вытер рот белоснежной салфеткой и выпрямился, продолжив: – Сынок, нашёлся нашей усадьбе покупатель, серьёзный человек. Пора решать.

Алексей понял не сразу. Лишь через секунды смысл слова «покупатель» обрушился на него всей тяжестью.

– Как же так? – Юноша отпрянул от своей тарелки. – Мы ведь не можем дом продать. Мне часть принадлежит… И Диме тоже его доля…

– Успокойся, не спеши… – с необычайно нежной тональностью сказала Мария Григорьевна. – И Дмитрия опросим мы, успеем. К концу лета он должен воротиться. И ты подумай, твою долю мы тебе заплатим.

– А как же дед? Ему не в удовольствие такая сделка будет. Мне точно также. Я здесь вырос. Я не могу память продавать.

Пальцы матери, спокойно лежавшие на столе, внезапно сжались в тугой кулак.

– Ты, сын, думаешь, нам легко? Это же всё из-за отца твоего! – Мария Григорьевна раздражённо откинулась на спинку стула, глядя то на Алексея, то на Павла Фёдоровича. – Ну вспомни хоть… рояль тот самый!

– Ох, Господи, не начинай… Уже лет пять поди прошло! – Отец принялся доедать суп в спешке.

– Вот было ж дело, помнишь, Лёша, когда пришли соседи к нам на праздник и рояль предлагали? Бесплатно, за даром! Продали бы его сейчас – и на год бы монет хватило, и твой милейший Пётр Семёныч с нами, быть может, да остался, и эти стены продавать нужды бы не было! А что ты, Павел, сказал гостям своим тогда? «У нас нет места под рояль»!

Алексей почувствовал, как по спине пробегают мурашки. Он ненавидел эти сцены. В детстве он бы под стол спрятался.

– Сын, снеси покушать старику. – Павел Фёдорович пододвинул лишнюю тарелку супа к Алексею, который, доев, послушно взял её и встал из-за стола.

Пройдя обратно к лестнице, юноша поднимался по ней аккуратно, боясь расплескать суп. В голове проскальзывали воспоминания: Алексей запомнил деда весёлым, жизнерадостным стариком, каким тот представлялся всё детство. Потом старик начал болеть. Много. Дошло до того, что он целыми днями лежал в постели.

На втором этаже Алексей замедлился. Дальше его с братом комнат находилась одна неприметная – дедова. Юноша подошёл к потрескавшейся двери и, протяжно открыв её, прошёл в неузнаваемое место. Комната была маленькой, у стены стояла кровать, старая, металлическая, покосившаяся. Рядом на дряхлой подставке – три зажжённые свечи. Повсюду плыл густой воздух, пропахший болезнями без ноток лекарств. Стены тёмно-зелёного оттенка казались липкими и заплесневевшими, а потолок – особенно низким, давящим на грудь. Рядом с кроватью одиноко стоял стул – на него Алексей и присел.

Фёдор Иванович лежал, укутавшись в одеяло, как зимой. Его исхудалое лицо напоминало череп, обтянутый кожей, на голове оставалось несколько седых волосинок.

– Внучек… – хрипло, с каким-то шипением вырвалось у деда. – Думал… не придёшь…

Алексей боялся заходить раньше, боялся, что тот самый взгляд из детства потух, что старик мог быть в ужасном бреду, что мог вообще не вспомнить его.

– Прости, дедушка, – выдохнул Алексей, – всё как-то…

– Знаю… не оправдывайся… Дай-ка… поесть… – Старик слегка приподнялся, медленно, со слабостью в движениях.

Юноша взял ложку, зачерпнул суп и осторожно поднёс ко рту деда. Тот с усилием разжал губы, сделал глоток.

– Дедушка, ты как? Неужто хуже тебе? А доктор заходил? Что говорил?

– Ох… худо мне живётся… Только… не виноват… никто в этом… Когда-то… доктор заходил… но… что-то там… сказал неважно… Да что мы… обо мне… Лучше ты… скажи… как твоя учёба… А… работа?..

– Всё плохо. Учёбу почти кончил… и… пошёл на завод стекольный, отработал полтора года. Невмоготу работал… уже пожалеть успел… и семье никак не помог.

– Невмоготу… – Дед попытался изобразить улыбку на своём лице. – Это… вся наша жизнь… сейчас… невмоготу… А ты… хоть попробовал… Руками… работал… Это… честно…

Алексей зачерпнул ещё одну ложку и протянул её ко рту старика.

– Дед, там… родители дом продать хотят.

– Знаю, внучек… – Старик проглотил суп, постанывая. – А я… смирился… уже… Что мне… старой рухляди… поделать с этим?.. Вот лежу… и радуюсь… что хоть кормят меня… а то ведь… и отравить могут…

– Не думай так, дед, не надо.

– Ох… ох… внучек… Да чего тут… думать… Моя доля… твоя давно… А родителям твоим… без денег… никудышно… Ты вот… и реши… что со своей частью… сделаешь…

– Я против продажи. Это же родное мне место. Память, детство… – Алексей поднёс ко рту старика очередную ложку.

– Хе-хе… – дед перешёл на болезненный, подкашливающий смех. – Память… детство… молодец… Ты ещё можешь… голос свой подать… Но знай, внучек… чем громче подашь… тем сильнее… стены… содрогнутся… Но ты… держись… коли можешь… Быть может… услышат… поймут…

Юноша остановился, задумался, глядя в пол. Он размышлял, закончились ли родительские споры.

– А там… внизу… опять?.. Опять… ссоры?..

– Да, дед, опять. И про тот чёртов рояль…

– Ох… этот рояль… – Плечи старика содрогнулись от беззвучного кашля. – Мать твоя… всё не забудет… Однако… на неё… не злюсь уже… Ни сил уже… ни желания… Не надо… обид… И ты… силы… береги…

Алексей аккуратно соскрёб с краёв тарелки последние капли бульона. Дед принял последнюю ложку и, скрипя зубами, прибавил:

– Спасибо, внучек… Время уже… позднее… Ты иди… а я… посплю…

Юноша, обдумывая каждое слово, ещё немного посидел в тягостном молчании, затем встал и молча вышел, стараясь притворить дверь как можно тише. Он отнёс тарелку на кухню – родителей там уже не было. Дом затих, погрузившись в своё обыденное состояние, в котором нет места ни поискам, ни вопросам.

Клонило в сон. Алексей лёг на свою кровать – непривычно мягкую и таящую какую-то детскую ласку. Тёплое одеяло согревало не тело, а душу. И так, пытаясь уснуть, он то и дело поглядывал в окно. Там, во тьме ночи вместо пустоты существовало что-то другое. Что-то давно позабытое. Не какой-то предмет, а, скорее, чувство. Столь глубокое и непонятное, что его нельзя описать. И где-то там скрывалось всё: все тайны мироздания, все секреты, вся правда. Этого не могло там не быть. Алексей понял: за свои годы он ещё не увидел того, что искал. Он твёрдо решил скоро попробовать снова – вернуться на поляну и вглядеться туда, где он попытается найти ответы.

Глава III

С того вечера прошло больше недели. Майский день стоял ясный и прохладный. Солнце светило без жара, лёгкий ветерок играл с молодой листвой. Где-то вдали перекликались птицы, и их голоса, такие лёгкие и невесомые, навевали на Алексея не радость, а тяжёлую мысль: вся их жизнь, простая и оттого ужасающая, сводится к бесконечному, беспросветному круговороту – жить, плодиться, исчезать. Ни счастья свободы, ни намёка на смысл. Какое это существование, если живое существо, чьё имя звучит так грациозно – «птица», – все свои дни тратит на потомков, обречённых повторять ту же бессмысленную карусель?

Удар был глухим, отдача прошла по рукам до самых плеч. Следующий – уже точнее. Полено с хрустом развалилось на две части – корявые, неровные, полные какой-то излишней отчуждённости. Алексей взял следующее, такое же сучковатое и непокорное. Замах… Удар. Юноша отбросил щепки, положил топор на траву и, отойдя в сторону, прикоснулся к краю беседки. Под пальцами Алексей ощущал не грубую силу дерева, а нечто иное. Силу рода, но не физическую – духовную, улетучившуюся, как запах от давно остывшего самовара. Здесь, когда внутри беседки ещё стоял столик, они всем семейством пили чай по утрам, дед, бывало, покуривал трубку, и дым табака смешивался с ароматом свежеиспечённого яблочного пирога. Вечерами сюда наведывались Алексей с братом, уже без взрослых, чтобы пошептаться о своём или просто любоваться, как темнеет лес. Дима, бывало, спросит:

– Опять в небо пялишься? Зря теряешь время.

– Не в небо, – поправлял Алексей. – Дальше. А если там…

– Наука всё уже сказала. Нет ничего там, только звёзды эти и темнота. Пошли в шашки сыграем, хоть интересно будет.

– Постой… Представь: там вдалеке… оркестр играет. Но так тихо-тихо, что мы его не слышим. Но если бы услышали…

Брат фыркал в ответ, но Алексей и это понимал, не спорил. Как можно спорить с тем, кто к великому глух отроду?

Сзади, метрах в тридцати, захрустели ветки, послышались уверенные, размеренные шаги. Юноша оглянулся и увидел, как по тропинке шёл невысокий, полноватый мужчина в форменной шинели, с сумкой через плечо. Гость шагал привычно, словно дорога была ему знакома до каждой кочки, и косился на окна усадьбы, проверяя, дома ли хозяева.

– Вы кто?.. К кому вы? – Алексей в недоумении подошёл чуть ближе к незнакомцу.

Тот вздрогнул, удивившись, и, заметив юношу, остановился. Рука незнакомца рванулась к пустой голове – искать фуражку для приветствия, – но, не найдя её, мужчина быстро, по-деловому поклонился. Алексей смог рассмотреть его лицо: кругловатое, с блестящей кожей, выпуклым носом, с короткими чёрными усами и тщательно выбритым подбородком. На вид – лет сорок, вряд ли больше.

– Добрый день. Я ж это… почтовый. Степан Игнатьич Стёжкин. К Павлу Фёдоровичу с бумагами, как всегда. А вы, мил человек, кем будете?

– Я сын его. Алексей, – ответил юноша и опустил глаза, поняв, что лишь зря напугал частого гостя.

– Алексей Павлович! Ба-тюшки… – Степан выпрямился во весь свой небольшой рост. – Так вот вы каков наяву будете! Очень приятно. Вас-то я только понаслышке.

Вдруг Алексей вспомнил про письмо и тут же застыл с приоткрытым ртом, не решаясь произнести спонтанную речь.

– Степан Игнатьевич… – Юноша давился каждым словом. – Скажите… не вы ли письмо моё родителям придержали?

– Ах, Боже! – Вмиг лицо почтальона залилось яркой краской, и он начал рыться в своей сумке трясущейся рукой. Потом достал помятый в уголке конверт и протянул его Алексею. – Каюсь. Виноват я перед вами. Письмо это ваш батюшка велел мне донести без спеху, коли найдётся местечко меж прочей казёнщины…

Алексей схватил письмо. Вскрыл. Небрежно, не обращая ни на что внимание. Оно. То самое, которое он писал в городе, в своей коморке. Сжимая бумагу в руке, Алексей устремился в дом. Почтальон поплёлся за ним, держась на почтительном расстоянии. Дверь открылась массивным, почти грозным, звуком. Зашли они вдвоём. В коридоре, перед лестницей, выжидая их, стоял Павел Фёдорович.

– Какая встреча! Гляжу, вы уже познакомились. – Он улыбнулся почтальону. – Сынок, иди делом займись, только работать не мешай.

Алексей ничего не ответил. Он пробежал мимо отца, почти вскарабкался по лестнице к своей комнате. Дверь поддалась с нажимом. Ввалившись внутрь, он обернулся и налёг плечом, захлопывая её. Дыхание, громкое и прерывистое, постепенно утихало.

* * *

– Здравствуй, Степан! – воскликнул Павел Фёдорович, в какой-то момент удивившись своему же тону. – Ты с новостями?

– Здравствуйте, Павел Фёдорович! Точно так, да по делу, а дело объёмное на сей раз.

– Что ж, я заинтригован. Прошу наверх.

Они поднялись в кабинет. Павел Фёдорович прошёл за стол, достал чернильницу и ручку. Степан, не теряя времени, выложил содержимое своей сумки. Левой рукой он сгрёб в кучу газеты и брошюры, освобождая место, а правой поставил на стол массивную, прошитую папку.

– Из губернского статистического комитета. Тут первичные листы переписи по городу ***, что рядышком. На проверку в большей части.

– Весь город?

– Да почти что весь. Утвердили: на проверку две недели.

Павел Фёдорович открыл папку, перелистал страницы и с невозмутимым лицом заключил:

– Управлюсь, куда деваться. Хотя… да чего мы о делах чиновных? Пойдём-ка чай попьём. Мария как раз стол накрывает, да с пастилой, которую ты в прошлый раз хвалил.

– С большим удовольствием!

Через несколько минут они уже сидели в столовой. Мария Григорьевна, не выражая особых эмоций, расставляла на столе чашки из тонкого фарфора. Хозяин и гость устроились друг напротив друга.

– Ну как дела твои? Как дома? – спросил Павел Фёдорович, разливая заварку по чашкам.

– Уж не жалуюсь. С Прокофьей мне, можно сказать, повезло. Хозяйка – загляденье. Такой хлам в дом притащит, что другим и в голову не придёт, а она из него вещь сделает. Всё, говорит, в хозяйстве сгодится! И накормит – так накормит! Никогда голодным не останешься. А у вас-то как?

– А как у нас? Сынишка, вот, приехал младший. Уже года два его дом наш не видел. – Павел Фёдорович отхлебнул чаю. – Говорит, на заводе стекольном работал.

– А не на том ли заводе, что на улице ***?

– Возможно всякое…

– Ну… труд, как говорится, – дело почётное. А что он… тут..?

Недоговорённый вопрос повис в воздухе под острым, неудобным углом. Мария Григорьевна, до этого стоявшая рядом, удалилась на кухню, откуда вскоре послышался назойливый стук посуды.

– Он «отдыхает». – Павел Фёдорович залпом допил свою чашку чая. Потом, выпрямившись, налил ещё. – Никак… никак его не образумишь.

Павел Фёдорович замолчал, и его левая рука потянулась к правой, к липковатому перстню, закручивая его на пальце до боли.

– Молодость… она своевольная, – почтительно пробормотал Степан. – Это пройдёт.

Повисла пауза, слишком тягучая и затхлая, чтоб её можно было пересидеть. Степан потянулся к тарелке с пастилой, выбрал кусок, долго любовался им и только потом отправил в рот. Жевал неспешно, причмокивая, уставившись в одну точку на скатерти. Затем аккуратно взял чашку, позвякивая ею о блюдце, сделал долгий, шумный, прихлёбывающий глоток. После всего этого, вытерев губы тыльной стороной ладони, он начал уже другим, внезапно бодрым, тоном:

– Вот знаете, Павел Фёдорович, на неделе я таскал письма в западный район. Тайком услышал, что аптекарь тамошний, немец этот, овдовел.

– Какой немец? Их же не счесть. Да и какое до него дело?

– Не помню, честно, их имён и я. – Почтальон сделал ещё один глоток, закусив пастилой. – Но чудное дело: сегодня прочитал в газете, что он на сих днях пропал. Вышел из дому и сгинул. Никто не видел.

– Ладно, Бог с ним. – Павел Фёдорович наконец собрался с мыслями. – Я тут узнать хотел у тебя, не слыхал ли ты в почте ничего про Грачёва?

– Про Грачёва? – насторожился Степан. – Помнится, одно из его писем через мои руки проходило… Вы знакомы?

– Знакомы… Не друг – будущий покупатель… усадьбы этой. – Павел Фёдорович вздохнул про себя. – Имение большое, содержание дорожает, доходы… ну сам понимаешь, нынче не те времена… Продажа – теперь лишь вопрос времени. Вот и присматриваюсь к серьёзным людям. Если Грачёв действительно солидный человек – почему бы и нет?

– Вам виднее, конечно… Насчёт Грачёва я в городе поспрашиваю.

– Спасибо, Степан. Без тебя – как без рук, ей-богу!

Прошло так несколько часов. Чай был окончен, дела обсуждены. За окнами поднялся ветер. Он очищал вечерний лес от дневной суеты, будоражил приунывшие деревья и гнал потемневшие облака. Степан уже стоял в прихожей, надевая шинель.

– Мне пора, Павел Фёдорович. Засиделся я у вас… Спасибо за беседу и угощение.

– Не благодари, Степан. – Хозяин дома, не дожидаясь просьбы, достал из кармана полтинник и сунул его в руку почтальона. – Бери, не спорь. Знаю, у тебя с извозчиками вечная история.

Степан с лёгким смущением, но без возражений, плотно сжал монету в кулаке.

– Очень признателен вам. До встречи.

– С Богом, дружище. – Павел Фёдорович закрыл за гостем дверь и ещё долго стоял перед ней, о чём-то размышляя.