Читать книгу: «Руки»

Глава 1.

Музыка прекратилась, иссяк запас силы мелодии. Говоря простым языком, что-то погибло. Дорогой марки конфету закончили поедать, от нее остался лишь фантик, осталась лишь тишина. Жизнь вытекла из серого и хрупкого сосуда густой мерзкой жижей.

Или, может быть, это был не сосуд, а глубокая черная яма, в которой кто-то сидел на корточках, задрав голову вверх, и пристально за тобой наблюдал. Кто-то, кто видел тебя, кто владел твоей возможностью видеть. Вырезав твои глаза, маньяк вставил их в свои пустые глазницы, годами пылившиеся без хозяев. Он забрал себе самое ценное, что у тебя было. Он хищник, ты жертва. Но он не просто животное, он зверь с отклонениями, он паразитировал на своем превосходстве перед тобой. Ему доставляло удовольствие не только устранять собственный голод, не только возвращать себе свои органы, как он это сделал с глазами, ему нравилось просто причинять тебе боль. Красивой мелодией он просто дразнил твою психику, будто иглой колол нерв изнутри. Он готовил тебя к чему-то еще больше жесткому, фаршировал тебя, как ягненка, пережеванной пищей.

Я нахожусь в кромешная тьме, я и есть тьма. Он где-то здесь, совсем рядом. Нельзя забываться, как бы легко это ни было. Может быть, прямо сейчас он вонзит в мою спину свой ржавый холодный нож. Время предательски его прячет, бессовестно прикрывает. Где-то впереди, шагах в ста от меня, шипит кислота. Она безвозвратно растворяет часы моей жизни, как могла бы, к примеру, растворить белки моих глаз.

Нет, здесь ничего нет. Мозг меняет стратегию. Идет от обратного, удаляет полностью целый мир, ведь без возможности его видеть, доказать, что он вообще есть, не получится. Здесь никого нет.

Я тут один. Я тут один, потому что обратное не могу доказать. У меня нет ощущений, мне ни приятно, ни неприятно. У меня нет ничего, я и есть пустота, буквально. Я орган, скрытый толстой кожей хозяина. Я часть чего-то, не автономен; я что-то вроде желудка или, может быть, печени. Я выполняю свои функции и не могу их не выполнять. Если мой хозяин сделает что-то неправильно, я стану работать для него хуже. Если он засорит свой организм, я останусь все тем же безропотным слугой своего короля. Тонущим я начну умирать в безысходности. Черная жижа окутает все мое тело, но прежде, чем погрузиться в нее до конца, я разомкну свои похолодевшие губы и дрожащим голосом из последних сил прошепчу, что не имел права быть никем, кроме жертвы.

Пришел в себя, будто в час ночи с меня сбросили одеяло. Выстрелом из ружья вылетел из кошмара, бросившись в бездну с кровати. Я падал или тонул. Это не вакуум, нет, и не воздух - склизкое, холодное вещество. Дна в этом омуте не было, но я был им схвачен. Он все же разжал свою жирную руку какое-то время спустя. После этого жижа кончилась, я полетел вниз. Охотники бросились на меня сзади, бросили на меня сеть. Я стал обездвижен, упал. Медленным шагом ко мне двигались два крупных мужчины. В глазах двоится, мир панично трещит. Я вижу, как колотится мое сердце, как к моему лицу праздно шагают две пары железных сапог. Они тяжелые, от мужчин пахнет пивом и потом. У них ружья и топоры. У них оскал волка и медвежьи тела.

Охотники. Браконьеры. Люди.

Я дернулся и ударился обо что-то. Чем-то. Что-то болело, вроде бы. Звон в ушах, весь мир будто колеблется. Нет, не мир - пустота, частью которой я стал по чужой воле. Никто меня ни о чем не спросил.

Я завершил игру и меня отключили. Я выполнил свою роль и меня спрятали в шкаф. Это бесконечный простор для всех тех, кто в жизни больше не нужен. И я точно здесь не один. Либо же, я самый первый, кого наградили стекающей с губ ледяной смертью. Стою на коленях, смотрю вверх на того, кто ее на меня льет. Я не вижу своего палача, стону от ссадин на теле и боли в лице, покорно принимая грязные муки.

Это место - не шкаф, оно хуже. Не важно, что это. Ничего не важно. Меня никто не донимает сейчас, я в безопасности. Не важно, что у меня нету глаз. Это цена. Но за что?

Ни важна ни одна мысль. Попытки противиться не несут смысла. Я не владею своей судьбой до конца. Здесь все делается за меня. Жестокий зверь - кукловод, я марионетка. Жестокий зверь мордой катает по земле мое мертвое тело. Я помню эти стуки головою о землю. Они были заменой стукам моего отказавшего сердца.

Оно отказалось. Я чувствую холод. Или я себе его выдумал. Меня трясет. Где я? Если я зарыт под землей, значит мне должно быть тепло от приближения к распаленному муками божеству. О, это ядро - второе солнце. Падший ангел, отвергнутый своим братом. Он остывает, ибо он больше не заслуживает ничьего уважения. Он совершил страшный проступок. Он остывает, вот что самое главное. Это значит, что я действительно могу быть под землей.

Я могу быть в аду. Там не обязательно жарко, там будут убивать чем угодно, в том числе и контрастом. Ледяной душ, потом засунут в котел. Закинут в отсыревший чулан на несколько суток, а потом вынудят бродить босиком под палящим солнцем пустыни. Стоять на гвоздях, бежать по обжигающему песку, спускаться вниз в узком туннеле по лестнице с лезвиями вместо ступеней. Топором по пальцам и мед на лицо. Голову успокоит мелодия, а потом годами я не услышу ни звука. Тишина выворачивает меня наизнанку, меня сильно тошнит. Я уже выспался, дайте проснуться. Почему здесь никого?

Она продолжалась. Ком чудовищной черноты нарастал, набирал скорость, приближался, как смерть. И мне она стала понятнее от того. Будучи живым смерть невозможно представить, но в моем состоянии... да и жив ли я... Нет, беспроглядная мгла - лишь вступление. Когда темнота в темноте для тебя станет не чем-то единым, когда ты научишься различать черный цвет от черного цвета, тогда ты и упадешь на колени, тогда ты и прольешь горячие слезы на свои грешные руки. Со сложенными ладонями будешь молиться за свое спасение всем богам, и боги, в которых ты никогда и не верил, будут по очереди плевать на тебя с вершин своих незыблемых гор, и это будет самым простым из всех возможных для тебя наказаний.

Двигаться было страшно. Я и не хотел двигаться. Я не хотел снова обо что-нибудь ударяться. Кто знает, что здесь висит. Кто. Дюжина железных мечей, десять повешенных за ноги трупов. Тут могут и картины висеть. Как много картин я успел увидеть за свою жизнь? Это могут быть гигантские коридоры старинного замка. Ночь. Идешь по ним с потушенным факелом. Забыл, забыл его зажечь по своей непростительной глупости. Забыл, вот растеряха, прихватить с собой свое тело, чтобы держать на поводке и вести за собой напуганным псом кому-то нужную жизнь. Без всего этого я не больше, чем пресный призрак.

Кто мог нарушить идиллию злого спектакля, если не сам его сценарист? Со стороны, куда я смотрел, послышался слабый шум, будто игравший ранее человек убирал свой инструмент в предназначенную для него сумку. Определить расстояние до него было трудно. Я будто бы не спал пару суток, от чего трудной для меня становилась реализация любого из своих редких желаний. Захотелось увидеть цвет инструмента, цвет упаковки, цвет лица исполнителя. Я попытался прищуриться, но испытал не самые приятные ощущения, на что можно было рассчитывать и что лучше вообще не пытаться представить.

Комната оказалась огромной, ибо хлопок дверью я услышал примерно в ста метрах. Хотелось верить, что теперь я здесь точно один. За моей спиной ехидно улыбнулись сотни таких же мертвых существ. Что должно произойти дальше?

Послышался новый звук. Уже с другой стороны. Игра на скрипке сменилась игрой на маленьком ксилофоне. Медленными ударами ноты на одну то повышались, то понижались. До смерти оголодавшую кошку кормили навозом - вот с чем можно было сравнить мое положение. И я с наслаждением чавкал, упиваясь подаренной мне благодатью, ведь лучше слышать хоть что-то, чем совсем-совсем ничего. Что угодно лучше чем ничего. И ты прекратишь спорить с этим, лишь когда окажешься на моем месте. А ты окажешься, о наивный читатель. Поверь мне, во имя движения к четко поставленной цели твое сознание будут мять тысячи раз, каждый раз придавая ему новую форму, создавая из него нужный объект. Ты будешь ставить свое детство выше всего остального, если потребуется, ты будешь несчастен, если потребуется, ты будешь желать завоевать всю планету, если так будет нужно. И нельзя доказать, что где-то на этом свете не хранятся все записи с досконально выверенной информацией о том, что, кому и когда будет нужно.

Ксилофон все еще издавал звуки. Несуществующий исполнитель и не пытался развлечь нас, он играл для себя, а мы слышали его совершенно случайно. Мы не критика, мы наблюдение. Молчание, экзистенция пацифизма. Нам не нужно проблем, мы не скажем, что игра на ксилофоне ужасна. Нас все устраивает. Нам не нужно проблем. Нет, я не слышал никакой музыки.

Я думаю, что на скрипке играла темноволосая девушка, а на ксилофоне - мужчина, может быть, рыжий. Такие образы строит мое воображение, основываясь лишь на их исполнении. Мне предоставлена лишь темнота, как я делаю из нее образы? Как я мыслю, будучи мертвым? Почему эта дрянь не кончается, почему задаются вопросы? Скорее всего, сейчас короткими палочками по металлическим пластинам разных цветов бьет ребенок возрастом пяти или, может, шести лет. У него густая рыжая борода и очки с красными стеклами. Что служит материалом для воссоздания этой внешности в моей голове? Голове? ВЕДЬ Я НАХУЙ НЕ СУЩЕСТВУЮ.

Я не слышал музыки, мне отрезали уши. Вероятность, что за инструментом сидит какая-нибудь старушка или какой-нибудь дряхлый старик тоже не нулевая. Инопланетный пришелец тоже мог бы издавать похожие звуки. У него пять костей могут торчать из груди, и ими он, поочередно, может быть, стучит по стволам железных деревьев не нашей планеты. А его голова? Вместо глаз две непроглядные бездны, а рот зашит розовой нитью. Да, а седые жидкие волосы украшает детский бантик в горошек. И зовут ее, например...

Музыка прекратилась. Я чуть не оглох. Перед глазами стали мельтешить искры, хоть я так и не привык к темноте. Я решил сесть, хоть и рисковал удариться обо что-нибудь. Любым действием рисковал всем. Пол был холодным. Я оперся на него своими ладонями, отогнувшись назад. Вот бы сейчас, вот бы прямо сейчас в эту комнату зашел повар в белых одеждах и поставил передо мной поднос с любым из возможных десертов. Меня так тянет на сладкое, что я готов убить за него. Может быть, прямо сейчас я являюсь чьим-то десертом, находясь в этом безграничном шкафу; в холодильнике, заполненном кусками мертвых тел. Таких же, как я.

И мои руки лежали на холодном полу. И я их, конечно, не чувствовал. Все потому, что все мое внимание было обращено на непробиваемую темноту. Ужас, столь сильный, что легко мог превратиться в монструозного мясника с тесаком, или выдать из-под себя бойкую ведьмочку лет шестидесяти пяти с кривыми зубами... Только бы не отец.

Я отвлекаюсь, чтобы не думать о том, как меня изуродовали. Смысла в моих мыслях не было никакого. Как и в этой, в этой глупой констатации факта. Я могу предполагать и задавать себе сколько угодно вопросов, пока не умру. И даже после того, как умру. Исходя из этой очевидной истины, я перестал. Перестал задавать себе тупые вопросы? Вследствие этого, действия и прекратились. Работа моего мозга остановилась, музыки новой не появилось, дверью не стали стучать, а я продолжал не чувствовать своих рук и холодного пола, параллельно опасаясь объяснить отсутствие этих чувств незванно пришедшей бесформенной смертью. Глупо, но стоит признать, что она никогда не приходит, ведь уходить ей бессмысленно.

Но руки мои все еще были на холодном полу, вот в чем загвоздка. Обезопасив себя отключением мозга я не смог отключить в себе жизнь. Проклятая дрянь! И может только сильнейший, только слабейший, грязнейший и самый отчаявшийся. Пойти на убийство может лишь сломанный, может лишь уже не живой. Кем-то уже раньше убитый.

Правую мою руку задела скользкая рыба. Это значит, что я под водой. И вместо холодного пола под моими руками оказывается мокрый песок. Я нащупываю в нем что-то. Морские звезды. Наверное, они ядовитые. Если так, значит яд уже проникает в меня, уже ползет по моему мерзкому телу мелкой ящеркой, отравляя мне вены, приближая мою откусанную хищником голову к его желудочной кислоте. Она переварит меня, она уничтожит мою оболочку, но что будет дальше, что будет, когда голая птица покинет еще теплую клетку?

Я почувствовал птичьи когти макушкой. Мне на голову села ворона. Значит, я на земле. Мозг, пытаясь выстроить логическую цепочку, отрезал мне руки, чтобы я не мог задаться вопросом о холодном полу. Сжег их, не оставляя возможности сомневаться в очередной истине. Будь я своим мозгом, будь у меня такая возможность, я бы сжег всего себя самого. Я на земле, я не под водой, я могу быть в подвале. Никто не запретит засунуть птицу в подвал, как и засунуть мне руку в птицу. Кстати, она обосралась мне на голову и белое говно теперь течет по моим волосам. Я попытался представить запах птичьего помета, но, кажется, слишком редко его ощущал. Представить запах человеческого или животного удалось без проблем. Я стал верить, будто теперь по мне течет горячий понос, капая прямо на землю, прямо на пол, прямо на мокрый песок.

Неприятно. Я не хочу, чтобы говно существовало. Я бы хотел, чтобы мои руки существовали, но так, чтобы они не оказались орудием хищника.

У меня очень много свободного времени, которое я и представить не могу, как и на что можно потратить. Нужно ли мне его тратить, если я уже привык жить так, как живу? Живу ли я - бесполезный вопрос, как и любой вопрос, что я мог бы задать, что я и задаю. Моя главная цель - существовать, и ничего мне не мешает ей следовать. Когда придет хищник, когда метеорит свалится на планету, когда все материки затопит водой, тогда я и стану думать о том, как сделать свое существование лучше, но сейчас, как мне кажется, оно уже неоспоримо прекрасно. И никто не сможет с этим не согласиться, ведь рядом со мной никого нет, нет и меня.

И не будет, надеюсь. Я имею ввиду, никого рядом со мной. Я бы хотел жить так всегда. Темнота - мой теплый дом, мое самое любимое место. Она съела мой голод, пережевала все другие потребности, благодаря ей я свободен. У меня здесь нет страхов или сомнений. Это место лишено ужасных вещей, коими насыщена жизнь. Это место лишено любого намека на жизнь, отчего мне здесь до ужаса плохо.