Читать книгу: «Чудовище»

Глава 1

Был ли в вашей жизни момент, когда она казалась идеальной? Вы не осознавали этого и принимали всё как должное. У меня такой момент был. А потом… всё рухнуло.

Моя подруга Лина называет меня легкомысленной. Она считает, что у меня нет проблем, кроме выбора новой одежды и вечно заканчивающейся туши для ресниц. Но я не виновата, что не знаю другой жизни. Я единственная наследница крупнейшей консалтинговой компании, которой владеют мои родители. Кстати, мои родители — та ещё идеальная парочка. Любят друг друга как в первый день и каждый год в свою годовщину уезжают на острова, наконец давая мне вздохнуть свободно.

Я учусь в одном из лучших университетов нашей столицы, встречаюсь с завидным женихом и особенно не думаю о будущем. Да, у меня такое ощущение, будто мне принадлежит весь мир, и мне не нужно ни о чём переживать, но разве это плохо? Я не считаю себя глупой, учусь не сказать, чтобы ужасно, не пропускаю пары и не кичусь богатством родителей. Да, меня порой раздражает их чрезмерная опека и мой водитель (он же телохранитель) Дэн, которого они приставили ко мне как верного пса — не отходит ни на шаг. Но в целом я примерная дочь и не доставляю лишних хлопот.

Заставляет меня думать обо всём этом моя подруга Лина, которая вечно опаздывает и постоянно ноет: мол, будь у неё водитель, она бы тоже не опаздывала. Пока я жду её в нашем любимом кафе, где мы всегда сидим после пар, у меня как раз и находится время подумать. Лина говорит, что размышлять полезно. Всегда найдёт себе оправдание. Та ещё заноза в моей жизни.

Вот и сегодня я сижу в кафе и жду её уже сорок минут. Надо сказать, день сегодня выдался идеальный, по-настоящему весенний. Я сижу на веранде. Весна только началась, а впереди лето, которое я очень жду. Мы с моим женихом впервые поедем отдыхать вместе. До сих пор родители были против. Я уже говорила, что их опека порой сильно утомляет? Месяц назад мне исполнился двадцать один, и единственное, о чём я попросила, — отпустить меня за границу одну. Моя мечта — много путешествовать без нянек и сопровождающих. Я уже достаточно взрослая, пусть не вполне самодостаточная, но и к этому собираюсь прийти. Но, конечно, это было слишком для них, и они согласились только при условии, что я поеду с Алексом.

Алекс — сын партнёров моих родителей. Они ведут несколько совместных проектов, дружат с молодости, и я не помню жизни без Алекса. Лина говорит, что это не любовь, а привычка. Возможно, но меня всё устраивает. К тому же мне не с кем сравнивать: в моей жизни был только Алекс, и никто не мог подойти ко мне ближе, чем на метр. Либо Алекс, либо Дэн рядом — таково условие моих родителей.

Меня ждёт по-настоящему идеальный месяц. Мои родители, как я уже говорила, до сих пор без ума друг от друга, и каждый год на свою годовщину они улетают путешествовать, а я целый месяц почти свободна (не считая душного Дэна). Но сегодня случилось немыслимое: Дэну пришлось срочно уехать загород к своим родителям. Ему позвонили и сообщили, что его матери стало плохо, и он наспех уехал. Он просил дождаться его и никуда не уезжать без него, тем более на такси. Разве можно воспользоваться такси? Ни в коем случае! Теперь вы понимаете уровень опеки моих родителей? Я понимаю, я их единственное сокровище, но мне всё больше хочется вырваться из этой клетки. Так что перспектива выйти замуж через год за Алекса мне кажется не такой уж ужасной. Он хотя бы не такой контролирующий, хоть и жутко ревнивый.

В общем, свой идеальный месяц без родителей я думаю начать с подруги, продолжить в торговом центре и купить кучу одежды, которую надену всего один раз, а после мы будем кататься с Алексом по ночному городу, целоваться до утра в машине и встречать рассвет. Под утро я тихо проберусь домой, на меня осуждающе посмотрит охрана дома, горничные и Дэн, потому что телефон я отключу, сказав, что буду с Алексом.

Лины нет уже пятьдесят минут. Я допила свой латте с корицей и уже начинаю скучать. Не выдержав, набираю номер подруги:

— Ты сегодня побила свой рекорд, подруга. Ты где?

— Прости, Анж. Я застряла в пробке. Может, встретимся в торговом центре?

— М-м-м… ну, хорошо. Только я сегодня без Дэна.

— Правда? Такое бывает? Сегодня снег пойдёт? — я услышала, как она ухмыльнулась.

— И не говори, сама в шоке. Тогда я сяду в такси. Встречаемся в нашем месте.

— Такси? Ты серьёзно? — Лина засмеялась в голос. — Ты и такси. Я хочу на это посмотреть. Может, увидим дни, как ты едешь в автобусе? Устроить тебе экскурсию?

— Напомни, почему я с тобой дружу? Ты просто ужасная подруга. — я улыбнулась. Люблю её за то, что говорит, что думает, и не боится меня обидеть, как это делают все остальные.

— Нет-нет, я лучшая. Я тоже тебя люблю, дорогая. Давай, чао. Увидимся через полчаса. У меня, кстати, есть шикарная новость.

— Ты всегда так делаешь! Зачем говорить заранее, если не собираешься говорить сразу?

— Привыкай, детка, не всё всегда получается сразу и без усилий.

— Устала слушать твои поучения. Пока-пока.

Ну, она и заноза. Мы дружим с первого курса, и многие не понимают, на чём мы сошлись. Но она как свежий глоток воздуха в этой духоте. Очень прямолинейная, простая и весёлая. В моей жизни, в которой всё идеально, запланировано и контролируемо, она помогает мне выжить.

Я расплачиваюсь за кофе и иду к стоянке университета, где всегда стоят свободные такси. Сегодня на удивление нет ни одной жёлтой машины. Странно. Я оглядываюсь по сторонам и уже думаю зайти в приложение и заказать Uber, как буквально в метре от меня останавливается такси. О, удача!

Я пытаюсь сесть на заднее сиденье, думая о том, что зря надела эту узкую юбку до колен. Как же неудобно садиться в низкое такси! Непривычно после высокого внедорожника Дэна. Полностью увлечённая процессом, я не смотрю на водителя и даже не здороваюсь с ним — очень невежливо получилось. Приходится приподнять юбку выше, чтобы суметь забраться в такси. Я захлопываю дверь, неловко поправляю юбку и наконец решаюсь поздороваться с водителем:

— Добрый день! До торгового центра «Моррос».

Водитель молчит. Странно. Может, они все такие? Я думала, это я невежливая. Отворачиваюсь к окну и разглядываю красивый город: на деревьях начинают появляться листья, где-то ещё не опали цветы.

— Погода прекрасная сегодня, — решаюсь заговорить снова. Не знаю, зачем. Наверное, от скуки или мне не хватает просто общения с людьми.

Он молчит. Начинаю разглядывать его. Мужчина выглядит мрачно. Рука на руле напряжена. На нём коричневая потёртая куртка и чёрные джинсы. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на лицо, но вижу только глаза. Серые или голубые — точно не разобрать. Взгляд жёсткий, между бровей образовалась складка. Спускаюсь ниже и понимаю, что половину лица прикрывает чёрный шарф. Видны только глаза. Как-то странно. У него аллергия? Он чем-то болен?

Очень загадочный тип.

Решаю больше не разговаривать. В конце концов, до торгового центра двадцать минут езды. Могу посидеть и в тишине.

Минут через десять машина сворачивает на трассу. Я не понимаю. Торговый центр находится в центре города, нам не нужна трасса.

— Кажется, вы повернули не в том направлении. Мне нужно в торговый центр «Моррос».

Опять молчание. Я не понимаю, что происходит. Хочу задать ещё какой-то вопрос, но не успеваю, потому что в этот момент двери такси с щелчком блокируются — и все мои вопросы в эту секунду отпадают.

Глава 2

Я дернула ручку раз, другой — бесполезно. Пластик предательски скользил под пальцами.

— Эй! — мой голос прозвучал пискляво. — Откройте, пожалуйста. Вы, наверное, не поняли. Мне в торговый центр. «Моррос». Это в центре. А это, — я обвела рукой мелькающие за окном деревья, — явно не центр.

Водитель молчал. Его руки на руле выглядели напряженными, но он даже не повернул головы. Половина лица скрыта черным шарфом, видны только глаза. Серые. Или голубые. Или мне сейчас вообще всё равно, какого они цвета.

— Слушайте, — я подалась вперед, — я очень богатая девушка. Мои родители заплатят любые деньги. Ну, в разумных пределах, конечно, — поправилась я, вспомнив, как отец учил торговаться на любых переговорах. — Давайте так: вы меня отпускаете, я звоню папе, и он переводит вам… ну… десять тысяч евро? Это же отличные деньги за такую короткую поездку.

Тишина. Только шуршание шин по асфальту и мое собственное сбитое дыхание.

— Двадцать, — повысила я ставку. — Двадцать тысяч евро. Это же целая машина! Ну, почти. Вы сможете купить новую, если эта вам надоела. Или шарф покрасивее. Простите, это было грубо. Я не о том. Просто…

Машина резко свернула направо, и мой живот ухнул вниз. Торговый центр остался где-то далеко позади, а мы, судя по всему, удалялись загород. Как же жаль, что я так и не научилась водить — папа всегда говорил: «Зачем тебе? У тебя есть Дэн». Да, Дэн. Который сейчас у матери, а я здесь, в такси с молчаливым типом в шарфе, и понятия не имею, где мы находимся.

Я даже не понимала, в каком направлении от города мы движемся. Север, юг, запад — для меня это были просто слова из учебника географии, который я пролистала на первом курсе и благополучно забыла. Город я знала только по маршруту «дом — университет — кафе — торговый центр». Всё, что за пределами этого квадрата, существовало для меня примерно на уровне мифической страны под названием «там, куда уезжает Дэн по выходным».

Я попыталась запомнить повороты, но после третьего поняла, что это безнадежно. Дорога петляла, деревья за окном сливались в одно серо-зеленое пятно, а в голове была только одна внятная мысль: «Лина меня убьет. Если, конечно, я выживу. Она будет орать на моих похоронах: “Я же говорила тебе, не садись в случайные такси!” И будет права. В который раз».

Я вздохнула и откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как паника медленно, но верно начинает вытеснять всякую надежду на то, что это просто очень творческий способ сократить путь.

— Слушайте, это не смешно! — голос сорвался на фальцет. — Я серьезно! Вы знаете, кто мой отец? Серхио Белинский. «Белинский Консалтинг». Вы слышали о такой компании? Наверняка слышали. Все о ней слышали. Так вот, если со мной что-то случится, он вас… ну, вы сами понимаете. Он найдет. У него связи. И Дэн найдет. Дэн — это мой водитель. Он, кстати, здоровенный тип с красным поясом по дзюдо и очень злым лицом.

Мои слова повисли в воздухе, не встретив никакой реакции. Водитель даже не моргнул. Я вцепилась в сумку, нащупала телефон, но вытащить не решилась. Вдруг он заметит? Вдруг это его спровоцирует?

— Ладно, — сказала я, стараясь придать голосу твердости. — Давайте по-другому. Чего вы хотите? Деньги? Я уже предложила. Может, вы хотите встретиться с моим отцом? Организовать встречу? Может вам нужна хорошая работа? Связи? Мой отец - очень занятой человек, но ради меня… ну, может, и найдет время. Хотя он сейчас в отпуске, но я уверена…

Машина набрала скорость. За окном мелькали столбы, деревья, серые здания пригорода. Я не узнавала дорогу.

— Я сейчас заплАчу, — предупредила я. — Серьезно. Я очень громко плачу. И очень противно. Вы же не хотите провести всю дорогу с рыдающей девушкой в салоне? Это же некомфортно. И вообще, если вы на самом деле водитель такси, у вас, наверное, рейтинг в приложении упадет. Я поставлю вам одну звезду. Черт, я когда неврничаю начинаю нести ерунду. Какой еще водитель такси?!

Он свернул на проселочную дорогу. Дома кончились, за окном потянулись поля, потом лес. Паника накрыла меня с головой, и я вдруг начала говорить то, о чем минуту назад даже не думала:

— Знаете, а я ведь сегодня без Дэна. Впервые за… я даже не помню сколько. И подруга опоздала. Всегда, ну почему она вечно опаздывает? Вот если бы она не опаздывала, я бы не села в это такси. И вообще, я хотела заказать Uber, но машины стояли у университета, и я подумала: «Какая удача!». Удача, да. Удача с большой буквы.

Голос дрожал. Я сцепила пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Послушайте, — я попробовала в последний раз. — Я могу позвонить своему жениху. Он приедет, поговорит с вами. Алекс, может, и вспыльчивый, но он умеет договариваться. Или… или я сейчас отдам вам всё, что есть в сумке. Там новый айфон, между прочим, и кредитка без лимита. Берите. Правда, без ПИН-кода она бесполезна, но ПИН-код я могу сказать. Если вы меня отпустите. Честное слово.

Рука сама потянулась к замку сумки, но я почему-то остановилась. Мне вдруг показалось, что это глупая идея и он точно не согласится, но что ему нужно? Мне нужен план.

— Молчите, да? — я откинулась на спинку сиденья и почувствовала, как истерика перетекает в странное, почти пьяное оцепенение. — Ну и молчите. Я тоже могу молчать. Я вообще мастер молчать. Меня Лина называет королевой пассивной агрессии. Хотите, продемонстрирую?

Я замолчала и уставилась в окно. Прошла минута. Две. Пять. Тишина стала невыносимой. Я не выдержала первой:

— Это невозможно! Вы хоть имя свое можете сказать? Или мне вас называть «Таинственный Молчун»? Очень по-испански звучит. El Silencioso. Мы могли бы продавать права на экранизацию. «Девушка и таинственный таксист». Фильм ужасов, наверное. Или мелодрама? Сейчас посмотрим, чем всё закончится, тогда и определимся с жанром.

Я нервно рассмеялась. Смех получился какой-то не свой. Водитель бросил взгляд в зеркало заднего вида. Мне показалось, или в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение?

— О, вы смотрите! — обрадовалась я. — Значит, вы всё-таки живой. А то я уже начала сомневаться. Может, вы робот? Или призрак? Такси-призрак? Я слышала такие истории. Сейчас ночь, мы едем по лесу, а потом вы исчезаете, а я остаюсь одна посреди… хотя сейчас день. И это не лес. И мы не в фильме ужасов. Я просто еду непонятно куда с молчаливым мужчиной в шарфе. Ничего особенного. Совершенно нормальный вторник.

Я снова рассмеялась. И вдруг поняла, что смеюсь не потому, что мне весело, а потому, что если я остановлюсь — разревусь. Разревусь так, что меня будет не остановить. А плакать перед этим молчаливым типом — последнее дело. Не знаю почему, но мне казалось, что слезы станут моим поражением.

— Знаете, что, — я выпрямилась на сиденье и поправила юбку, которая задралась выше колена. — Я передумала бояться. В конце концов, я наследница многомиллионной компании. Я умею вести переговоры. Правда, обычно мы обсуждаем контракты на поставку оборудования, а не условия моего освобождения, но принцип тот же. Так что давайте: называйте вашу цену. Только быстро, у меня через полчаса встреча с подругой, и она, если я опоздаю, будет надо мной смеяться до конца жизни. А я этого не переживу. Серьезно. Лучше похищение, чем насмешки Лины. Вы даже не представляете, какой она может быть язвительной.

Я замолчала, ожидая реакции. Ничего. Тишина. Только шум мотора и мои собственные мысли, которые метались в голове, как испуганные бабочки.

— Понятно, хотя нет ничего не понятно, — констатировала я. — Но раз вы решили молчать, я тоже умею молчать. Вот увидите.

Я скрестила руки на груди, демонстративно отвернулась к окну и приготовилась к длительному молчанию. Молчание длилось ровно сорок семь секунд. Я считала.

— Куда мы едем? — спросила я, снова нарушив тишину. — Ну, правда. Мне же интересно. Если вы собираетесь меня убить, скажите сразу, чтобы я успела попрощаться с близкими мысленно. Если хотите выкуп — назовите сумму. Если вам просто скучно, и вы решили покатать девушку по загородным трассам, чтобы поднять себе настроение, — я могу предложить более интересный маршрут. Лина рассказывала об одном местечке с видом на озеро. Очень романтично. Только Алексу не говорите, а то он приревнует.

Я снова попыталась заглянуть в лицо водителя, но шарф скрывал всё, кроме глаз. И эти глаза смотрели на дорогу с таким видом, будто меня не существовало.

— Ладно, — вздохнула я, откидываясь на спинку. — Играем в молчанку. Я готова. Я вообще очень терпеливая. Меня Лина называет… хотя что она там называет, неважно. Суть в том, что я могу ждать. Я каждый день жду, пока она опоздает на сорок минут. Это вырабатывает характер. И терпение. И чувство юмора. Потому что если не смеяться, то хочется плакать. А плакать, как я уже говорила, я сегодня не планировала. У меня тушь новая. Водостойкая, конечно, но всё равно. Не хочется портить макияж.

Я вытащила из сумки зеркальце и демонстративно поправила ресницы. Водитель бросил еще один взгляд в зеркало. Кажется, теперь в его глазах точно было раздражение.

— Что? — спросила я невинным голосом. — Я же не могу ехать в торговый центр с размазанной тушью. Это было бы неприлично. Даже если этот торговый центр мы, судя по всему, никогда не увидим.

Машина еще раз свернула. Я перестала считать повороты, перестала запоминать дорогу — всё равно уже не имело значения. Мы ехали около получаса, когда я заметила впереди заправку. Обычная придорожная заправка с желтой вывеской и парой грузовиков на стоянке.

Я почему-то обрадовалась. Заправка — это люди. Это возможность. Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь про бензин и перекур, как водитель внезапно нажал на тормоз.

Так резко, что меня бросило вперед. Сумка полетела на пол, зеркальце выскользнуло из рук и с тихим звоном разбилось где-то под ногами. Я не успела даже вскрикнуть — только выдохнула, больно ударившись головой о переднее сиденье.

— Вы с ума сошли? — выдохнула я, пытаясь отдышаться. — Я же могла…

Я не договорила. Потому что в следующую секунду обе задние двери распахнулись одновременно.

Я дернулась в сторону, но не успела даже повернуть головы. Кто-то тяжелый и быстрый скользнул на сиденье рядом со мной. Я почувствовала запах кожи и табака, почувствовала, как сиденье прогнулось под весом чужого тела. В ту же секунду передняя пассажирская дверь открылась, и еще один мужчина — такой же крупный, в черном — занял место рядом с водителем.

Я пыталась разглядеть их лица, но всё происходило слишком быстро. Мои глаза не успевали фокусироваться. Тени. Темная одежда. Быстрые движения.

— Что вы… — начала я, и в тот же миг чья-то рука легла мне на затылок. Пальцы были жесткими, холодными, пахло чем-то химическим, резким.

Я попыталась вывернуться, но меня держали крепко. Перед глазами мелькнул белый платок — квадратный, сложенный треугольником. Я задергалась, забилась, но вторая рука прижала меня к спинке сиденья, не давая пошевелиться.

— Что это… — прохрипела я, чувствуя, как платок закрывает рот, нос, врезается в щеки.

Воздух исчез. Вернее, обычный воздух исчез, а вместо него пришло что-то сладкое, приторное, обволакивающее. Легкие обожгло. Голова стала тяжелой, будто налилась свинцом.

Я еще успела подумать, что это ужасно несправедливо — я только что хвасталась своей новой тушью, а теперь буду лежать в отключке с разбитым зеркальцем под ногами и, наверное, с потеками под глазами. Лина будет смеяться. Если я, конечно, выживу.

Я хотела рассмеяться, но губы не слушались. Мужчина рядом со мной что-то сказал — короткое, резкое. Я не разобрала слов. Звуки поплыли, расплылись, как краски на мокрой бумаге.

Водитель повернул голову. Я видела его глаза — те самые, серые или голубые, — и мне показалось, что в них мелькнуло что-то новое. То ли сомнение, то ли… я не успела понять.

Пальцы разжались, и я почувствовала, как падаю. Не на пол — меня подхватили, уложили на сиденье, подсунули что-то под голову. Заботливые похитители, мелькнула последняя мысль.

А потом всё исчезло.

Тьма пришла не сразу — она подкралась с краев, как сумерки, которые сгущаются постепенно, пока не проглатывают тебя целиком. Я еще слышала голоса, еще чувствовала, как машина снова трогается с места, как под колесами шуршит гравий заправки, а потом — ровный гул трассы.

Но я уже не могла открыть глаза. И уже не могла улыбнуться собственной шутке, которая так и осталась невысказанной.

Последним, что я осознала, был запах — приятный и чужой, — и где-то далеко, на границе провала, чей-то голос, сказавший:

— Проверьте. Она нам нужна целой.

А потом — ничего.

Глава 3

Сознание возвращалось медленно. Сначала я почувствовала холод — липкий и пронизывающий, который забирался под одежду и заставлял кожу покрываться мурашками. Потом — запах. Сырая пыль, старое дерево и что-то неуловимо чужое. И только после этого — темнота.

Я открыла глаза и ничего не увидела.

Абсолютная, беспросветная тьма. Такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Я заморгала, потом протёрла глаза, потом зажмурилась и снова открыла — без толку.

Темнота никуда не исчезала.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я ненавидела темноту. Нет, не так — боялась её. По-детски, по-глупому, до дрожи в коленях. Ещё с тех пор, как в пять лет на ночь глядя посмотрела фильм про привидения, который няня включила по ошибке. С тех пор я спала только с ночником. Даже в двадцать один год.

— Ну и отлично, — сказала я в темноту. Голос прозвучал сипло. — Просто замечательно. Я в темноте. В полной. В каком-то, судя по запаху, подвале.

Я пошевелилась и поняла, что лежу на чем-то жестком. Пол? Нет, слишком ровно для пола. Кровать. Я потрогала изголовье — массивное, кажется, из чистого дерева, с тонким матрасом и подушкой, которая пахла сыростью и, кажется, мышами.

— Очень гостеприимно, — прокомментировала я, садясь. Голова закружилась, и я схватилась за край кровати, чтобы не упасть. — Четыре звезды за атмосферу. Минус за отсутствие света и непонятный запах. И где, интересно, кнопка вызова горничной?

Я ощупала пространство вокруг себя. Кровать, стена — холодная, каменная, с неровной штукатуркой.

— Выключатель, — пробормотала я, поднимаясь на ноги. Пол подо мной скрипнул — деревянный, доски, а не камень. Значит, не подвал. Или подвал с деревянным полом? Я в этом не разбираюсь.

Я вытянула руки вперед, как слепая, и сделала шаг. Второй. Третий. Пальцы коснулись стены, и я принялась шарить по ней в поисках выключателя. Ничего. Гладкая холодная поверхность, потом что-то похожее на раму — окно? Я нащупала стекло, прижалась к нему лицом. За ним была та же тьма, что и внутри. Или ставни, или просто ночь без единого фонаря.

— Классика, — вздохнула я. — Похищение, заброшенный дом, отсутствие электричества. Прямо как в дешевых триллерах, которые мы с Линой смотрели на первом курсе. Только тогда было смешно. Сейчас — не очень.

Я продолжила исследовать комнату. Нашла стул, потом стол, потом дверь. Дверь была массивной, деревянной, с тяжелой ручкой, которая не поддалась, когда я дернула её. Заперто. Разумеется, заперто.

— Могли бы хотя бы ночник оставить, — сказала я громче, чем требовалось. — Или свечу. Или спички. Или айфон. Айфон был бы идеально. Я бы даже позволила похитителям сделать селфи на память.

Тишина. Только где-то далеко скрипнула половица, и я замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то у горла, но я заставила себя дышать ровно.

— Эй! — крикнула я в темноту. — Есть кто живой?

Никто не ответил. Я постояла ещё минуту, прислушиваясь, потом вернулась на кровать, нащупала подушку и прижала её к груди, как щит.

— Ладно, — сказала я себе. — Ничего страшного. Я в комнате. Запертой, да. Темной, да. Но в комнате. С кроватью. И, кажется, без крыс. Это уже победа.

Я забралась на кровать с ногами, подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. В темноте было холодно. И страшно. Но я решила, что плакать не буду. Тушь, опять же. Водостойкая, но неизвестно, сколько я здесь пролежу.

— Дэн меня найдёт, — прошептала я в колени. — Дэн найдёт, настучит по голове этому молчаливому типу в шарфе и отвезёт домой. И я закажу пиццу. Самую большую. И буду есть её, смотря сериалы, потому что после такого стресса можно всё.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. В полной темноте время теряло смысл. Я то проваливалась в дремоту, то просыпалась от собственного вздрагивания, когда какой-нибудь звук — скрип, шорох, завывание ветра — напоминал, что я не одна в этом доме.

А потом дверь открылась.

Я не услышала щелчка замка — только скрип петель, протяжный, как стон. Свет из коридора ударил в глаза, и я зажмурилась, отворачиваясь. Когда я снова смогла смотреть, увидела только силуэт — высокий, широкий в плечах, замерший на пороге.

Тот самый. Водитель. Я узнала бы эту фигуру где угодно. И этот шарф, который он так и не снял.

— О, — выдохнула я, и голос прозвучал бодрее, чем я себя чувствовала. — А я уж думала, вы меня бросили. А вы, оказывается, вернулись.

Он молчал. Стоял в дверном проёме, подсвеченный тусклым светом, и не двигался. Я не видела его лица — только тень, отбрасываемую шарфом, и глаза, которые смотрели на меня из темноты.

— Знаете, — продолжила я, чувствуя, как страх путается с нелепым, почти пьяным весельем, — я, конечно, благодарна за то, что вы меня не бросили в каком-нибудь подвале без кровати. Но есть пара пожеланий. Во-первых, свет. Я понимаю: вы, возможно, экономный. Но я готова оплатить электричество. Даже с авансом. Во-вторых, сейчас весна, но здесь холодно. Здесь нет отопления? Что это за место? Мне нужен одеяло или хотя бы плед. Я, конечно, понимаю: я пленница и всё такое, но, если я заболею, сами понимаете... у вас будут проблемы. И, в-третьих, — сделала паузу, — вы не могли бы отдать мою сумму? В ней моя косметичка. Я бы хотела принять душ и освежить макияж. А, и ещё: у вас нигде не найдётся более подходящей одежды для пленницы? В этой юбке и тонкой блузке очень неудобно.

Молчание. Он даже не шелохнулся. Я вдруг поняла, что боюсь приближаться к нему. Не потому, что он может причинить мне боль — хотя это тоже — а потому, что он стоит там, на границе света и тьмы, и я не знаю, что у него в голове. Не знаю, чего ждать. Не знаю, человек ли он вообще.

— Ладно, — сказала я, когда тишина стала невыносимой. — Можете не отвечать. Я привыкла.

Он шагнул в комнату, и я инстинктивно отодвинулась к стене. Сердце снова забилось где-то в горле. Он подошёл к столу — я услышала, как что-то поставили на деревянную поверхность. Звякнуло стекло. Потом ещё что-то — тяжелое, с глухим стуком.

— Это что? — спросила я, хотя и так поняла. — Еда? Вода? Вы меня кормить пришли? Как заботливо. Может, и о вкусовых предпочтениях спросите? Что у нас сегодня в меню?

Он не ответил. Развернулся и направился к двери. Я видела его спину — широкую, напряжённую, в той самой коричневой куртке, которая была на нём в такси. Он был так близко. Метра три. Может, два.

— Подождите! — выкрикнула я, и он замер на пороге. — Вы… скажите, зачем я здесь. Ну, правда. Я устала гадать. Если это выкуп — назовите сумму. Если это месть — скажите, кому и за что я должна извиниться. Я извинюсь. Или... это из-за отца? Скажите, если так — я могла бы поговорить с ним или... — я запнулась, вдруг поняла, что нет смысла продолжать.

Он стоял, не оборачиваясь. Свет из коридора обрисовывал его силуэт, и я вдруг заметила, как неестественно замерла его рука на дверной ручке. Словно он колебался.

— Ну пожалуйста, — голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Скажите хоть что-нибудь. Я не могу… я не понимаю, что происходит. И я боюсь темноты. По-настоящему боюсь. И это не шутка. И не попытка вызвать жалость. Я правда боюсь.

Тишина. А потом — шаги. Он ушёл. Дверь закрылась, щёлкнул замок, и темнота вернулась.

Я сидела, обхватив колени, и чувствовала, как по щеке катится слеза. Быстро вытерла её, разозлившись на себя.

— Молодец, Анж, — сказала я в пустоту. — Разжалобила. Очень эффективно. Он, наверное, сейчас бежит в слезах и требует тебя отпустить. Ага. Как же.

Я легла, подтянула ноги к коленям, и уставилась в темноту. Мысли путались. Я представляла, как Дэн врывается в этот дом, как отец платит выкуп, как мать кричит на него за то, что он не уберёг. Представляла, как Лина говорит: «Я же говорила, не садись в случайные такси». Она действительно говорила. Тысячу раз. Я не слушала.

— Я больше никогда не сяду в такси, — пообещала я вслух. — Никогда. Даже если Дэн будет в отъезде. Даже если Лина опоздает на три часа. Даже если на улице будет потоп. Я лучше пойду пешком. Через весь город. В туфлях на каблуках. По сугробам.

Я не заметила, как уснула. А когда проснулась — снова от скрипа двери. За окном было серо. Рассвет, наверное. Сквозь щели в ставнях пробивался мутный свет, и я впервые увидела комнату.

Старинная. Огромная. С высоким потолком, на котором угадывалась лепнина, с обоями, которые когда-то были бордовыми, а теперь висели лохмотьями, с камином, заложенным кирпичом. И окно. Высокое, арочное, с тяжёлыми ставнями, которое я не смогла бы открыть даже с разбегу.

Я подошла к нему, выглянула в щель. Внизу земля. Далеко. Очень далеко. Я прикинула высоту — второй, а может, третий этаж. Прыгать — сломаешь ноги. Или шею. Я рассматривала этот вариант ровно секунду, пока не вспомнила, как Лина рассказывала про девушку, которая сбежала из плена через окно и осталась инвалидом.

— Нет, — сказала я, отступая от окна. — Я не героиня боевика. Я наследница консалтинговой компании. Моё оружие — переговоры и кредитная карта. И чувство юмора. Хотя последнее сейчас хромает.

Я оглядела комнату. В углу справа ещё одна дверь. В темноте я её не заметила. Я подошла к двери, дерзнула за ручку — она не заперта. Это была ванная комната. Я умылась ледяной водой, вытерлась подолом собственной блузки и почувствовала себя чуть лучше. Ну, или чуть менее ужасно.

На столе, куда он поставил еду в прошлый раз, теперь стоял новый поднос. Я подошла и рассмотрела содержимое: тарелка с кашей, кусок хлеба, кружка с чаем, остывшим. И бутылка воды.

— Каша, — прокомментировала я. — На завтрак. Как в санатории. Или в тюрьме. Хотя в тюрьме, наверное, кормят лучше. Или хуже? Я не в курсе.

Я постояла, глядя на еду. Желудок предательски заурчал. Я не ела со вчерашнего латте, и, кажется, прошла уже целая вечность.

— Нет, — сказала я громко и решительно. — Не буду.

Я отошла от стола, села на кровать и скрестила руки на груди.

— Не буду есть вашу кашу. Мало ли, что туда подсыпали.

Я замолчала, прислушиваясь. Никто не ответил. Никто не появился на пороге. Я продолжила, уже громче, будто обращаясь к стенам:

— И вообще, не буду есть, пока вы не объясните, что происходит. Я могу долго не есть. Раз в жизни сидела на диете целых три дня. Правда, потом съела торт целиком и пожалела, но суть не в этом. Я могу голодать. Я упрямая.

Я легла на кровать, положила руки под голову и уставилась в потолок.

— Можете нести мне еду хоть три раза в день, — сказала я в пространство. — Я не притронусь. Посмотрим, как вам это понравится. Может, вы пожалеете бедную голодную девушку и выпустите её. Или хотя бы переведёте в номер люкс. С телевизором и джакузи. И с ночником. Ночник обязателен.

Прошел час. Или два. Я лежала, слушала, как скрипит дом, как где‑то далеко хлопает дверь, как ветер гуляет в трубе камина. Желудок урчал всё настойчивее, но я держалась.

— Я не сдамся, — шептала я. — Я Анжелика Белинская. Я наследница многомиллионной компании. Я пережила четыре ужина с потенциальными инвесторами, каждый из которых длился по три часа. Я могу продержаться без еды. Это легче, чем улыбаться сеньору Гарсии, который рассказывал про свою коллекцию кактусов.

К обеду — потому что свет за окном стал ярче — дверь снова скрипнула. Я не вскочила, не бросилась к порогу. Я лежала на кровати, скрестив руки на груди, и смотрела в потолок.

Он вошёл. Такой же молчаливый, такой же закутанный в шарф. Поставил новый поднос на стол, убрал старый. Я покосилась на еду. Пахло чем‑то съедобным, и слюна мгновенно набежала в рот.

— Я не буду есть, — сказала я, глядя в потолок. — Можете не стараться. Я объявляю голодовку. В знак протеста против незаконного лишения свободы, отсутствия света и неадекватного поведения похитителя.

Он не ответил. Я слышала, как он двигается по комнате — тихо, почти бесшумно. Поправил что‑то на столе. Потом шаги приблизились, и я почувствовала, что он стоит рядом. Положил что‑то на кровать. Одеяло? Не уходит, стоит и смотрит.

— Вы меня слышите? — спросила я, не поворачивая головы. — Я не буду есть, если вы не объясните, что происходит. Если не скажете, кто вы. Если не включите свет. Или хотя бы не дадите свечку. Или спички. Я готова на спички. Я могу жечь их по одной и представлять, что я дома.

Тишина.

— Знаете, — продолжила я, всё так же глядя в потолок, — я, вообще-то, очень даже ничего. У меня есть жених, друзья, родители, которые меня обожают. У меня есть деньги, связи, возможности. Если вы меня отпустите, я сделаю так, что вы не пострадаете. Я даже не скажу отцу, как вы выглядите. Скажу, что была без сознания и ничего не помню. Честное слово. Я умею лгать. Не очень хорошо, но ради такого случая научусь.

Он стоял молча. Я чувствовала его присутствие — тяжёлое, давящее. И вдруг что‑то во мне щелкнуло.

Я резко села, схватила его за запястье.

Глава 4

Пальцы сомкнулись. Я не успела ничего понять — он вырвал руку.

Мгновенно. Резко. С такой силой, что я отлетела назад и ударилась спиной о стену.

— Ай! — вырвалось у меня.

Он стоял, глядя на меня.

— Вы хоть понимаете, что делаете? — спросила я, и голос вдруг стал твердым. — Я не просто девушка из такси. Я Анжелика Белинская. Мой отец — Серхио Белинский. У него связи в полиции, в прокуратуре, в правительстве. У него есть люди, которые найдут меня за сутки. У меня есть Дэн, который, если со мной что-то случится, перевернет эту страну вверх дном. И у меня есть подруга, которая уже наверняка заявила в полицию, потому что я отправила ей сообщение с номером вашей машины.

Я врала про сообщение. Я не успела. Но он не знал.

Он стоял молча. Я не видела его лица — только глаза. И в этих глазах что-то мелькнуло. Не страх. Скорее… усталость. Бесконечная, выжженная усталость.

— Вы меня слышите? — повторила я, и голос дрогнул. — Отпустите меня. Пожалуйста. Я никому не скажу. Честное слово. Я скажу, что заблудилась. Что уехала за город и потеряла связь. Что переночевала у подруги. Что угодно. Я придумаю. Я хорошо придумываю. Вы не представляете, сколько раз я придумывала оправдания для своего отца.

Он смотрел. Молчал. А потом шагнул вперед, и я отступила — чисто инстинктивно, потому что он двигался на меня, а его молчание давило сильнее, чем любой крик.

Он прошел мимо, к двери. Я видела его спину — широкую, напряженную, в той же коричневой куртке. Он уже взялся за ручку, когда я выкрикнула:

— Вы вообще умеете говорить? Или вы мне скажете, что ваш контракт запрещает общение с заложниками? Это что, такой профессиональный этикет? «Не разговаривай с пленниками, не снимай шарф, не включай свет, корми кашей раз в день»?

Он остановился. Не обернулся. Но замер так, что я видела — слушает.

— Я, между прочим, — продолжила я, чувствуя, как истерика снова поднимается изнутри, — ужинала с министрами. Я вела переговоры с инвесторами, которые старше меня в три раза. Я умею находить общий язык с любыми людьми. Но вы — вы первый человек, который заставляет меня чувствовать себя идиоткой. Потому что я говорю, говорю, говорю, а вы молчите. И я не знаю, что у вас в голове. Я не знаю, чего вы хотите. Я не знаю даже, как вас называть!

Я замолчала, задыхаясь. В комнате стало тихо — только свеча потрескивала, да где-то за стеной скрипело дерево.

Он стоял не двигаясь. Секунду. Две. Пять. А потом дверь открылась, и он вышел. Щелкнул замок. Шаги затихли в коридоре.

Я осталась одна. Со свечой. С нетронутой едой. И с чувством, что только что проиграла какой-то важный бой, правил которого не понимала.

Я подошла к столу, села на стул и уставилась на огонек. Свеча была обычной — белый воск, фитиль, капля застывшего нагара. Он зажег её, поставил на блюдце и принес мне. Как подарок. Или как уступку.

— Свеча, — сказала я вслух. — Он принес свечу. Может, он не такой бессердечный? Или просто боится, что я начну биться в истерике в полной темноте? Или ему надоело слушать, как я жалуюсь на отсутствие света?

Я протянула руку к тарелке. Суп пах чем-то знакомым — курицей, зеленью. Желудок скрутило так сильно, что к горлу подступила тошнота.

— Нет, — одернула я себя, убирая руку. — Я сказала — не буду. Я буду голодать. Я покажу им, на что способна Белинская.

Я встала, взяла свечу и принялась ходить по комнате. Каждый угол, каждую трещину в стене, каждую половицу я изучила досконально. Окно — слишком высоко, ставни заколочены снаружи. Дверь — массивная, дубовая, петли с той стороны. Стены — каменные, с остатками штукатурки. Пол — деревянный, скрипучий, но без единого люка или тайника.

— Ничего, — констатировала я, вернувшись к столу. — Абсолютно ничего. Даже мыши нет, чтобы составить компанию.

Я села на кровать, поставила свечу на тумбочку и уставилась на пламя. Оно успокаивало — это крошечное, живое, упрямое пламя, похожее на меня сейчас.

— Может, он не так уж и плох, — пробормотала я. — Мог бы оставить меня в полной темноте. Или связать. Или… ну, мало ли что. А он принес свечу. И еду. И даже одеяло какое-то дал. Хотя одеяло воняет плесенью, но это уже детали.

Я легла, подтянула колени к груди и укрылась тем самым вонючим одеялом. Свеча догорала, пламя становилось всё меньше, тени — длиннее.

— Я не буду есть, — прошептала я, засыпая. — Я не сдамся. Я Анжелика Белинская. Я…

Я не помнила, когда уснула. Только сквозь сон чувствовала, как кто-то подошел к кровати, как погасла свеча, как чья-то тень заслонила дверной проем, а потом исчезла.

Утром я проснулась от холода. Свеча догорела до конца, оставив на тумбочке лужицу застывшего воска. Свет из щелей в ставнях был молочным, рассветным. Я села, потянулась — и замерла.

На столе стоял новый поднос. Каша, чай, хлеб. И яблоко — красное, крупное, такое живое на фоне серой посуды.

Я подошла, посмотрела на еду. Вчерашняя тарелка исчезла. Свежая стояла на её месте.

— Он приходит, когда я сплю, — сказала я в пустоту. — Как домовой. Только вместо того, чтобы помогать по хозяйству, он меня похитил.

Я села на стул, положила руки на стол и уставилась на кашу. Парок над ней уже не поднимался, но она выглядела съедобной. Даже аппетитной. Голод напомнил о себе резкой болью в желудке.

— Не буду, — сказала я, но голос прозвучал неуверенно. — Я же решила. Я буду голодать. Пока он меня не выпустит. Или пока не заговорит. Или…

Я замолчала. Схватила яблоко, покрутила в руках. Оно было тяжелым, прохладным, с матовой кожицей.

— Одно яблоко не считается, — сказала я себе. — Это даже не еда. Это так… витамины. Чтобы не заболеть. Какой смысл голодать, если я свалюсь с голодухи и он меня даже не услышит?

Я откусила.

Сладкий сок обжег язык, и я чуть не застонала от удовольствия. Яблоко оказалось идеальным — твердым, сочным, с легкой кислинкой. Я съела его за минуту, оставив только хвостик.

— Это ничего не значит, — сказала я. — Яблоко — это не еда. Я всё еще на голодовке. Кашу я есть не буду. Точно не буду.

Я посмотрела на кашу. Она остыла, покрылась тонкой пленкой. Масло растаяло, образовав желтую лужицу.

— Не буду, — повторила я, вставая из-за стола. — Я тверда в своем решении. Я не ем кашу в заточении. Это унизительно.

Я отошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. В щель между ставнями было видно серое небо и верхушки деревьев. Лес. Мы в лесу. Или на окраине леса. Дом старый, большой, заброшенный.

— Где же ты, Дэн? — прошептала я. — Ты же обещал моему отцу, что будешь меня охранять. Обещал. А я здесь, в каком-то заброшенном особняке, с молчаливым типом в шарфе, и даже не знаю, за что меня похитили.

Я простояла у окна, наверное, час. Может, два. Я потеряла счет времени. В голове крутились мысли — одна мрачнее другой. Выкуп. Месть. Ошибка. Безумие.

— А если он просто псих? — спросила я вслух. — Если он нападает на девушек в такси и держит их в подвалах? Я читала такие истории. Лина мне рассказывала. Она любит всякие страшилки.

Я посмотрела на дверь. Заперто. На окно. Высоко.

Я отошла от окна, села на кровать и уставилась в потолок. Мысли о побеге были такими же бесполезными, как попытки разговорить стену.

— Ладно, — сказала я себе. — План такой. Я не ем. Я вызываю жалость. Я становлюсь слабой и несчастной, и ему приходится меня выпустить. Или хотя бы перевести в другую комнату. С нормальной кроватью. И светом. И книгами. И, может быть, кофе. Хороший кофе — это важно. Я не могу вести переговоры без хорошего кофе.

Я легла, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Голод напоминал о себе глухой болью в животе, но я держалась.

— Я справлюсь, — шептала я. — Я умею ждать. Я умею терпеть. Я умею…

Я не закончила. Дверь открылась.

Я не вскочила. Не села. Я лежала, глядя на порог из-под полуприкрытых век, и смотрела, как он входит.

Тот же шарф. Та же куртка. Те же руки. Он нес поднос — новый. Увидел нетронутую кашу, замер на секунду, потом перевел взгляд на меня.

Я не шевелилась. Смотрела на него из-под ресниц, делая вид, что сплю. Он подошел к столу, поставил поднос, убрал старый. Я слышала, как он двигается — тихо, почти бесшумно. Слышала, как поставил кружку, как звякнула ложка.

А потом он подошел к кровати.

Я почувствовала его присутствие — тепло, запах. Незнакомый запах — кожа, табак, что-то еще, неуловимое. Он стоял рядом, смотрел. Я чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий.

— Я не буду есть, — сказала я, не открывая глаз. — Вы можете приносить еду сколько угодно. Я не притронусь. Пока вы меня не выпустите. Или не скажете, зачем я здесь. Или хотя бы не снимете этот дурацкий шарф.

Тишина. Я открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

Он смотрел сверху вниз, и я впервые заметила, что его глаза не просто голубые. Они светлые, почти прозрачные, с темным ободком вокруг радужки. И в них — что-то, чего я не могла разобрать. Не ненависть. Не злость. Что-то другое.

— Вы вообще умеете говорить? — спросила я тихо. — Или вы немой? Если немой — кивните. Я перестану к вам приставать. Ну, почти перестану.

Он смотрел. Молчал. Не кивнул.

— Или вы просто не хотите со мной разговаривать? — продолжала я. — Это обидно. Я, между прочим, интересный собеседник. Я знаю много историй. Я умею поддерживать разговор и шутить. Ну, это вы уже заметили.

Он не шевелился. Стоял как изваяние, и его молчание начинало действовать на нервы.

— Ладно, — я резко села на кровати, и он сделал шаг назад — не испуганно, а скорее механически, как человек, который не привык, чтобы кто-то вторгался в его личное пространство. — Не хотите говорить — не надо. Но тогда хотя бы скажите, что мне делать с этой едой?

Я замолчала, ожидая реакции. Ничего. Он просто стоял и смотрел.

— Знаете что, — я встала с кровати и подошла к столу. Схватила поднос с кашей и протянула ему. — Возьмите и съешьте сами. Или выбросьте. Я не голодна. Я, вообще-то, на диете. Да, у меня диета. Я решила похудеть к отпуску. У меня через месяц поездка с женихом. Мы едем на море. Будем купаться, загорать, есть морепродукты… — я осеклась, потому что говорить о еде на пустой желудок было больно.

Он взял поднос. Медленно, не глядя на меня. И я заметила, что его пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— У вас руки дрожат, — сказала я. — Вы голодны? Хотите, оставлю себе? Нет, правда. Я не буду есть, а вы, наверное, не завтракали. Или завтракали? Вы вообще едите? Или вы питаетесь тайной и молчанием?

Он резко развернулся и направился к двери. Я не успела ничего сказать — только смотрела, как он выходит, как закрывает дверь, как щелкает замок.

— Ну и пожалуйста, — сказала я в пустоту. — Пусть идет. Пусть злится. Я всё равно не буду есть.

Я села на кровать, обхватила колени руками и представила еду. Мой любимый омлет на завтрак. С зеленью. И тост. И масло. И кофе. Я чувствовала запах кофе — свежий, горьковатый, такой родной.

— Не буду, — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Я не буду есть. Я не сдамся. Я Анжелика Белинская. Я…

Я закрыла глаза и уткнулась лицом в колени. Плечи задрожали, но я не заплакала. Не позволила себе.

Глава 5

Она не ест.

Я стою в коридоре, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрю на поднос в своих руках. Всё на месте, даже чай.

Только яблоко.

Я отдал ей своё. На завтрак у меня была только эта каша, которую она отвергла, и одно яблоко, которое я оставил для себя. Но когда я ставил поднос, она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и выглядела такой маленькой в этом огромном холодном особняке, что я положил яблоко рядом с тарелкой. Не знаю, зачем. Это глупо. Это лишнее.

Она съела яблоко.

Хвостик остался на столе, огрызка не было. Она съела его целиком, до самой сердцевины. Значит, голодна. Но кашу не тронула.

Упрямая.

Я закрываю глаза и прислоняюсь затылком к стене. В доме тихо. Только ветер гуляет в трубе камина на первом этаже, да где-то под крышей скрипит старый деревянный каркас. Я знаю этот дом. Я готовил его три месяца. Проверил каждый вход, каждый выход, каждую доску в полу, которая может скрипнуть. Здесь безопасно. Здесь глухо. Отсюда никто не услышит её крики, даже если она будет орать во всё горло.

Но она не кричит.

Она говорит.

Господи, как же много она говорит. Без остановки. Как будто слова — это её единственное оружие, и она наносит удар за ударом, не давая мне опомниться. Я готовился к чему угодно: к слезам, к истерике, к попыткам побега, к мольбам, к тихому ужасу, который парализует и делает людей послушными. Я изучал её полгода. Я знал, что она избалованная, капризная, легкомысленная. Досье на неё было толстое. Отец — владелец консалтинговой империи. Мать — светская львица, которая не работает, но умудряется управлять несколькими благотворительными фондами. Жених — сын партнёров, ревнивый, вспыльчивый, но удобный. Подруга — девушка из простой семьи, которая вечно опаздывает и учит её жизни.

Всё это я знал. Я знал её маршруты, её привычки, её слабости. Я знал, что она боится темноты — это было в заметках, которые я делал после каждого дня наблюдения. «Объект спит с включённым ночником. В 23:00 горничная выключает свет в гостиной, объект оставляет свет в спальне». Мелочь, но я запомнил. Я запоминаю такие вещи.

Я не ожидал, что она будет смеяться.

В такси, когда я вёз её за город, она сначала растерялась. Это нормально. Любой бы растерялся. Потом начала предлагать деньги. Десять тысяч. Двадцать. Потом перешла к угрозам: отец, связи, Дэн с красным поясом. Тоже нормально. Шаблон. Все проходят через это.

А потом она начала шутить.

«Такси-призрак», «Таинственный Молчун», «El Silencioso». Она назвала меня этим именем, и я чуть не повернул голову. Потому что это было почти смешно. Я подавил это чувство, как подавлял всё остальное уже много лет.

Она говорила без остановки, и в её голосе не было страха. Или был, но она его прятала за словами. За шутками. За этой её манерой превращать всё в спектакль, где она — главная героиня.

Я думал, она сломается в этом заброшенном доме, большой холодной спальне, в незнакомом месте, с молчаливым мужчиной. В темноте. Я специально оставил её без света на несколько часов. Нужно, чтобы страх сделал свою работу. Чтобы она поняла: здесь не работают её деньги, её связи, её улыбка. Здесь работаю я.

Она не сломалась.

Она говорила. Громко, в пустоту, как будто вела переговоры со стенами. Потом начала требовать: свет, одеяло, косметичку, душ, нормальную одежду. Сначала я подумал — истерика. Потом понял: она держится. Она держится изо всех сил, и этот бесконечный поток слов — её щит. Её способ не провалиться в тот самый страх, который я пытался в неё вселить.

Я зажёг свечу.

Это была ошибка. Я знаю, что это ошибка. Нельзя давать слабину. Нельзя показывать, что её слова доходят. Заказчик чётко обозначил: никакой жестокости, никаких следов. Просто держать её здесь, пока не придёт время. Сколько нужно. Может, неделю. Может, две. Может, месяц.

Никто не говорил, что она должна быть напугана. Но никто не говорил, что я должен приносить ей свечи.

Я спускаюсь на первый этаж, ставлю поднос на кухонный стол. Кухня здесь старая, как и всё в этом доме. Здесь есть плита, которая работает на газе, и кран, из которого течёт ржавая вода, если долго не открывать. Я привёз воду в канистрах. Еды взял на две недели. Подумал, что этого хватит. Теперь не уверен.

Она не ест.

Я открываю банку тушёнки, нарезаю хлеб, наливаю воду в кружку. Жую механически, не чувствуя вкуса. В голове — её голос.

«Вы вообще умеете говорить?»

Умею. Я умею говорить на четырёх языках. Я умею убеждать, угрожать, торговаться, задавать правильные вопросы и никогда не отвечать на лишние. Я умею молчать так, что люди начинают говорить сами, выкладывать то, что не собирались, лишь бы заполнить тишину.

Она не выкладывает ничего важного. Она говорит о туши, о пицце, о сериалах, о том, что Лина будет смеяться, о том, что Дэн её найдёт. Ни слова о том, что действительно имеет значение. Ни слова о том, чего на самом деле боятся.

Кроме темноты.

Она сказала, что боится темноты. По-настоящему боится. И это не было шуткой.

Я зажёг свечу.

Я зажёг свечу и принёс ей. Как идиот. Как мальчишка, который увидел испуганную девочку и забыл, что она — не девочка, а объект. Не человек, а контракт. Не её голос, который застревает в голове и не даёт уснуть. Она – цель и я знаю зачем она здесь и для чего это делаю я.

Я доедаю, убираю со стола, проверяю замки на дверях. Всё на месте. Окна на первом этаже заколочены снаружи, на втором — ставни заперты. Она не выйдет. Даже если каким-то чудом выберется из комнаты, дом — лабиринт. Я специально выбрал этот особняк. Старый, запутанный, с тремя выходами, которые знаю только я. И даже если она найдёт выход — вокруг лес. Километры леса. Ближайшая деревня в десяти километрах. В туфлях на каблуках, без карты, без связи, в темноте, если решится бежать ночью... она не уйдёт далеко.

Я не хочу, чтобы она бежала. Потому что, если она побежит, мне придётся её ловить. А если я буду ловить, я могу сделать ей больно. А если я сделаю ей больно...

Я поднимаюсь на второй этаж. Коридор длинный, тёмный, с провалами дверных проёмов, за которыми — пустые комнаты. Я знаю каждую. Когда-то здесь была чья-то жизнь. Фотографии на стенах, детские игрушки, запах домашней еды. Теперь — пыль, сырость, мыши. И она. Анжелика Белинская, которая привыкла к свету, теплу, вниманию, любви. Которая спит с ночником, потому что в пять лет испугалась фильма про привидения.

Я остановился у её двери. Тихо. Слышу, как она дышит — ровно, спокойно. Спит. Или притворяется. Она хорошо притворяется. Сегодня утром я застал её с закрытыми глазами, и почти поверил, что она спит. Но дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым. Она ждала. Смотрела из-под ресниц. И когда я подошёл к кровати, она заговорила.

«Я не буду есть».

Она не ест уже почти сутки. Если так пойдёт дальше, у неё начнётся слабость, головокружение, обмороки. Заказчик сказал: никаких следов. Голодовка — это след. Синяки под глазами, потеря веса, слабый голос — это всё следы. Мне нужна живая, здоровая, невредимая девушка. Я не могу позволить ей голодать.

Но я не могу и заставить её есть.

Я прислоняюсь лбом к дверному косяку. Внутри — тишина. Она спит. Или нет. Интересно, она действительно не будет есть или это игра? Она сказала, что объявляет голодовку. Сказала громко, чётко, глядя в потолок, как будто читала манифест. Я почти улыбнулся. Почти.

Она не похожа на досье. В досье она была плоской, как этот лист бумаги. «Объект не проявляет самостоятельности, полностью зависит от окружения, не имеет собственных интересов, легкомысленна, капризна, высокомерна». Я читал эти строчки и видел очередную богатую девочку, которая ничего не знает о реалиях этого мира.

Но она знает, как торговаться. Она предложила десять тысяч, потом двадцать, потом начала говорить про ПИН-код, про встречу с отцом, про связи, про работу. Она не растерялась. Она включила режим переговоров, как будто я — очередной инвестор, которого нужно убедить.

Она сказала, что ужинала с министрами. Враньё, наверное. Или нет. В её досье было достаточно заметок о светских мероприятиях, о встречах, о том, что отец брал её с собой «учиться». Я думал, это формальность. Теперь думаю, что, может быть, она действительно умеет вести переговоры. Просто в других обстоятельствах.

Я отхожу от двери, иду в соседнюю комнату. Здесь я сплю — на раскладушке, в одежде, с пистолетом под подушкой. Всё по инструкции. Я не снимаю шарфа. Она не должна видеть моё лицо. Не должна знать, кто я. Это безопаснее для нас обоих.

Я ложусь, закрываю глаза. В ушах — её голос.

«Вы меня слышите?»

Слышу. Я всё слышу. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждую паузу, в которую она ждёт ответа, которого не получит.

Она не знает, что я не могу ответить. Не потому, что я бездушная машина, а потому, что, если я начну говорить, я не смогу остановиться. Я буду задавать вопросы. Я буду слушать её ответы. Я буду смотреть на неё не как на объект, а как на человека. А человек, которого я знаю полгода, которого изучил до мельчайших привычек, которого видел в кафе, в университете, в торговом центре, в машине, на улице — этот человек перестал быть картинкой в досье. Он стал голосом. Он стал упрямством. Он стал этой чёртовой свечой, которую я зажёг, потому что она сказала, что боится темноты.

Я переворачиваюсь на бок, утыкаюсь лицом в подушку. Пахнет пылью и чем-то еще. Я не мылся двое суток. Не важно. Важно то, что завтра я снова принесу ей еду. И она снова откажется. И будет смотреть на меня из-под ресниц и говорить, говорить, говорить.

А я буду молчать.

Потому что это моя работа.

Потому что, если я заговорю, я сделаю глупость.

Я, может быть, скажу ей, что она не похожа на досье. Что она смешная. Что её шутки про «El Silencioso» — это самое смешное, что я слышал за последние три года. Я не могу этого сказать. Я вообще ни о чем не должен говорить с ней.

Я закрываю глаза и слушаю дом. Скрипы, шорохи, дыхание за стеной. Она спит. Или нет. Интересно, что ей снится. Может быть, тот самый фильм про привидения, который она посмотрела в пять лет. Может быть, её родители, которые уехали на острова, оставив её на месяц. Может быть, Дэн, который не успел её спасти.

Заказчик сказал: «Она будет легкой. Избалованная дура, которая ни разу в жизни не слышала «нет». Я должен был просто взять её, привезти сюда, держать. Никакой жестокости. Никаких следов. Чистая работа.

Никто не сказал, что она будет смеяться в лицо страху. Никто не сказал, что она откажется от еды, потому что это единственное, что она может мне противопоставить. Никто не сказал, что она будет сидеть в темноте, обхватив колени, и шептать: «Я Анжелика Белинская. Я не сдамся».

Я не сдамся.

Это я должен был говорить. Я — тот, кто держит её здесь. Я — тот, кто контролирует ситуацию. Я — профессионал. У меня был план, и план сработал. Она здесь. Она в безопасности. Она невредима.

Почему же мне кажется, что это я оказался в ловушке?

За стеной скрипнула кровать. Она проснулась. Или не спала. Я слышу, как она встаёт, идёт к столу, потом к окну. Шаги босых ног по холодному полу. Я не дал ей носки. В досье не было пункта про носки и удобную одежду.

Она остановилась у окна. Слышу, как открывает ставни — чуть-чуть, насколько позволяет щель. Ветер завыл громче. Ей холодно. Я знаю, что ей холодно. Она в тонкой блузке, в узкой юбке, на босу ногу. Я мог бы дать ей свитер и спортивные брюки. Я привёз одежду для себя, но так и не переоделся.

Я не встаю. Не двигаюсь. Это будет ещё одна ошибка. Сначала свеча, потом яблоко, потом одеяло, которое я бросил на кровать, потому что она дрожала. Если я дам ей одежду, что дальше? Книги? Музыка? Телефон?

Я слышу, как она вздыхает. Тихий, почти беззвучный вздох, который теряется в шуме ветра. Она не плачет. За два дня она не проронила ни слезинки. Только один раз, когда я уходил после её слов про темноту, мне показалось, что она заплакала. Но когда я вернулся со свечой, она сидела на кровати, прямая, с сухими глазами, и смотрела на меня так, будто ничего не случилось.

Она сильнее, чем я думал.

И это проблема.

Я сажусь на раскладушке, провожу рукой по лицу. Шарф на месте. Я никогда не снимаю его при ней. Никогда. Это единственное, что отделяет меня от того, чтобы стать для неё человеком, а не тенью.

Я слышу, как она отходит от окна, садится на кровать. Тишина. Минута. Две. Потом её голос — тихий, почти шёпот:

— Спокойной ночи, El Silencioso.

Я замираю.

Она обращается ко мне. К тени за стеной. К тому, кто, возможно, спит, а возможно, слушает.

Я молчу. Я всегда молчу.

Но в этот раз молчание даётся тяжелее, чем обычно.

Я лежу на раскладушке, смотрю в потолок и считаю трещины. Их семнадцать. Я знаю каждую. И я знаю, что за стеной она спит. Я чувствую это. Даже без звуков. В доме какая-то неправильная тишина — слишком плотная, слишком пустая.

Я жду. Минуту. Пять. Десять. Ничего.

Она не ела больше суток. Я считал. С того самого яблока, которое она съела утром, прошло больше двадцати четырёх часов. Я приносил еду три раза. Она не притронулась.

В досье ничего не было про голодовку. Там было про капризы, про дорогую одежду, про привычку командовать прислугой. Ни слова про то, что она может взять и просто перестать есть. Из принципа. Из упрямства. Из того, что она Анжелика Белинская и не сдаётся.

Я встаю. Иду в коридор. Останавливаюсь у её двери.

Я прижимаюсь ухом к дереву. Слышу дыхание. Ровное. Глубокое. Она спит.

Пальцы сами нащупывают замок. Я открываю дверь медленно, беззвучно — петли смазаны, я проверял трижды. Проскальзываю внутрь.

Свеча догорела. В комнате только мутный свет из щелей в ставнях. Она лежит на кровати, свернувшись калачиком, под тем самым вонючим одеялом, которое я ей бросил. Волосы рассыпались по подушке, лицо бледное в полумраке. Дышит ровно. Спокойно.

Она просто спит.

Я стою в дверях, смотрю на неё, и чувствую, как напряжение, которое держало меня последние часы, начинает отпускать. С ней всё в порядке.

Стул стоит у стола. Я беру его, переставляю к двери. Сажусь. Спиной к стене, лицом к ней.

Так я слышу каждое движение. Каждый вздох. Если проснётся — увижу первым. Если что-то случится — буду рядом.

Глупо. Я знаю, что глупо. Она не сбежит — дверь заперта, окна высоко, она даже не пробовала их открыть. Она не опасна — её оружие только слова, а сейчас она спит. Мне не нужно здесь сидеть. Я должен быть в своей комнате. Должен спать. Должен держать дистанцию.

Но я сижу.

Смотрю, как поднимается и опускается её плечо в такт дыханию. Слушаю тишину, которая больше не кажется пустой. Она здесь. Я здесь. Всё под контролем.

Я откидываю голову на стену. Глаза слипаются. Я не спал двое суток. Всё это время я был в напряжении. А сейчас — сейчас я вдруг чувствую, как оно уходит.

Стул жёсткий, спинка впивается в лопатки. Но я не хочу уходить. Не понимаю этого чувства. Оно не из инструкций. Не из досье. Оно — моё.

Она вздыхает во сне. Переворачивается на другой бок, подтягивает колени к груди. Одеяло сползает, и я вижу её плечи — тонкие, острые, она вся какая-то хрупкая без своей брони из слов.

Я не заметил, как закрыл глаза. Думал, просто посижу минут десять. А потом уйду.

Тишина. Её дыхание. Где-то далеко скрипит дерево. Ветер за окном стих.

Я уснул.

Не помню, как это случилось. Просто вдруг провалился. Стул оказался удобнее, чем раскладушка. Или дело не в стуле.

Я сплю. Здесь. У её двери. Как пёс, который сторожит и сам не знает зачем.

Но внутри — тихо. Впервые за много дней.

Глава 6

Я проснулась и сразу почувствовала, что я не одна. Я открыла глаза и в полумраке рассвета увидела его.

Он сидел на стуле у двери. Сложив руки на груди, откинувшись на спинку. Шарф на месте, глаза закрыты. Он спал.

Я замерла, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в ушах, но я старалась дышать ровно, чтобы не разбудить его. В комнате было серо и тихо — только ветер за ставнями да редкое тиканье, которого я раньше не замечала. Часы? Где-то в доме были часы.

Я рассматривала его в этом скудном свете. Шарф закрывал нижнюю половину лица, но я видела лоб — высокий, с залысинами на висках. Брови темные, густые, чуть сдвинутые даже во сне. Возраст? Трудно сказать. Двадцать пять? Тридцать? Может, больше. От него исходило что-то тяжелое, какое-то давнее, устоявшееся одиночество.

— Ты хоть знаешь, как глупо выглядишь? — прошептала я едва слышно. — Спишь на стуле, как сторож. Похититель года.

Он не шелохнулся. Я осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, села. Ноги затекли, голова кружилась. Вторые сутки без еды давали о себе знать.

Я спала так крепко, что не слышала ни скрипа двери, ни его шагов.

Я посмотрела на дверь. Приоткрыта. Он оставил её приоткрытой.

Я перевела взгляд с двери на него, с него — на дверь. Сердце забилось чаще.

— Это ловушка, — прошептала я. — Конечно, ловушка. Он спит, дверь открыта, я выхожу, а там коридор, полный его дружков, и они все стоят и ждут, чтобы поржать над глупой девчонкой. Нет уж. Я не настолько наивна.

Я не сдвинулась с места. Сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела то на дверь, то на спящего мужчину.

Он дышал ровно, глубоко. Иногда его плечо вздрагивало, и тогда я замирала, думая, что он просыпается. Но нет. Он спал. И спал, кажется, крепко. Слишком крепко для человека, который держит пленницу в заброшенном доме.

— Может, ты и правда устал, — сказала я тихо. — Может, я у тебя не первая. Или, наоборот, первая. И ты не знаешь, что с этим делать. И поэтому спишь на стуле, как последний идиот.

Я замолчала, удивившись собственным словам. С чего я взяла, что он не знает, что делает? Он всё знал. Он ждал меня у университета, он знал, что Дэн уехал, знал, что Лина опоздает. Он всё спланировал.

Тогда почему я до сих пор здесь? Почему не позвонил моему отцу с требованием выкупа? Почему приносит еду три раза в день, зажигает свечи и спит на стуле, как собака, охраняющая хозяина?

Я встала с кровати. Пол подо мной скрипнул, и я замерла, глядя на него. Ничего. Он спал.

Я сделала шаг к столу. Взяла бутылку с водой и осторожно сделала глоток, потом другой.

Я смотрела на него, пока пила. На его руки, сложенные на груди. На пальцы — длинные, с чистыми ногтями. Никаких колец. Никаких украшений. Руки человека, который не привык к роскоши.

Я поставила бутылку, подошла к стулу.

Он был близко. Так близко, что я видела морщинки вокруг его закрытых глаз, видела, как под шарфом вздымается грудь.

— Ты кто? — прошептала я, наклоняясь. — Зачем я здесь?

Он не ответил. Я протянула руку к его шарфу. Пальцы уже почти коснулись ткани, когда я остановилась.

— Что ты делаешь, Анж? — прошептала я себе. — Он проснется. Он… что он сделает, когда проснется?

Я отдернула руку и отступила на шаг. Два. Три. Спиной уперлась в стену и замерла, глядя на него.

Он спал. Я могла выйти. Дверь была открыта.

Я шагнула к двери. Пол скрипнул — громко, протяжно. Я замерла, глядя на него. Он вздохнул, пошевелился… и затих.

Я вышла в коридор.

Он был темным и длинным, как тоннель. Пол из потемневшего дерева, стены в полосках обоев — когда-то, наверное, богатых, а теперь висящих лохмотьями. Я сделала шаг, другой.

Коридор вел к лестнице. Широкой, с резными перилами, которые темнели пятнами старого лака. Я ступила на первую ступеньку — она застонала под моим весом, как живая. Вторая. Третья.

Я спускалась медленно, держась за перила, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Каждая ступенька отзывалась скрипом, каждый звук казался оглушительным в этой тишине.

Первый этаж встретил меня запахом сырости и холода. Большой холл, высокий потолок, на котором угадывалась лепнина. Люстра — огромная, хрустальная, но вся в пыли и паутине. Пол мраморный, с трещинами.

Я огляделась. Двери. Много дверей. Одни открыты, другие закрыты. Я подошла к ближайшей, заглянула — пустая комната с голыми стенами. Еще одна — столовая? Огромный стол, стулья, накрытые белыми простынями. Буфет с посудой, покрытой пылью.

— Это чей-то дом, — прошептала я. — Не просто заброшенный. Чей-то дом. Богатый. Очень богатый.

Я прошла дальше. Кухня — огромная, с плитой, которая помнила, наверное, прошлый век. Но на столе стояла свежая кружка, на плите — кастрюля. Я заглянула — овсянка. Моя? Его? Он живет здесь. Готовит. Моет посуду. Приносит мне еду три раза в день.

Я отошла от плиты и увидела дверь. Входная. Массивная, дубовая, с тяжелой ручкой. Я подошла, взялась за ручку.

Не заперто.

Я стояла, сжимая холодный металл, и чувствовала, как ветер дует в щели, принося запах леса и влажной земли. Снаружи. Свобода.

Я толкнула дверь. Она открылась с протяжным стоном, и я увидела утро. Серое, холодное, но настоящее. Дорога — грунтовая, уходящая в лес. И тишина. Ни машин, ни голосов, ни собак. Ничего.

Я шагнула на крыльцо. Босиком — я забыла, что на мне нет обуви. Холодный камень обжег ступни, но я не остановилась. Сделала еще шаг. Еще.

— И куда ты пойдешь? — спросила я себя.

Лес. Дорога. Неизвестно сколько километров до города. Босиком, в блузке и юбке, без денег, без телефона. Я даже не знала, где нахожусь. В какой области, в каком направлении от города.

Я стояла на крыльце, смотрела на лес и чувствовала, как надежда утекает сквозь пальцы, как вода.

— Вернешься? — спросила я себя. — Или пойдешь? Может, через пару километров будет трасса. Может, кто-то подвезет. Может…

Я не закончила мысль. Сзади скрипнула дверь.

Я обернулась.

Он стоял в дверном проеме. В той же куртке, в том же шарфе. Его глаза — голубые, прозрачные — смотрели на меня без удивления, без злости. Просто смотрели.

— Я… — начала я.

Он молчал. Я видела, как его рука сжимает дверной косяк, как напряжены пальцы.

— Я не сбежала, — сказала я. — Я просто… вышла подышать. Там, наверху, душно, пыльно, даже ставни не открыть. А здесь… — я обвела рукой лес, небо, утро, — здесь хорошо.

Он не двинулся с места. Я стояла на крыльце, босиком, чувствуя, как холод поднимается от ступней выше, к коленям, к животу, к сердцу.

— Ты не запер дверь, — сказала я. — Зачем? Я могла уйти.

Он молчал. Но в его глазах что-то мелькнуло. Я не поняла, что — может, усмешку. Может, усталость.

— Ты знал, что я не уйду, — поняла я вдруг. — Знал. Потому что я не дура. Я не пойду босиком по лесу, не зная дороги. Я не брошусь в неизвестность, как героиня дешевого фильма. Я слишком… я слишком привязана к комфорту, да? Слишком избалована, чтобы выжить в лесу. Ты на это рассчитывал?

Он не ответил. Но что-то в его позе изменилось — плечи чуть опустились, рука разжалась. Он сделал шаг назад, освобождая проход.

Я смотрела на него, на открытую дверь, на темный коридор за его спиной. И вдруг поняла, что не хочу возвращаться. Не хочу в эту комнату, в эту темноту, в эту клетку.

— Я не пойду, — сказала я. — Не сейчас. Я постою здесь. Если ты не против.

Он замер. Наверное, не ожидал. Я отвернулась к лесу, сложила руки на груди и уставилась на деревья. Холод пробирал до костей, но я не двигалась.

— Красиво здесь, — сказала я, не оборачиваясь. — Тихо. В городе никогда так не бывает. Там всегда шум, машины, люди. А здесь — только ветер и птицы. Я не слышала птиц, наверное, лет сто.

Он не ответил. Но я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, неотступный.

— Ты здесь живешь? — спросила я. — В этом доме? Один?

Молчание. Я и не ждала ответа.

— Красивый дом, — сказала я. — Когда-то, наверное, был очень красивым. Мои родители любят такие — старинные, с историей. У нас за городом есть дом, похожий на этот. Тоже старый, тоже с лепниной и каминами. Но там всё отреставрировано, всё блестит. А здесь… — я замолчала, подбирая слова. — Здесь всё настоящее.

Я поежилась от холода и услышала, как он двинулся. Шаги — тяжелые, неторопливые. Я не оборачивалась, но чувствовала, как он подходит ближе. Останавливается рядом.

Что-то упало на мои плечи. Тяжелое, грубое, пахнущее дымом и кожей. Я опустила глаза — куртка. Его куртка.

Я обернулась. Он стоял без куртки — в черном поло, обтягивающим широкие плечи. Шарф на месте, конечно же. Он смотрел на лес, не на меня.

— Ты замерзнешь, — сказала я.

Он не ответил. Я натянула куртку на плечи — она была огромной, доходила почти до колен. Теплая. Внутри еще сохранилось его тепло, и это было странно — чужое тепло на моей коже. Я запахнулась плотнее и снова отвернулась к лесу.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он не ответил. Мы стояли так, наверное, минут десять. Молча. Я смотрела на деревья, он — тоже. Ветер стих, птицы запели громче.

— Я не буду пытаться сбежать, — сказала я. — По крайней мере, сегодня. Сегодня я просто постою здесь, подышу и вернусь в свою комнату. Хорошо?

Он не ответил. Но когда я повернулась к нему, он кивнул. Один раз, едва заметно.

Я улыбнулась. Сама не знаю чему. Может, тому, что он наконец-то отреагировал. Может, тому, что я всё еще жива. Может, тому, что утро было таким тихим, а лес — таким спокойным.

— Пошли, — сказала я, снимая куртку и протягивая ему. — А то ты замерзнешь. И с кем тогда я буду разговаривать? Ты, конечно, тот еще молчун. Но по крайней мере, я не одна тут в этой глуши.

Он взял куртку, надел, не глядя на меня. Я прошла мимо него в дом, чувствуя, как холодный камень обжигает ступни, но не останавливаясь.

В коридоре было темно, но я шла быстро, не оглядываясь. Только на лестнице придержалась за перила — ноги заледенели, не слушались.

— Может, можете дать мне носки? — спросила я, поднимаясь. — Или тапки? Я, конечно, понимаю, что я заложница, но заложницы тоже имеют право на теплые ноги. Это где-нибудь в конвенции прописано. Наверное.

Он не ответил. Но когда я вошла в свою комнату и села на кровать, растирая ледяные ступни, дверь открылась снова. На порог упали носки. Грубые, явно мужские.

Я подняла их, рассмотрела.

— Спасибо, — сказала я в пустоту. — С чувством юмора у вас, конечно, проблемы, но с гостеприимством — ничего.

Я натянула носки — они были огромными, сбивались на пятках — и забралась на кровать с ногами. Я сидела на кровати и смотрела на дверь, которая снова была закрыта. Но теперь я знала, что за ней — коридор, лестница, входная дверь, лес.

— Кто ты? — прошептала я. — И зачем я здесь?

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Только часы где-то в доме отбивали время — мерно, неумолимо, как отсчет.

День тянулся медленно. Я сидела у окна, поджав ноги, и смотрела в щель между ставнями. Небо меняло цвет — от серого к белому, потом снова к серому. Шел дождь. Мелкий дождь ранней весны. Капли стучали по стеклу, и этот звук был единственным, кроме моего собственного дыхания.

Я думала о родителях. Они уже наверняка знали. Лина не могла не позвонить, когда я не пришла в торговый центр. Отец, наверное, рвет и мечет. Мать плачет. Дэн, наверное, уже обыскал половину города.

— А ты здесь, — сказала я себе. — Сидишь в чужих носах с новой порцией каши три раза в день. Заложница с комфортом.

Я усмехнулась, но смех получился горьким.

Ближе к вечеру дверь открылась. Он вошел с подносом, поставил на стол. Я не оборачивалась, продолжала смотреть в окно.

— Вы знаете, — сказала я, не глядя на него, — мой отец найдет меня. Не потому, что он хороший отец. Хотя он хороший. Он найдет, потому что не умеет проигрывать. Он всегда добивается своего. На переговорах, в бизнесе, в жизни. Он найдет вас, и тогда…

Я замолчала. Он стоял у стола, ждал. Я чувствовала его присутствие — тяжелое, неподвижное.

— Я не хочу, чтобы он причинил вам боль, — сказала я тихо. — Не знаю почему. Может, потому что вы приносите мне кашу и носки. Может, потому что вы спите на стуле, как собака, а не в своей комнате. Может, потому что вы не заперли дверь сегодня утром. Я не знаю. Но я не хочу, чтобы вы пострадали. Я не знаю, почему, мне кажется, вы хороший… ну, то есть не такой плохой, как обычные похитители…Поэтому… скажите мне, зачем я здесь. Может, я смогу помочь.

Тишина. Такая густая, что я слышала, как бьется мое сердце.

— Вы можете говорить? — спросила я, поворачиваясь. — Или вы просто не хотите?

Он стоял, глядя на меня. Шарф на месте, глаза — холодные, прозрачные. Но в них что-то дрогнуло. Я видела.

— Я не могу помочь, если вы не скажете, — сказала я. — Я не экстрасенс. Я просто девушка, которая села не в то такси.

Он сделал шаг назад. Потом еще один. Он ушел, как всегда.

— Что ты делаешь, Анж? — прошептала я. — Ты что, защищаешь его? Человека, который тебя похитил?

Я закрыла лицо руками и засмеялась. Тихо, истерично, почти беззвучно.

— Лина была права. Я легкомысленная. Я даже в плену умудряюсь жалеть похитителя.

Я отняла руки от лица и посмотрела на дверь.

Ночью мне приснился отец. Он стоял на пороге этого дома, в своем идеальном костюме, и кричал что-то в темноту. Я пыталась ответить, но не могла — голос исчез. А потом он ушел, и я осталась одна в этом огромном, холодном доме.