Читать книгу: «Моряки»

I

Утром вестовой из штаба принес лейтенанту Калюжному пакет. Калюжный распечатал его, нахмурясь.

«Неужели перевод на другое судно»?.. – подумал он, вынимая вдвое сложенную бумагу.

В бумаге было предписание явиться сегодня, к полдню, в штаб. Распоряжение шло от адмирала.

«Нет, не перевод!.. – мелькнуло у Калюжного. – Перевели бы, прямо, приказом. Что-нибудь другое».

Он начал припоминать истекшую неделю. Особенного, кажется, в ней ничего не было, за что могло бы влететь. Правда, в шантане он бывал ежедневно, но кто же теперь сидит вечером на судне, когда война уже подходит к концу, и, не сегодня-завтра, мир будет объявлен? Одиннадцать месяцев войны уже канули в Лету, и он, Калюжный, добросовестно просидел их на крейсере, не ударив пальцем о палец. Сначала это было тяжело и хотелось какого-нибудь «дела», хотелось хоть почувствовать, что есть война. А потом нервы как-то притупились, и Калюжному стало совершенно безразличным: придут ли японцы во Владивосток, или не придут… Когда нервы были еще приподняты, Калюжный с какой-то внутренней судорогой приходил в шантан. Ему казалось, что он делает величайшую подлость, что ему место не здесь, а где-то там, по ту сторону горизонта, где разрываются снаряды, и льется кровь. Теперь же мысль о подлости и роковой горизонт уплыли куда-то и стали далекими и неясными, как скверный сон. И, входя в шантан, Калюжный ощущал прилив какого-то буйного веселья. Хотелось пить; много и долго пить, чтобы охмелеть до потери сознания; хотелось драться и бить все, что попадется под руку… Но, конечно, никаких скандалов. Калюжный не делал. А вот пьян он бывал часто и даже, как говорили товарищи, «сугубо».

Был пьян он и во вторник. Конца этой ночи он не помнит, но на крейсере ему говорили, что он, под гром аплодисментов, танцевал с какой-то американкой кекуок… В другое время, до войны, или даже в начале ее, лейтенанту сделалось бы совестно за этот «трюк». Но сегодня, когда старший офицер крейсера, изящный и корректный капитан второго ранга фон Римс, во время разговора об этом в кают-кампании, укоризненно взглянул на Калюжного и крякнул, – лейтенант победоносно обвел глазами кают-кампанию и нахально сказал:

– Я еще и не то могу!

«Наверно за американку распекать будет! – уверенно подумал лейтенант и поморщился. – И дернул меня черт пускаться в пляс! Действительно неудобно».

В перспективе было дисциплинарное взыскание.

«Посадит еще суток на двадцать под арест! Или в Экипаж спишет, и тогда изволь прозябать в нарядах и караулах».

Лейтенант встал из-за письменного стола, за которым сидел, и подошел к окну. Он занимал квартиру в бельэтаже на Светланской улице. Было у него три небольших, но уютно обставленных комнаты, и из окон их был виден «Золотой Рог» со стоящими на нем судами. На дворе были первые проблески весны, и бухта еще не освободилась от льда. Военные суда стояли на стальных бочках с мертвыми якорями. И хотя, по случаю войны, они должны были стоять на собственных якорях и все время под парами, – этого не было, так как командующий флотом был человек экономный, в появление японцев у Владивостока не верил и потому приказал стать на бочки, а пары держать только для отопления.

Из окна Калюжному были видны почти все суда владивостокской эскадры. На фоне противоположного берега выделялись, окрашенные в боевой цвет, громадные корпуса «Родины» и «Перуна»¹. Из-за крыш арсенала и портовых мастерских выглядывали трубы «Исполина», почти всю войну простоявшего в доке. Калюжный посмотрел на эти трубы, и ему стало больно. Это был его крейсер, на котором он исполнял обязанности штурманского офицера. Но штурманские офицеры нужны только в ходу, когда от них требуется прокладка курса и счисление пути корабля. А одиннадцать месяцев ходить по кораблю, все время стоящему в ремонте, с ободранным боком, ничего не делая; слышать все это время не грохот орудий, и не плеск рассекаемых волн, а монотонный стук молотков и скрябок рабочих, – лейтенанту казалось обидным.

Толстый, плотный лед покрывал всю бухту неподвижной, мертвой крышкой. Около самых кораблей лед был прорублен… Ближе к берегу, в шахматном порядке, стояли эскадренные и номерные миноносцы. И тоже не было на них жизни; орудия были в чехлах, трубы не дымили…. И Калюжному казалось, что это стоят не боевые единицы, а черные гробы, ожидающие своей могилы…

Издали, за бухтой Диомид, виднелось, свинцовое, однотонное небо… И сколько ни глядел на него лейтенант – нигде не двигалось оно… Будто натянул кто-то над землей грязное и скверное полотно.

Лейтенант вздохнул и отошел от окна, подошел к двери и крикнул:

– Николай!

На пороге двери появился низкорослый, широкоплечий матрос с добродушным, но не глупым лицом, одетый в матросскую рубашку с синим воротником. Он вопросительно взглянул на офицера.

– Сюртук и саблю!.. – сказал ему лейтенант.

– Есть!.. – ответил матрос и скрылся за дверью, но сейчас же появился снова, неся требуемое. Лейтенант скинул тужурку, надел сюртук и долго стоял перед зеркалом, поворачиваясь то одним, то другим боком. А затем Николай надел на него портупею с саблей, обтянул фалды сюртука, сбросил с плеча какую-то соринку…

– К адмиралу, ваше благородие?.. – спросил он лейтенанта.

– Да!.. – ответил Калюжный, и обернулся. – А ты почем знаешь?

– Знаю! Вестовой из штаба сказывал. Твоего, мол, барина, адмирал требует! Уж мы с ним мерекали.

– Насчет чего?

– Да вот насчет этого!

Лейтенант опять повернулся к зеркалу и рассматривал теперь свое лицо, трогая его двумя пальцами правой руки.

– Ну, и на чем же порешили?

– Я, говорит, не дух святой: знать не могу, а только будет, говорит, что-нибудь особенное!

– Я знаю, зачем меня адмирал зовет… – сказал Калюжный.

Матрос стоял молча и почтительно, но на лице у него было написано ожидание.

– Вероятно, распекать меня будет… – продолжал лейтенант. – За вторник.

Он стал спиной к зеркалу и спросил:

– А что, очень я был пьян во вторник?

Николай переминался с ноги на ногу:

– Не особенно уж очень, ну, а все-таки…

Поднял глаза на лейтенанта и расцветился улыбкой:

– Дюже были пьяны, ваше благородие!..

– Ну, ладно… – нахмурился лейтенант – Давай пальто и фуражку! Идти, так идти! Не повесят же, в самом деле!

Матрос стал натягивать на лейтенанта пальто. И сказал озабоченно и со вздохом:

– Так точно, ваше благородие: не повесят!

Калюжный нахлобучил фуражку, вышел на улицу и зашагал к штабу.

II

В высоких, светлых комнатах морского штаба кипела работа. За длинными, столами, крытыми клеенкой, сплошь заваленными различными сводами военных законов, кипами циркуляров и отношений, сидели писаря-матросы, старательно выводя перьями черновики приказов, цифры смет, и статьи прихода и расхода материалов. Несколько пишущих машинок щелкало на все комнаты, заглушая по временам человеческий говор.

За письменными столами сидели чиновники и тоже скрипели перьями, прихлебывая маленькими глотками остывший уже чай. Дверь адмиральского кабинета поминутно отворялась, и в ней показывались: то делопроизводители, то начальник штаба, невысокий капитан первого ранга, с лысиной во всю голову.

По временам, за этой дверью, слышался чей-то резкий и властный голос. Тогда во всех комнатах моментально прекращалась работа, и сидящие в ближайших вытягивали шеи и напрягали слух, стараясь уловить происходящее в кабинете.

Калюжный вошел, поздоровался с двумя чиновниками и прошел в комнату делопроизводителя строевого отдела. Здесь, за большим письменным столом, сидел пожилой, чиновник морского ведомства, с петлицами статского советника и с Владимиром на шее. Он устало взглянул поверх очков на лейтенанта, вяло протянул ему руку и спросил:

– К адмиралу?

Калюжный присел на стоявший около стола стул и закурил папиросу.

– К адмиралу!.. – ответил он, затягиваясь. – Вы не знаете, зачем он меня вызывал?

Чиновник пожал плечами.

– Ей-Богу, не знаю! Приказал вызвать. А зачем – черт его знает!

– Может, распекать за что-нибудь будет?

– И этого не могу сказать. Хотя, на это не похоже: у него опять мерехлюндия!

Он посмотрел снова сверх очков на молчавшего лейтенанта и добавил:

– Ходит по целым дням из угла в угол и вертит на животе пальцами. А то вдруг начинает кричать на первого встречного. И кричит без всякой причины.

Как раз, в эту минуту, из кабинета донесся адмиральский голос.

Чиновник торжествующе кивнул головой.

– Слышите! Вот так, изо дня в день!

Он сердито отбросил от себя карандаш, засопел носом и наклонился над какою-то ведомостью. Калюжный тоскливо посмотрел по сторонам, покачал ногой и протянул:

– Скверно! А все-таки… доложить бы нужно, что я пришел.

Делопроизводитель поднял голову и крикнул:

– Бастрюков!

В комнату вошел писарь с унтер-офицерскими нашивками на плечах.

– Доложи начальнику штаба, что лейтенант Калюжный пришел!.. – сказал ему делопроизводитель и опять наклонился над столом.

Писарь ушел. Калюжный поднялся, подошел к окну, чуть слышно посвистал и пошел к адмиральскому кабинету. Но не дошел до двери, как из нее вышел начальник штаба.

– Ага, вот и вы!.. – сказал он, здороваясь и пропуская вперед лейтенанта. – Пожалуйте, пожалуйте!..

Хотел было Калюжный спросить его о причине вызова, но они были уже в приемной, и в нее была отворена дверь из кабинета.

– Проходите прямо в кабинет!.. – сказал начальник штаба, идя за лейтенантом.

Когда Калюжный переступил порог кабинета, в первое время он адмирала не видел. Но затем увидал его стоящим у левого окна, спиной к двери. Адмирал был в тужурке, стоял, заложив руки за спину, и его коренастая фигура закрывала ширину окна. Он лениво обернулся, услыша за своей спиной шорох, и посмотрел на вошедших, как на свалившихся с луны.

– Лейтенант Калюжный!.. – сказал начальник штаба, забегая слегка вперед.

Адмирал пытливо посмотрел на лейтенанта, будто что-то припоминая, и подобрал нижнюю губу…

– Калюжный?.. Гм… да… да!.. – вдруг сказал он. – Гм, а вы того… где плаваете?

– На «Исполине», ваше превосходительство!.. – вытянулся лейтенант. – Штурманским офицером.

Калюжный ничего не понимал. «Хорош адмирал, – мелькнуло у него, – не знает своих офицеров»!

– На «Исполине»? – удивился адмирал. – Что же вам, собственно, угодно?

Начальник штаба подошел ближе.

– Вы, ваше превосходительство, вызывали сегодня лейтенанта. Вы хотели относительно подводной лодки.

Взгляд адмирала скользнул по фигуре начальника штаба с благодарностью, затем остановился на Калюжном, и по губам его пробежала улыбка.

– Ах, да!.. – вдруг обрадовался он. – Да, да… теперь я припоминаю! Здравствуйте! – протянул он лейтенанту два пальца…

Тот почтительно пожал их.

– Да, да… подводная лодка!.. – продолжал адмирал, – Я вас, лейтенант, хочу назначить командиром на подводную лодку!

«Этого еще не доставало! – мелькнуло у Калюжного. – Что он, с ума, что ли, сошел»?

Но вслух, ответил, вытягиваясь:

– Слушаю, ваше превосходительство!

– У нас совсем нет дельных офицеров… – задумчиво сказал адмирал, и лицо его сделалось грустным. – Я вас назначу на «Аспазию».

Лейтенанту это вовсе не улыбалось. На подводные лодки, обыкновенно, назначали минных офицеров, а отнюдь не штурманских, не знакомых с подводным плаванием. И Калюжный решил сказать это адмиралу.

– Осмелюсь доложить вашему превосходительству, – начал он, смотря, не мигая, в лицо адмиралу, – что я – штурманский офицер!

Адмирал не понял.

– Ну-с?.. – спросил он крикливо. – В чем же дело?

– Я незнаком с подводным плаванием… – тихо ответил лейтенант, потупясь…

Лицо адмирала покрылось пятнами, глаза налились желтой водой. И когда Калюжный поднял голову, на него смотрели эти глаза свирепо и с ненавистью.

– Что-ос?!. – крикнул вдруг адмирал фальцетом. – Да как вы смеете? Не знакомы с этим делом!.. Да я вам приказываю!.. Да я вас расстрелять велю!..

Лейтенант побледнел и стоял, как изваяние, плотно прижав кисти рук к бедрам. А адмирал отбежал несколько шагов в сторону и стал выбрасывать на лейтенанта целый каскад крикливых фраз:

– Вояки!.. – всплеснул он руками. – Не знаком с этим делом?!. Вот почему нас японцы бьют!.. Не рассуждать!.. – вдруг затопал он ногами, хотя Калюжный не раскрывал даже рта. – Я здесь начальник!.. Я вас под суд отдам!..

– Я не отказываюсь! – вдруг решил заговорить Калюжный. – Я только считал своим долгом доложить вашему превосходительству, что моя специальность другая!

Сказал, и сам удивился своей храбрости. Ждал, что адмирал еще больше набросится на него, но тот прищурился, схватился за бородку, пощипал ее и сказал обыкновенным тоном, как будто ничего не произошло:

– Ну, да, да!.. Я слышал! Но ничего… привыкнете!..

Затем обернулся к начальнику штаба:

– Так прикажите написать приказ: на «Аспазию»!

Он кивнул лейтенанту головой и отвернулся к окну.

Калюжный вышел в приемную и глубоко вздохнул. Провел рукой по влажному лбу, а затем вышел в канцелярию. Вслед за ним вышел начальник штаба. Он подошел к лейтенанту, улыбаясь, и взял его за талию:

– Напугал он вас?

– Признаюсь, да! Что это с ним?

Начальник штаба махнул рукой.

– Суворова из себя разыгрывает! Не стоит обращать на него внимания!

Они отошли в сторону.

– Но как же, меня, на подводную лодку? – спросил Калюжный. – Вы же, Александр Петрович, знаете, что я – штурманский офицер? Ведь я же на подводной лодке как в лесу буду! Ну, будь я еще артиллерийский…

Начальник штаба взял его за пуговицу:

– Велика важность! Не боги горшки обжигают! Ведь назначили же Синицына на «Медузу»? А он даже не штурманский, а просто – строевой!

– Да он там воет, Синицын-то ваш… – сказал Калюжный. – Он мне уже плакался.

– Ерунда! Вы только посидите месяц, а там мы вас уберем. Вот приедут из Питера минные офицеры. Ну, я побегу! – спохватился он вдруг. – Так до свидания!

Он наскоро пожал лейтенанту руку и пошел в кабинет, сделав озабоченное лицо, а лейтенант поболтал еще несколько минут с делопроизводителем и отправился домой.

Дома, снимая сюртук и саблю, он сказал помогавшему ему Николаю:

– Ну, брат, будем с тобой на подводной лодке плавать!

Матрос подозрительно на него посмотрел:

– To есть как, ваше благородие, на подводной?

– Так! Меня назначили командиром на «Аспазию». Что, не ожидал?

Он стоял перед вестовым в одном жилете и потягивался…

– Как же это так, ваше благородие?.. – недоумевал Николай, надевая сюртук на ручную вешалку. – Но вы же, примерно, по штурманской части? Еще погибнете!

– Ничего ты, дурак, не понимаешь! – огрызнулся вдруг Калюжный. – И не твое дело рассуждать! А боишься – можешь проситься, чтобы тебя от меня взяли!

Лейтенант вспылил, но посмотрел на вестового, и ему сделалось его жалко: Николай стоял, грустно опустив голову.

– Не буду я от вас проситься, ваше благородие… – сказал он тихо, глядя на пол. – Разве только сами меня прогоните! Четвертый год я при вас нахожусь и маменьке вашей дал слово вас не спокидать. А в остальном – воля ваша!

Калюжному показалось, что голос матроса дрогнул. И он сказал ему уже мягко и ласково:

– Ну, ну… я пошутил! Никуда я тебя не отправлю, и будем вместе плавать.

Лицо Николая просияло.

– Так точно, ваше благородие: будем вместе плавать! И на подводных лодках люди живут. Эка важность!

Он вышел из комнаты, любовно неся сюртук и саблю, а Калюжный пошел на крейсер.

III

Вечером лейтенант, вопреки обыкновению, в шантан не пошел. Он решил остепениться и заняться новым делом, правда незнакомым, но все-таки делом. Конечно, он нисколько не боялся нового назначения. В конце концов, нужно было только иметь некоторую сообразительность, и он, Калюжный, через две недели будет чувствовать себя на подводной лодке, как дома. А если он и сказал днем адмиралу о том, что это не его специальность, то только потому, что считал себя для подводного плавания неподготовленным. Но раз назначили его – рассуждать нечего, и нужно теперь стараться только, чтобы оправдать возложенное на него доверие. Мысль о том, что он теперь командир, что он – начальник отдельной части, ложилась на душу лейтенанта гордостью. Как никак, а в тридцать лет командовать судном, да еще во время войны, удается не всякому.

И Калюжный, собственно, даже не знал, за что ему такая благодать. Заслуг за ним особенных не числилось, ничем за время войны он не выдвинулся.

«Уж не за американку же, в самом деле!..» – подумал лейтенант и улыбнулся.

Очевидно, произошло все это благодаря той общей безалаберности, которая царствовала во владивостокской эскадре. Это было видно по сегодняшнему приему у адмирала, который даже не знал, где лейтенант плавает.

Все это было, по мнению Калюжного, очень глупо, но лейтенант никакой злобы к адмиралу не чувствовал. Наоборот, думал о нем теперь с некоторой благодарностью.

Лейтенант сидел за письменным столом, а перед ним лежало только что законченное письмо в Петербург к матери. С нею первой он делился своею радостью и просил ее благословения на новом поприще.

«Рада будет мать… – подумал лейтенант, переносясь мысленно под серое небо далекого Петербурга. – Побежит сейчас к знакомым, покажет им письмо».

Затем Калюжный решил, что нужно бросить безалаберную жизнь и вести себя так, как подобает командирскому сану.

«Теперь уж шантан тю-тю… – не то с горечью, не то с досадой подумал лейтенант. – Баста! Погулял молодец, и довольно»!

Стал думать о подводной лодке. Утешался мыслью, что будет он на ней не один, а с опытным квартирмейстером-минером. Тот, конечно, это дело прекрасно знает, и за его спиной Калюжному будет безопасно.

Поморщился лейтенант при мысли, что первое время придется быть в руках унтер-офицера, придется слушать то, что тот советует. Но сейчас же решил, что все это очень естественно.

«Я ему прямо скажу: я, братец, ведь, ни черта не понимаю! Так что ты меня выручай».

Но, конечно, квартирмейстер – квартирмейстером, но и самому надо немного подготовиться. До начала плавания больше месяца; нужно набрать книг, трактующих о подводном плавании, и старательно их проштудировать.

«Пойду сегодня в морское собрание… – вспомнил лейтенант – Увижусь там с кем-нибудь из подводников. Они меня выручат».

И, когда стемнело, он пошел в собрание.

IV

Лейтенант вышел из дому, а Николай надел чистую фланельку², взял новую фуражку и тоже вышел. Идя по направлению к Экипажу, он, по дороге, зашел в табачный магазин и купил двадцать пять штук папирос за двадцать пять копеек.

Шел он по улице каким-то гоголем, как-то странно расставляя ноги и торжествующе посматривая на прохожих.

Пришел в Экипаж и прошел прямо в роту подводников. Там спросил, где комната команды с «Аспазии», ему указали, и он вошел в помещение.

За большим деревянным столом сидело шесть матросов. Они пили чай с ситным, курили и разговаривали.

– Здравствуйте!.. – сказал Николай, снимая фуражку. – Чай да сахар!

Один из матросов, отнял от губ полное блюдце с чаем и кивнул головой:

– Покорнейше благодарим! Присаживайтесь!

Другой матрос пододвинул Николаю табуретку, и тот сел. На него удивленно смотрели, а он сидел, заложив ногу за ногу, и молчал. Потом вынул купленную коробку папирос, не спеша открыл ее, закурил, и протянул старшему из них, на вид, матросу:

– Не желаете ли?

Тот полез закорузлыми пальцами в коробку и взял одну папиросу.

– Хорошие папиросы… – сказал он, рассматривая мундштук, – «Царские», кажется?

Николай невозмутимо затягивался.

– Они самые! Мы завсегда такие курим! Не желаете ли?.. – протянул он коробку остальным. – Курите, курите… нам не жалко!

К Николаю потянулись руки, и в каждой очутилась его папироса. Когда все закурили, Николай спросил:

– Ну, что же, скоро мы пойдем плавать?.. А?..

– Кто это «мы»?.. – спросил старший матрос, удивленно смотря на Николая.

– Мы: «Аспазия»!

– А вы тоже на «Аспазию» назначены?

– Разумеется! Сегодня мы у адмирала были!

На него посмотрели, как на сумасшедшего. А он продолжал, как ни в чем ни бывало:

– Конечно, не я, собственно, а мой барин, лейтенант Калюжный! Он к вам командиром назначен.

Сказал это, и посмотрел на всех торжествующим взглядом. Матросы переглянулись, а потом старший спросил.

– Это какой Калюжный?

– Тот, что на «Исполине» штурманским!

– Штурманским?.. – старший матрос слегка усмехнулся в бороду. – Как же это он на подводной плавать будет?

– Да, так! Как все плавают! Ты думаешь, он ничего не понимает?.. – вдруг покраснел Николай. – Ну, брат, это врешь! Он это дело во как знаем!

– Да я ничего не говорю.

– Он у меня барин на все руки… – продолжал вестовой. – Возьми, примерно, штурманскую часть, али другую какую-либо… Сто очков любому вашему командиру даст!

Он помолчал немного.

– Только он того… хитрый!

– To есть, как, хитрый?.. – спросил один из матросов.

– Так! Он другой раз прикинется, что не понимает, а сам на тебя посматривает: «знаешь ли, мол, сам-то дело?»… Вон он какой!

– А что вы при нем: в вестовых состоите?.. – спросил старший матрос.

– В вестовых! Но только и я с ним на подводной, буду. Потому, нам друг без друга существовать невозможно. Так уж предписано!

Матросы добродушно рассмеялись. И Николай не обиделся. Даже сам улыбнулся:

– Ихняя маменька, вдова-адмиральша, это предписали.

Наступила большая пауза. Матросы сосредоточенно пили чай, откусывая маленькие кусочки сахара и заедая чай ситным.

– Может, чайку выпьете?.. – вдруг пододвинул к Николаю чашку один из матросов.

– Покорнейше благодарим! С удовольствием!

– А что ваш барин: хороший человек?.. – спросил опять старший.

– Лучше не сыскать! Строгий, но справедливый. И нашего брата-матроса уважает. Сколько раз мне говорил: «Ты, Николай, тоже человек, я это понимаю!».

Старший медленно канал головой…

– Да, это редко! Теперича офицера, все одно, что звери!.. Нет у него к тебе ни ласки, ни привета!

Он подумал немного и продолжал:

– Правда, раньше, бывало, в зубы нашего брата тыкали, а теперича это воспрещено. Но разве в кулаке только дело? Ты мне в душу загляни, мою внутренность пойми, – вот что мне нужно! А что мне из того, что ты меня не бьешь, а сам на меня как на скота смотришь? Обидно!

Николай замотал головой.

– Ни, ни… этого с моим барином не случается?! Мой барин – голубь! И посмотрит на тебя ласково, и доброе слово тебе скажет! Конечно, бывает, что и он вскипит. Но ведь мало ли, что с человеком бывает! На то он и человек!

Просидел, в этот вечер, Николай, у подводников довольно долго и ушел от них товарищем. А ночью, сидя в своей каморке, и поджидая барина, он долго и мучительно скрипел пером, выводя каракули, в письме к матери лейтенанта…

V

В морском собрании было уже несколько флотских, два инженер-механика и один доктор. Но, главное, – что, собственно, Калюжному и было нужно – он увидел там командира подводной лодки «Сирена», лейтенанта барона Штемпеля. Тот сидел за столиком в буфете и пил кофе с коньяком. К нему Калюжный и подсел.

– Ты знаешь, меня назначили командиром на «Аспазию»? – спросил он барона.

Он ожидал, что барон раскроет широко глаза от удивления, но тот отнесся к этому известию равнодушно.

– Поздравляю… – сказал он, наливая себе в чашку коньяку. – «Аспазия» лодка хорошая. Она меньше «Сирены», но такого же типа. Кто же у тебя будет помощником?

Калюжный удивился.

– Разве у меня должен быть помощник?

– Обязательно! Какой-нибудь мичман. Если тебе еще не назначили – ты можешь просить себе того, кто тебе по душе.

Они оба помолчали, после, чего Калюжный сказал:

– Ты, барон, дай мне каких-нибудь пособий по подводному плаванию!

Тот поднял на лейтенанта глаза:

– Зачем тебе?

– Да как же… Ведь ты же знаешь, что это не моя специальность?

– Вот глупости!.. – рассмеялся барон. – Современный моряк должен быт универсальным! Да и мудреного-то ничего в нашем деле нет. Во-первых, у тебя будет квартирмейстер, а, во-вторых, – ты через неделю будешь знать дело не хуже меня. Впрочем, если тебе так уж хочется, изволь: я тебя завалю книгами и чертежами.

– Пожалуйста!.. – попросил Калюжный.

К их столу подошел мичман Ахлестышев. Он только недавно приехал из черноморского флота, кончил курс всего два года назад и был так молод, что если бы не офицерские погоны, никто бы не назвал его совершеннолетним.

Барон познакомил его с Калюжным, мичман присел, спросил себе чашку и барон налил ему коньяку в рюмку.

– А ты разве не будешь пить?.. – спросил барон Калюжного.

Тот отрицательно качнул головой.

– Решил бросить! Теперь это не совсем удобно.

– В силу чего же?

– Делом надо заняться… – строго сказал Калюжный. – Довольно я попьянствовал!

– Но, все-таки, вспрыснуть-то назначение нужно?.. – настаивал барон.

Калюжный несколько секунд колебался.

– Вспрыснуть, конечно, можно! Но кто же коньяком вспрыскивает?

Он подозвал лакея:

– Помери-сек! Да заморозь хорошенько!

– А разве вас куда-нибудь назначили?.. – спросил Калюжного мичман, когда лакей ушел.

– Да! – ответил лейтенант. – Меня назначили командиром на «Аспазию».

– На «Аспазию»?.. – и в глазах мичмана что-то мелькнуло. – А у вас будет помощник?

– Будет!

– И есть уже?

– Пока нет!

Мичман сложил молитвенно руки:

– Голубчик! Ради Бога, возьмите меня! Я так хочу на подводную лодку! Так надоело сидеть в Экипаже!

– Но вы же не минный офицер?.. – смутился Калюжный.

Мичман сделал плаксивое лицо.

– Не минный!.. Но ведь это все равно! Я изучу это дело скоро! Даю вам честное слово!

«Хороши мы будем оба на этой лодке!» – подумал Калюжный, но взглянул на мичмана и решил его взять.

– Хорошо… – ответил он, улыбаясь, – я буду вас просить.

Мичман даже привскочил на стуле и его голубые глаза осветились радостью.

– Да неужели? Вы… не раздумаете? Честное слово?

– Конечно, не раздумаю! – продолжал улыбаться лейтенант. – Вот вам моя рука!

– Вот спасибо! – пожал ее мичман. – Ну, а теперь нужно и меня вспрыснуть!

Бутылку распили очень быстро. Распили и вторую, которую потребовал мичман. На третьей бутылке настоял барон, желавший, как старый подводный волк, от души, поздравить новых подводников.

Было уже около полуночи. У Калюжного слегка кружилась голова, но он чувствовал, что этим день кончиться не может. Душа требовала простора; хотелось больше огня, звуков оркестра, красивых женщин. И он стал уговаривать барона и мичмана идти в шантан. Те особенно не упрямились, и все трое вышли из собрания и минут через пять пришли в «Монрепо».

Сначала сидели за столиком, пили водку и опять шампанское. Затем пригласили певиц и пошли в отдельный кабинет. Вернулся Калюжный домой на рассвете, причем, на извозчике, оставил совершенно охмелевшего Ахлестышева, а сам, балансируя и цепляясь за перила лестницы, поднялся к себе наверх и сказал заплетающимся языком встретившему его Николаю:

– Там… внизу… Ах… ахлестышев!.. При… принеси его… сюда!..

Николай сбежал вниз, долго тормошил спящего мичмана, а потом взвалил его, как мешок, на плечо и понес, ворча что-то себе под нос, наверх. Там он сбросил тело мичмана на диван в кабинете, а сам пошел к своему барину, который, одетый, храпел поперек кровати…

VI

Был конец апреля. Снега и помину уже не было и теперь бухта Золотой Рог представляла картину кипучей, портовой жизни… Целый день по ней шмыгали миноносцы, буксирные пароходы с баржами, военные лодки, и китайцы-перевозчики, на своих утлых, остроносых шампуньках. Военные суда очнулись от зимней спячки и стояли посреди бухты на якорях, с дымящимися трубами. И, с самого рассвета, над бухтой стоял стон от человеческих голосов, гудков портовых мастерских и свистков пароходов… А едва только темнело и наползала ночь, – от берегов шли на воду смутные тени и вся бухта была усеяна огоньками: белыми, красными, зелеными… Некоторые из этих огоньков стояли неподвижно на воде, вонзаясь в глубину, другие же – бегали и прыгали по зеркальной поверхности, как маленькие, светящиеся червячки…

Около портовых мастерских, у самого берега, выглядывали из воды подводные лодки. На первый взгляд они казались телами каких-то громадных морских рыб, вылезших из воды погреться на солнце. Иногда же, от порывов ветра, на них набегала легкая волна, и эти чудовища ныряли, чтоб снова, сейчас же, показаться на поверхности. И тогда с их гладких лоснящихся спин, журча, сбегала зеленая вода…

«Аспазия» стояла тут же. На ней, как и на других подводных лодках, уже целый месяц шла спешная работа. Лейтенант Калюжный, мичман Ахлестышев и вся команда, в течение целого дня: то находились на лодке, то просиживали в портовых мастерских, наблюдая за ремонтом мелких частей.

Когда лейтенант в первый раз пришел на «Аспазию» и спустился внутрь лодки, – странная жуть заползла в его сердце. И, хотя целый месяц пред этим он просидел над различными книгами и чертежами, – все эти, почерпнутые им, знания были и ничтожны и смешны, в сравнении с той загадочной обстановкой, в которой он очутился. Будто на дно какой-то подземной шахты опустили его, жалкого и беспомощного и оставили одного, отняв от него свет и воздух.

И лейтенант с каким-то трепетом смотрел на все эти манометры, краны и рычаги, чувствуя в них врагов своих, могущих изменить ему в любую минуту.

Но с каждым новым приходом на «Аспазию», робость постепенно исчезала, и Калюжный все более и более входил в свою новую роль. Он сам присутствовал при сборке моторов, смотрел, как устанавливают аккумуляторы, чистят цистерны, для воды и для бензина.

Трудно было лейтенанту отказаться от удовольствия курить в лодке, но он знал, что может произойти взрыв бензина и покорился. Тщательно изучал подводное дело и мичман Ахлестышев. Оказался он очень милым и услужливым мальчиком и Калюжный не раскаивался, что взял его к себе в помощники.

Команда «Аспазии» состояла из шестерых матросов и минного квартирмейстера Петрова, серьезного и дельного унтер-офицера.

Когда Калюжный принимал лодку, он позвал Петрова к себе и откровенно попросил у него поддержки:

– Я хотя и изучил теперь за месяц все, что мог… – сказал лейтенант, указывая на кипу книг, – но все-таки, не настолько уже, чтобы действовать во всем самостоятельно. И потому всякий дельный совет твой, выслушаю с благодарностью!

Николай находился все время при лейтенанте, помогая и команде в ее работах. Кроме того, он взял на себя роль какого-то недремлющего ока, следя за командой, чтобы та на лодке не курила. В этом направлении его подозрительность доходила до геркулесовых столбов… Он все время ходил по пятам за матросами, выслеживал их во всех закоулках лодки и враждебно смотрел на их штаны, где у них помещались карманы.

– Ты от меня карман-то не прячь!.. – говорил он часто, деланно равнодушным тоном, какому-нибудь матросу. – Я ведь знаю, что у тебя там папиросы спрятаны!

Наконец «Аспазия» была готова к плаванию. Утром весьма торжественно подняли, на корме лодки, Андреевский флаг и его белое, с синим крестом, полотнище красиво трепетало на флагштоке от поцелуев ветра… На командирском мостике, впереди перископа, уселись Калюжный с Ахлестышевым и, не без некоторой гордости, хотя и с волнением, лейтенант скомандовал:

– Право на борт!.. Малый ход вперед!

На поверхности лодка приводилась в действие бензиновым мотором. И Калюжный вздрогнул от первой вспышки его, прислушиваясь, как тарахтит поршень в цилиндре.

Лодка дрогнула и пошла вперед, рассекая воду своим острым, как у сигары, носом…

– Полный ход!.. – скомандовал Калюжный и облегченно вздохнул.

Мотор захлопал сильнее. Было слышно, как быстро вращающиеся винты за кормой вздымают пену… Калюжный сидел и смотрел, как, от быстрого хода, лодка зарывается в волны; как набегают они на борта ее, обдавая солеными брызгами, сидящих на мостике, офицеров.

Выйдя за мыс Эгершельд, лейтенант приказал открыть входной шок и спустился в лодку вместе с мичманом. После этого входное отверстие плотно закрыли, надвинули на него непроницаемую переборку, перевели ход лодки с бензинного мотора на электрический, и стали опускаться на глубину…

Калюжный стоял перед матовой доской, в которую перископ отражал поверхность моря. В соседнем помещении находились рулевые, и лейтенант отдавал им приказания через разговорную трубку. В такую же трубку он командовал в отделение спуска и подъема, которым заведовал мичман Ахлестышев.

В лодке тускло горели электрические лампочки. Лейтенант приказал наполнить балластные цистерны водой и его взор впился в манометр, показывающий глубину, в метрах.

– Пять метров!.. десять!..

Он посмотрел на матовую доску: с нее исчезло изображение берегов и моря, и было только одно темное, колышущееся пятно…

«Опустились»… – тревожно подумал Калюжный и снова посмотрел на манометр: тот показывал двадцать метров.

Лейтенант остановил спуск и повел лодку на этой глубине. Затем приказал выкачивать воду из балластных цистерн и следил, как лодка поднималась наверх, и как, на матовом стекле, темное пятно постепенно таяло и вдруг сменилось смутными абрисами бегущих куда-то далеких берегов…

VII

В начале июня «Аспазия» получила приказание нести караульную службу у мыса Поспелого. Дежурство это было очередное, продолжалось целую неделю, и обязанность лодки заключалась в том, чтобы следить за неприятельскими миноносцами, которые могли прорваться во Владивосток. Идти нужно было в местность совершенно пустынную и стоять у берегов, на которых не только нет никакого жилья, но даже нет вблизи и растительности. Предстояла неприятная и тоскливая неделя, с сидением только на консервах, с полной отрезанностью от остального мира.

Калюжному эта командировка отчасти улыбалась: он решил заняться на свободе маневрами с лодкой.

Готовились к этому походу чуть ли ни неделю. Накупили всевозможных консервов, взяли запас бензина, зарядили энергией электрические аккумуляторы. Наконец, пошли, пришли к месту назначения и сменили лодку «Свирель», кончившую дежурство.

Первые дни прошли в маневрах и в изучении местности. Лодка маневрировала прекрасно, никаких дефектов в ней не замечалось, и Калюжный был своим новым положением очень доволен. Спали все внутри лодки, причем все, поочередно держали вахту. Лейтенант, чтобы не утруждать мичмана, отдал ему дневное дежурство, и мичман чередовался с квартирмейстером, а себе Калюжный оставил ночь. Впрочем, иначе и не могло быть, ибо Калюжный понимал ту ответственность, которая была возложена на «Аспазию»: стоило только одному неприятельскому миноносцу пробраться незаметно в «Золотой Рог», как им наверно были бы взорваны и «Родина» и «Перун».

Наверху мыса Поспелого находился электрический прожектор. Такой же прожектор помещался на другой стороне пролива – на Русском острове. И, едва над заливом Петра Великого спускалась ночь, – снопы лучей этих прожекторов, как белые огненные мечи, пересекали друг друга, делая на воде громадное световое пятно. И, сидя на мостике своей лодки и смотря на это пятно, Калюжный с тревогой посматривал вдаль. Ему казалось, что из темной дали, к границе этой светлой полосы, подкрадываются какие-то неясные тени. Тогда мозг лейтенанта начинал усиленно и тревожно работать, и воображение создавало картину пробирающегося во Владивосток, неприятельского миноносца… Лейтенант судорожно хватался за бинокль, напрягая все свое зрение, готовый каждую минуту поднять тревогу и ринуться навстречу дерзкому врагу. Убеждаясь же, что это – галлюцинация, опускал руку с биноклем и облегченно вздыхал. Но сердце, долго после этого, продолжало усиленно биться…

А то, иногда ночная птица, проносилась с резким криком близ лодки. И этот крик, увеличенный напряженными нервами лейтенанта, казался ему торжествующим криком врага, прорвавшего линию охраны. Лейтенант холодел от ужаса, вскакивал со своего сиденья и перегибался за перила мостика, впиваясь слухом в ночную тьму. Но бывали у Калюжного и минуты истинного, художественного наслаждения. Было это в хорошие дни, когда солнце застывало на голубом небе, и перед глазами открывалась широкая даль, такого же голубого, как и небо, моря…

Лейтенант особенно любил встречать грядущий день. Его вахта оканчивалась в шесть утра, но уже в начале третьего часа ночи, когда ночная тьма убегала за горы, и небо постепенно бледнело, Калюжный прятал в футляр бинокль, и лучи прожекторов казались ему жалкими и ненужными.

Он любил наблюдать, как розовел впереди горизонт; как ближайшие берега сбрасывали с себя, понемногу, пелену неясности, как вырисовывались прибрежные камни… Видел он, как по воде пробегал легкий, предрассветный ветерок, целовал нежно сонную поверхность ее, и шумел в камнях, здороваясь с берегом…

До конца дежурства осталось всего два дня. Калюжный решил еще раз спуститься в глубину. После обеденного отдыха он пошел в залив, проделал несколько маневров с учебными минами и стал опускаться.

Теперь уже у него не было той робости, как в первый раз, когда «Аспазия» начала плавание. Он совершенно спокойно смотрел на манометр и только, когда тот показал глубину в тридцать метров, прекратил спуск и дал лодке ход.

Заработал мотор, захлопали за кормой винты, но лодка не трогалась с места. Это сейчас же лейтенант понял, хотя ему крикнули об этом и из машинного отделения.

Калюжный дал задний ход. Ничего не вышло: лодка стояла на том же месте, в этом не было сомнения.

К нему в помещение вбежал Ахлестышев.

– Мы стоим на одном месте!.. – крикнул он, и лейтенант видел, как глаза мичмана растерянно забегали.

Калюжный взял себя в руки и ответил спокойно:

– Знаю! Очевидно, винты соскочили, или поломались! Мы сейчас поднимемся наверх. Прикажите выкачать из цистерн балласт!

Мичман ушел, несколько успокоенный, и Калюжный вскоре услышал, как из цистерн выгоняется, сжатым воздухом, вода… Выждал время, которое полагается для выкачки, и взглянул на матовую доску. На ней было все то же темное, как ночь, пятно… Тогда лейтенант бросил тревожный взгляд на манометр глубины…

И, чуть не вскрикнул от ужаса: манометр показывал все ту же глубину в тридцать метров!..

Вбежал опять Ахлестышев. На этот раз, лицо его было перекошено ужасом.

И он сказал лейтенанту глухим, подавленным от волнения голосом:

– Лейтенант, мы погибли!.. Цистерны пусты, а… а лодка все на той же глубине!..

Вошел квартирмейстер и доложил то же самое. И все трое решили, что лодка попала в расщелину подводной скалы, или за что-нибудь зацепилась.

В командирском помещении, тускло освещенном небольшими электрическими лампочками, стояли друг против друга три человеческих фигуры, и на лицах их была написана растерянность…

Положение было ужасное, и все трое отлично сознавали. Они знали, что необходимый для дыхания воздух, когда лодка находится под водою, вырабатывался химическим путем, и его могло хватить только на два часа. И если через два часа лодка не поднимется на поверхность, – всей команде грозит мучительная смерть от задушения.

И в извилины мозга этих трех людей, спаянных теперь одной общей мыслью о спасении, вползло беспощадное сознание, ясное и неопровержимое: «Спасения не может быть… Они погибли».

И это сознание, подтверждаемое тем, что лодка находится вдали от человеческой помощи, что никто даже не видел, как «Аспазия», опустилась, – погребальным колоколом звучало в их мозгу и парализовала желание бороться.

Несколько мгновений молча и тревожно друг на друга смотрели. А затем начали придумывать способы выйти из этого положения.

Калюжный задумался, и решительно сказал:

– Попробуем раскачать лодку!

Квартирмейстер понял, что от него требуется, и ушел в помещение команды. И когда вошел к матросам, те сумрачно стояли на своих местах. Но, увидя вошедшего, очнулись, и в глазах их зажглась смутная надежда…