Читать книгу: «Когда родилась луна»

Copyright © 2023 by Sarah A. Parker

Jacket design and illustration © A. T. Cover Designs, LLC

Jacket images © stock.adobe.com

© Журова Ю. В., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Предупреждения

«Когда родилась луна» содержит сцены откровенного характера и затрагивает непростые темы, которые могут вызвать негативные эмоции у части читателей.

Полный список предупреждений:

• кровавые сцены;

• смерть и насилие;

• откровенные сцены секса;

• пытки;

• подразумеваемое сексуальное насилие;

• бранная лексика;

• жестокое обращение с животными;

• похищение совершеннолетних и несовершеннолетних (без прямого описания в тексте);

• материнская смертность (без прямого описания в тексте);

• торговля несовершеннолетними (без прямого описания в тексте);

• выкидыш (затрагивает второстепенного персонажа, без прямого описания в тексте).

Глоссарий

ОБЪЯСНЕНИЕ ПЕРИОДОВ И ВРЕМЕНИ

– ПК/После Камня

Отслеживание времени/фаз после того, как Эфирный камень был дарован Неванам.

– ДК/До Камня

Отслеживание времени/фаз до того, как Эфирный камень был дарован Неванам.

– Ленты авроры (полярного сияния)

Полосы серебристых светящихся лент, тянущихся к обоим полюсам мира (северному и южному) и вращающихся вокруг их оси. По лентам авроры фейри отслеживают время сна и бодрствования.

– Цикл авроры

Полный цикл авроры – это время, необходимое для того, чтобы ленты авроры один раз обогнули весь мир. Цикл авроры эквивалентен нашим двадцати четырем часам.

– Восход/подъем авроры

Время цикла авроры, когда на восточном горизонте зарождается аврора.

– Закат/спад авроры

Время цикла авроры, когда аврора заходит на западном горизонте.

– Дей

Время цикла авроры, когда она движется по небу над головой. В это время жители обычно бодрствуют.

– Сон

Время цикла авроры, когда ленты авроры не освещают небо. В это время жители обычно спят.

– Фаза

1000 циклов авроры (сродни году). Ленты авроры становятся немного толще в течение фазы, а затем истончаются на тысячном цикле. Этот убывающий ритм отслеживает фазу от начала до конца.

– Эон

100 фаз/100 000 циклов авроры.

– Соответствие временных периодов

1 фаза жизни = 1000 циклов авроры.

24 фазы жизни = 24 000 циклов авроры.

ТЕРМИНЫ

– Арития

Столица Тени.

– Боггит

Место гнездования молтенмау. Находится в Сумраке и представляет собой обширный участок болотистой пустоши. Здесь есть устойчивые курганы, на которых молтенмау строят свои гнезда, сооружая из деревьев и веток большие круглые полусферы и откладывая в них яйца. Как только яйца начинают проклевываться, отец молтенмау раздувает пламя над конструкцией – это жизненно важная часть процесса вылупления.

– Ботайм

Нейтральный город. Резиденция Совета Трех.

– Бусина (знак, символ) стихий

Их носят, чтобы показать, может ли существо слышать песни стихий. В разных королевствах существует разная мода. В Сумраке их носят как серьги. В Пекле или Тени ими украшают волосы, бороду или одежду владельца.

Красный: Игнос (огонь)

Синий: Рейн (вода)

Прозрачный: Клод (воздух)

Коричневый: Булдер (земля)

– Великий шторм

Известное явление, когда аврора «дублируется» и по всему небу рассыпаются ленты света. Такое случается не часто, но, когда это происходит, драконы танцуют вместе и спариваются. После Великого шторма часто наблюдается приток оплодотворенных яиц.

– Вельд

Небольшое устройство, на которое наложены руны, способное хранить в себе различные стихии в их чистом виде. Огонь, воздух, вода, земля и даже драконье пламя – хотя такие вельды редки, так как для их создания требуется кровь Дага-Мурка.

– «Восставшие из пепла» (Fíur du Ath)

Повстанческая группа, пытающаяся противостоять тирании, царящей в королевствах (преимущественно в Сумраке). Их влияние распространяется на весь мир.

– Гондраг

Гнездовье саберсайтов. Это место находится прямо под солнцем и непригодно для жизни большинства фейри из-за жары. Очень скалистая местность, со множеством вулканов и рек лавы. Саберсайты гнездятся в укромных уголках и пещерах этих вулканов. Как только их яйца начинают проклевываться, они либо зачерпывают лаву из вулканов и выплескивают ее в гнезда, либо поливают гнезда драконьим пламенем – это жизненно важная часть процесса вылупления.

– Гор

Столица Сумрака.

– Дага-Мурк

Тот, кто настолько связан со своим драконом, что может использовать его силу и огонь. Эта связь – скорее миф, чем реальность.

– Домм

Столица Пекла.

– Драконий кровавик

Добывается из земли в местах, где пролилась кровь драконов. Это основная форма валюты в Сумраке и Тени. Драконий кровавик обладает целебными свойствами, так что его измельчают и добавляют в пищу.

– Драконье зрение

Способность видеть следы древних рун, которые иначе можно увидеть только в свете драконьего пламени.

– Дрелгад

Участок стены, предназначенный для армии Сумрака, где размещаются новобранцы.

– Испытание Тука

Два воина сражаются за привилегию связать себя узами брака.

– Клан Джокулл

Один из многочисленных кланов воинов, проживающих на Болтанских равнинах. Эти кланы славятся сильными и талантливыми воинами.

Каан вырос в клане Джокулл.

– Клинок Феникса

Ассасин повстанческой группы, известной как «Восставшие из пепла».

– Клип

Круглая выемка на кончике уха фейри, как будто крошечное существо откусило кусочек от ушной раковины. Наличие клипа говорит о том, что этот фейри – пустой, не слышит песен стихий. Это распространено не везде – только в определенных королевствах.

– Лофф

Огромный водоем, который, подобно бирюзовой радужной оболочке, окружает место гнездования саберсайтов. Он известен как место обитания древних чудовищ, а также славится непредсказуемыми погодными условиями.

– Мальмер

Кулон ручной работы, который члены воинских кланов Болтанских равнин дарят тем, за кем ухаживают. Их часто делают из драконьей чешуи, кости, меди или камня.

– Мастер крови

Тот, кто одарен уникальной властью над кровью. Они могут определять происхождение, использовать кровь, чтобы причинить ее носителю боль или доставить удовольствие и т. д.

– Маха

Мама.

– Махми

Мамочка.

– Незерин

Место гнездования мунплюмов. Находится в Тени, на самом южном полюсе мира. Здесь царит лютый холод, непригодный для проживания большинства фейри. Мунплюмы гнездятся на гигантских шестигранных ледяных столбах. Как только яйца начинают проклевываться, отец-мунплюм либо обдает их ледяным пламенем, либо засыпает их льдом и снегом – это важнейшая часть процесса вылупления.

– Паха

Отец.

– Пахпи

Папочка.

– Пекло

Северная треть мира. Здесь всегда солнечно, поэтому очень жарко, а в некоторых районах часто бывают штормы. Здесь много тропических лесов и обширных песчаных равнин, а также огромных водоемов.

– Пергаментный жаворонок

Пергаментные квадратики, защищенные рунами и линиями активации. Сложенные в форме жаворонка, они летят к тому, кому предназначено сообщение. Надежная форма связи в этом мире.

– Подземный город

Глубокая неровная расщелина в земле под стеной Сумрака (прямо под столицей Сумрака, Гором).

Она изобилует заброшенными шахтами по добыче драконьего кровавика и является местом скопления бездомных. Некоторые из этих шахт обрушиваются, и в поисках убежища туда пробираются существа с обеих сторон стены, что делает это место очень опасным для жизни.

– Пустой

Тот, кто не слышит ни одной из песен стихий. В некоторых королевствах такие фейри обозначают это клипами.

– Расцвет

Подземное убежище под управлением Феникса, расположенное в неизвестном месте где-то на юге.

– Рейди

Татуировка в виде точки на спине воина Болтанских равнин. Каждая точка символизирует одержанную победу. Густо татуированная спина – свидетельство большой силы и чести.

– Ров

Главная магистраль в городе Гор.

– Руни

Те, кто научился владеть символами, найденными в древней гробнице, которые, по легенде, написал Каэлис (бог эфира) в своем отчаянии быть услышанным. Руни носят белые бусины и/или белые плащи, которые застегивают на пуговицы, нашитые по центральному шву. На пуговицах изображены различные символы, указывающие на таланты руни. Для разных уровней мастерства пуговицы изготавливаются из разных материалов: дерево – для начального уровня, алмаз – для самого продвинутого.

– Связанный

Эквивалент супруга. Сказать «мы связаны» – все равно что сказать «мы женаты».

– Скрипи

Игра на удачу/стратегию, в которую играют во всем мире. Осколки, которые используются для игры, похожи на игральные карты, но на них изображены различные существа.

– Совет Трех

Это совет древних стихиалей (элементалей), имеющих по три бусины, и самых сильных руни. Благодаря своей огромной силе они имеют определенную власть над королевствами и иногда вмешиваются в политические дела. Они проживают на нейтральной территории Ботайма, которая не подчиняется ни королю, ни королеве.

– Сумрак

Средняя треть мира, опоясывающая земной шар. Облака здесь всегда разноцветные, так как вечно залиты светом «золотого часа». Здесь холодно, часто снежно. Никогда не бывает дождей, хотя порой идет мокрый снег.

Массивная каменная стена опоясывает эту часть мира, и дома большей части представителей цивилизации Тени выстроены внутри нее. В густонаселенных районах стены вырыта траншея, которая фактически разделяет стену на две части, создавая защищенный ров с подвесными мостами, соединяющими обе стороны.

– Тень

Южная треть мира. Сюда не проникает солнечный свет, поэтому здесь почти всегда царит тьма. Единственным источником света здесь являются ленты авроры и свет, исходящий от лун мунплюмов. Здесь очень холодно, все покрыто снегом. Самый холодный участок – южный полюс, известный как Незерин.

– Хижина вылупления

Хижина, которая чаще всего находится на окраине мест гнездования драконов. Здесь обычно разбивают лагерь те, кто украл яйцо, чтобы успешно вывести детенышей драконов в их естественной среде обитания, обеспечив им безопасное и здоровое вылупление.

– Холу

Та, кто, согласно предсказанию, родит потомство, которое в конечном итоге навсегда привяжет луны к небу.

– Целитель плоти

Тот, кто обучен искусству использования рун для исцеления плоти, мышц и внутренних органов.

– Церемония представления

Когда принцесса отдает себя Творцам (вместо того, чтобы связать себя узами с партнером), она впервые предстает перед публикой. В противном случае это происходит во время церемонии связывания.

– Церемония связывания

Почти то же, что брачная церемония.

– Чтец правды

Тот, кто обладает уникальной способностью определять, когда кто-то лжет. Они не так сильны, как чтецы разума, но более распространены и ценятся короной за способность определять, слышит ли кто-то песни стихий. В основном это юнцы, которые только начали слышать песни и пытаются избежать воинской повинности.

– Чтец разума

Тот, кто обладает уникальной способностью проникать в сознание другого фейри. Встречается крайне редко.

– Эфирный камень

Небольшой черный камень (размером с подушечку большого пальца взрослого фейри), вставленный в серебряную диадему. Эта диадема вплавляется в голову хозяина и охраняется родом Неван. Внутри камня заключен Каэлис¹ (бог эфира).

СУЩЕСТВА/СОЗДАНИЯ

– Бархатный трогг

Крупные долговязые существа, которые любят собирать мусор и лакомиться им. У них четыре руки, длинные черные волосы и синяя бархатистая кожа. Они поглощают воспоминания из съеденных кусочков мусора, а потом выделяют их в виде светящихся липких усиков из зияющих отверстий в своих ладонях. Эти усики они используют для украшения своих логовищ. Бархатные трогги умеют говорить.

– Вуто

Мохнатые существа с большими оттопыренными ушами, длинными носами, острыми зубами и бакенбардами. Они примерно на две трети мельче обычных фейри и ценятся за умение воровать вещи из самых труднодоступных мест. Страшные барахольщики. Эти существа обладают способностью говорить.

– Гаргульи

Крылатые, покрытые жесткой кожей звери с короткими шеями и большими мрачными глазами. Они вдвое меньше обычного молтенмау и способны сливаться со ржавым оттенком гор в Пекле. Они могут цепляться за уступы и скалы и имеют крылья, подобные тем, что у летучих мышей.

На них можно ездить верхом.

– Мискунн

Существо по колено ростом, с белыми волосами и кожей, круглыми глазами и острыми зубами. У мискуннов гибкие тела и длинные хвосты с кисточками. Эти существа умеют разговаривать и могут видеть будущее, хотя такие видения случайны и могут меняться.

—Молтенмау²

Драконы, живущие в Сумраке. Их морды заканчиваются клювами, а тела покрыты перьями. Оперение представляет собой яркую смесь цветов – нет двух молтенмау с одинаковым окрасом. Могут с комфортом путешествовать по всему миру, и их легче всего очаровать или украсть яйцо.

—Мунплюмы³

Драконы, живущие в Тени. У них прочная светящаяся кожа различных оттенков серого, жемчужного, перламутрового и белого, большие черные блестящие глаза, округлые морды, длинные шеи и изящные тела. Хвосты длинные, похожие на кисти из шелковистых волосков. Они любят холод и не выносят солнца: их кожа обгорает, а глаза не приспособлены к такому яркому свету. Очень изворотливы, поэтому их труднее всего очаровать или украсть у них яйцо.

—Саберсайты⁴

Драконы, обитающие в Пекле. Они крупные, приземистые, с чешуей, шипами и клыкастой мордой. Бывают разных цветов: ржавые, бронзовые, красные, коричневые, черные и золотые. Это теплолюбивые существа, неспособные долго жить в лютом холоде Тени. Могут быть очень шумными и агрессивными. Их почти так же, как и мунплюмов, трудно очаровать или украсть у них яйцо.

– Скитальцы

Редко встречаются. Долговязые бестелесные существа, обитающие в завесах тумана, где они пожирают души в обмен на послания от мертвых. Эти существа обладают способностью говорить.

– Судьбоносец

Крупное серебристое существо, напоминающее кошку. Скорее легенда, нежели реально существующее создание. Те, кто его видел, часто рассказывают истории о том, как зверь подтолкнул их принять решение, отличное от запланированного, – принято считать, что они безумны или бредят.

– Фейри

Самый распространенный народ в этом мире. Они довольно примитивны по своей природе. Не бессмертны, но живут очень долго.

У фейри заостренные уши и острые клыки.

– Птица Феникс

Мифическое птицеподобное существо, рождающееся из пепла и пламени.

ПЕРСОНАЖИ

– Агни

Очень одаренная руни, живущая и работающая в Имперской Цитадели Пекла.

– Аллюм

Мунплюм Хейдена Невана.

– Аркин

Также известен как Король-падальщик.

– Булдер

Один из пяти Творцов – бог земли.

– Вейя Вейгор

Принцесса Пекла. Дочь и младший ребенок Остерна и Ковины Вейгор, родная сестра Каана, Кадока и Тирота Вейгоров.

– Врук

Вуто, с которым Рейв встречается в камерах.

– Вран

Владелец «Изогнутого пера» в Домме.

– Грим

Доверенное лицо, «правая рука» короля Каана.

– Дотия Вейгор

Нынешняя королева Тени. Супруга Кадока Вейгора и мать Туруна Вейгора.

– Игнос

Один из пяти Творцов – бог огня.

– Каан Вейгор

Нынешний король Пекла. Старший сын Остерна и Ковины Вейгор, родной брат Кадока, Тирота и Вейи Вейгор.

– Кадок Вейгор

Нынешний король Тени. Супруг Дотии Вейгор, отец Туруна Вейгора, сын Остерна и Ковины Вейгор, родной брат Каана и Вейи Вейгор, близнец Тирота Вейгора.

– Каэлис

Один из пяти Творцов – бог эфира.

– Кизари Вейгор

Принцесса Тени. Внучка Остерна и Ковины Вейгор. Потомок рода, которому был доверен Эфирный камень.

– Клод

Одна из пяти Творцов – богиня воздуха.

– Остерн Вейгор

Бывший король Пекла. Супруг Ковины Вейгор и отец Каана, Кадока, Тирота и Вейи Вейгор.

– Пирок

Не очень полезный придворный короля Каана. Родной брат Роана.

– Рейн

Одна из пяти Творцов – богиня воды.

– Рекк Жарос

Знаменитый охотник за головами.

– Роан

Алхимик и придворный короля Каана. Родной брат Пирока.

– Руз

Владелица «Изогнутого пера» в Горе.

– Серим

Высокопоставленный член Fíur du Ath.

– Слатра

Мунплюм Эллюин Неван.

– Тирот Вейгор

Нынешний король Тени. Сын Остерна и Ковины Вейгор, родной брат Каана и Вейи и близнец Кадока Вейгора.

– Уно

Питомец Руз, мискунн.

– Фэллон

Подруга Рейв, которую она давно потеряла.

– Хейден Неван

Бывший принц Тени. Сын Эдрика и Юдоры Неван, родной брат Эллюин Неван. Потомок рода, которому был доверен Эфирный камень.

– Эдрик Неван

Бывший король Тени. Супруг Юдоры Неван и отец Эллюин и Хейдена Невана.

– Феникс

Глава «Восставших из пепла».

– Эллюин Неван

Бывшая принцесса Тени. Дочь Эдрика и Юдоры Неван, родная сестра Хейдена Невана. Потомок рода, которому был доверен Эфирный камень.

– Эсси

Юная подруга Рейв, которую она спасла из подземного города. Эсси живет с Рейв в Горе и очень умна.

– Юдора Неван

Бывшая королева Тени. Супруга Эдрика Невана и мать Хейдена и Эллюин Неван. Потомок рода, которому был доверен Эфирный камень.

Пролог

Мир начался с пятерых.

Первым был Каэлис, бог эфира, не видимый невооруженным глазом. Пустое пространство, о котором никто не думал. Там, где формировалась материя, его просто отодвинули в сторону.

Он пел баритоном, и песня его была полна содержания – и полностью его лишена. Одинокое эхо, разносящееся по пустому пространству между ближним и дальним солнцами – неслышимое в своей глубине, как бы громко он ни пел.

Отчаявшись быть замеченным, он предложил заполнить пустой холст остальным.

Булдер, бог земли, одним рыком вылепил сферу, создав прочный шар, который не вращался. Мир был с одной стороны залит солнечным светом и полон зыбью песка цвета ржавчины, а с другой – вечно погружен в тень настолько густую, что она проникала в камень и делала его черным.

С помощью простых напевов Булдер вылепил ландшафт, создав низменности, возвышенности и трещины. Он построил стену, которая прорезала Сумрак, где солнечный свет и тень отказывались встречаться, а небо навсегда окрасилось в розовый, пурпурный и золотой.

Следующей была богиня воды.

Рейн пролилась на землю потоками слез безответной любви, заполняя ущелья и низины, созданные Булдером, своей бурлящей страстью. На затененную сторону она опустилась вихрем снега, заключив острые горные хребты в морозные объятия.

Ее любовь была кипящим водопадом. Глубоким, раздирающим душу воем лавины. Почти беззвучным плачем проливного дождя.

Ее печальная песня была так не похожа на песню ее сестры Клод – богини воздуха, которая замерла на краю пропасти неизмеримого безумия. Ее голос был шелковой лентой: мягкий на ощупь, если только не повернется, чтобы рассечь тебя своим краем.

Ее шепот проносился над ветвями, усыпанными листьями, кружа их в кокетливом танце. Ее яростные крики с неистовой скоростью раскалывались об острые углы, просто потому что ей нравился этот звук. Неспособная выносить мрачное спокойствие Рейн, Клод своими порывистыми стонами часто превращала Лофф в бурлящую массу, которая обрушивалась на берег, как барабанный бой.

Игнос не мог насытиться Клод. Бог огня наслаждался ею. Поглощал ее.

Любил так сильно, что не мог без нее дышать.

В его обжигающей песне звучали свирепый голод и страстная жажда, но его безудержное желание не могло укротить Клод, даже когда он заставлял джунгли пылать, даря ей дым, чтобы она танцевала в нем. Даже когда он плавил куски камней Булдера, превращая их в красные реки кипящей лавы, отчаянно пытаясь задобрить Клод извержениями вулканов, сотрясавшими небо.

Связанный своим скорбным одиночеством, Каэлис наблюдал за всем этим, завидуя способности других Творцов чувствовать прикосновения, быть увиденными, услышанными – но благодарный за то, что является частью чего-то.

Хоть как-то.

И он в тихом изумлении наблюдал, как на этом пышном и плодородном холсте, который он подарил своей пустоте, расцветает жизнь. Разнообразная какофония народов, населивших землю, снега и пески, – некоторые из них обладали острым слухом, что делало их способными воспринимать песни других четырех стихий. Некоторые из них создали свои языки. Начали говорить на них.

Обрели в них силу.

Другие наткнулись на серебряную книгу, которую, как говорят, написал Каэлис в своем отчаянии быть услышанным. Они нашли иную форму силы в тех рунах, которые никто не мог прочесть или произнести, обнаружили, что странными знаками можно управлять. С их помощью можно сращивать кости, зачаровывать кровь – и предметы…

Множество существ заполнили все уголки мира, но никем Творцы не гордились больше, чем огромными крылатыми тварями, которые господствовали в небе.

Драконами.

На казавшейся непригодной для жизни скалистой вершине Пекла, где под суровыми лучами солнца кожа покрывалась кровавыми рубцами, благоденствовали саберсайты – огромные, мощные звери с черной, бронзовой и красной чешуей. Не было существ, равных им по свирепости.

Они сделали Гондраг своим гнездовьем.

Кто-то отваживался приблизиться к ним. Напасть на гнездо и похитить яйцо.

Храбрецы… или глупцы.

Молтенмау, не так хорошо припособленные к полетам, как их дальние родственники, нашли свой дом в Сумраке. В Боггите – туманном клочке болота, который окутывал все вокруг мутным серным зловонием.

Их отточенные клювы были достаточно остры, чтобы ранить, их когти были не менее суровым оружием. Их перья были такими же пестрыми, как вечно переливающееся небо там, где они обитали, и не существовало двух молтенмау с одинаковым окрасом.

Чтобы украсть яйцо молтенмау, нужно быть невероятно храбрым или глупым… но глупым, пожалуй, чуть меньше.

А вот на Незерин совершить набег было практически невозможно: его облюбовали для размножения неуловимые и коварные мунплюмы.

Находясь дальше всего от солнца, Незерин был самой темной вершиной Тени, и там царил такой холод, что кровь большинства обыкновенных фейри попросту застывала в венах. Но только не у мунплюмов с их светящейся плотной кожей, ледяной на ощупь, с их длинными шелковистыми хвостами и глазами, напоминающими искристые чернила.

Спрятанные среди снега и льда, в голодной тишине, которая поглощала звуки, а затем выплевывала их, словно предупреждающий рев, мунплюмы процветали, наращивая численность, мощь… и великолепие.

Только такие безумцы, как Клод, или те, кто обладал достаточной силой, чтобы защитить себя, могли попытаться украсть яйцо мунплюма…

Большинство терпели неудачу: их поглощали страшные звери или неприступные земли.

Но некоторым удавалось – тем немногим прославленным фейри, что использовали драконов для ведения войн за растущие королевства.

По мере того как замки становились выше гор, а короли и королевы украшали свои короны все более крупными и сверкающими драгоценностями – фейри учились проливать драконью кровь.

Вечные жизни многих мунплюмов, молтенмау и саберсайтов оборвались.

Творцы не ожидали, что их любимые звери после смерти вознесутся в небо: покинут пределы силы притяжения, свернутся в сферы и окаменеют, усеяв небо могильными камнями.

Лунами.

И, разумеется, они не ожидали, что эти луны вскоре после вознесения упадут и столкнутся с землей – с силой столь разрушительной, что это столкновение поставит под угрозу уничтожения все, созданное Творцами.

Прошло семь лунопадов, прежде чем Клод, Рейн, Игнос и Булдер поняли, что во всем виноват Каэлис, чья пустота, жаждущая быть заполненной, оказалась так сильна, что сталкивала дракона с места его упокоения и сбрасывала с небес.

Им потребовался еще один лунный месяц, чтобы придумать, как спасти мир, который они так полюбили.

Пустыми обещаниями и лживыми клятвами они заманили Каэлиса в ловушку и схватили его.

Подчинили его.

Они пели свои хлесткие, жгучие, разрушающие песни, измельчая сущность Каэлиса на кусочки достаточно мелкие, чтобы заключить их в маленькую, словно зернышко, клетку черного кристалла, отныне известного как Эфирный камень. Нити серебряного плаща Каэлиса рвались на свободу, пока он метался и боролся, но другие Творцы не потрудились собрать обрывки, оставив их привязанными к обоим полюсам мира. Светящаяся аврора закружилась вокруг земного шара, давая фейри возможность следить за своими деями и снами.

Сам Каэлис был заключен в великолепную диадему, украшенную рунами, что несли в себе вредоносные силы. Их хватало, чтобы удерживать его в камне вечность, пока руны будут подпитываться.

Для диадемы нужен был хранитель.

Могучий воин-фейри, известный своей силой и мудростью, был наделен даром от самих Творцов: его сила была столь велика, что он мог носить Эфирный камень на своем лбу и удерживать в нем Каэлиса. Этот дар передавался его потомкам из поколения в поколение.

Прошло немало циклов авроры, луны продолжали появляться в небе…

И оставались там.

Наконец воцарился мир. Несмотря на множество трагедий и несвоевременных смертей, поглотивших разрушительное происхождение Эфирного камня, сам смысл его существования был сокрыт в легенде, которую пересказывали у походных костров и пели младенцам, чтобы успокоить их плач.

Пока однажды не взошла очередная аврора, впервые за более чем пять миллионов фаз…

И упала луна.

Глава 1

5 000 165 циклов после камня

Японуро опускаю плечи, пытаясь придать себе вид усталой бродяжки, стоптавшей все ноги.

Напуганной – ко всему прочему.

Обогнув угол, выхожу на нижнюю площадку лестницы, преследуемая пергаментным жаворонком, который порхает так близко, что удивительно, как он еще не начал подталкивать меня выхватить его из воздуха.

Покручивая тонкое железное кольцо на среднем пальце, устремляю взгляд на закованного в броню стражника, преграждающего мрачный тоннель впереди: руки скрещены на груди, бритая голова почти касается сводчатого потолка. Стая пергаментных жаворонков жмется к двери за его спиной. Он вдвое выше меня. Хмурое выражение, кажется, застыло на его лице навсегда.

Его неодобрительный взгляд останавливается на выемке в моем левом ухе, возле заостренного кончика. Как будто кто-то крошечный откусил кусочек от внешней раковины.

Мой клип.

–Нет жетона – нет входа,– бурчит стражник, сразу определяя меня как низшую. Пустую. Ту, кто не слышит ни одной из четырех песен стихий.

Я лезу в карман и достаю каменный жетон, украшенный эмблемой престижного клуба: пастью из сталактитов, выступающих острыми краями с обеих сторон. Сдерживая легкую дрожь, протягиваю жетон стражнику, и он подбрасывает его в воздух, лязгнув синим доспехом, а его испытующий взгляд пронзает меня наскозь.

Мне любопытно, зачем он заставляет жаворонков скапливаться у двери, а не впускает сразу, но это Рейв может болтать что в голову взбредет, а я сейчас не она.

– Я Кемори Дафидон, – покорно говорю тихим голосом. – Странствующий бард.

– Откуда?

– Ориг.

Поселение в стене, где я никогда не была, что, впрочем, не помешает мне поделиться подробностями, если стражник их потребует.

Подготовка – та же броня. Надень ее или умри.

Стражник проверяет жетон и возвращает его с ворчливым «Никаких вуалей».

Я смотрю на него из-под ресниц, украшенных ярко-красными перьями.

– Это часть моего образа. Я участвую в запланированных представлениях. – Достаю из кармана свернутый пергамент и протягиваю ему. – Меня предупредили, что вуали быть не должно, поэтому я прикрыла только нижнюю часть лица.

Нахмурившись, стражник разворачивает свиток, и его глаза-бусинки скользят по письму-приглашению так мучительно медленно, что у меня начинает сводить шею, а нетерпение сжирает изнутри.

Наконец его глаза расширяются в узнавании.

– О, так ты дублер!

Я застенчиво киваю, хотя на самом деле мне хочется приложить его головой об стену, да посильнее.

Он сворачивает пергамент, отдает обратно и отступает в сторону, чтобы открыть дверь.

– Третий уровень. Не обращай внимания на скитальца: в конце цикла авроры он всегда очень голоден.

Моя дрожь отнюдь не притворна.

Я вхожу в теплые дымные объятия «Голодной лощины», и на меня обрушивается густой аромат мускуса и серы. Дверь с грохотом захлопывается за мной, а стайка пергаментных жаворонков разлетается в стороны. Пройдя по темному тоннелю, оказываюсь перед узким входом в огромную, величественную пещеру, своей формой напоминающую каменное легкое.

Ступеньки выводят меня на одну из многочисленных тропинок, проложенных через скопление светящихся источников, из бирюзовых глубин которых поднимается пар. Фейри томятся в ласковом тепле, прижавшись к ступеням и склонив головы. Рай для тех, кто достаточно властен и влиятелен, чтобы наслаждаться благосклонностью короны.

Я горько усмехаюсь.

Здесь легко притвориться, что наше красочное королевство не покоится на костях.

Лестница вдалеке ведет на второй этаж, поддерживаемый замшелыми колоннами. Я направляюсь к ней, петляя по лабиринту дорожек, когда из клубов пара появляется бледное долговязое существо с глазами, похожими на черные драгоценные камни.

– Проклятье, – бормочу я, останавливаясь.

Неестественно повернув голову, скиталец смотрит прямо на меня, втягивает носом воздух, а затем жадно выдыхает.

–Так, так, так… какая аппетитная у тебя душа, сочная штучка.

Ах.

– Благодарю за комплимент. Позволь я просто…

– Духи кричат от отчаянного желания поговорить с тобой. Не желаешь позволить мне ненадолго присосаться к твоей душе? – спрашивает существо, и, готова поклясться, у него едва не текут слюнки. – Тогда ты сможешь услышать все, что они хотят сказать.

Нет, спасибо.

– Я пас.

От всей души.

Не обращая внимания на мои возражения, скиталец устремляется вперед. Сотканные из клубов пара руки тянутся за мной.

Я разворачиваюсь и спешу по другой тропе, а волосы у меня на затылке встают дыбом. Оглянувшись через плечо, вижу, как существо склоняется над мужчиной на краю источника и высасывает из его приоткрытых губ что-то похожее на тень.

Дрожь пробирает меня до костей.

Я молча благодарю Творцов за то, что скитальцы встречаются редко, появляясь лишь в туманных завесах, где пожирают души в обмен на послания от услужливых мертвецов.

Даже не знаю, что может быть хуже. Уверена, духи, так отчаянно желающие пообщаться со мной, не скажут ничего хорошего.

Не то чтобы я могла их винить.

К счастью, жуткие пожиратели душ легко отвлекаются.

Я взбегаю по лестнице, поднимаясь намного выше тянущихся ко мне пальцев пара. Когда я выхожу на второй уровень, уставленный столами для игры в Скрипи, до меня доносится смех и звон бокалов.

Вокруг столов толпится народ. Все пыхтят сигаретами, пьют игристые напитки, прижимая к груди игровые осколки. Падают игральные кости, кучки драконьего кровавика переходят из рук в руки.

Я украдкой рассматриваю наряды посетителей: одни одеты в красочные, инкрустированные драгоценными камнями платья, другие – в искусно расшитые плащи. В их прически вплетены перья, с мочек свисают бусины – почетный знак их способности слышать песни разных стихий.

Красные – Игноса.

Синие – Рейн.

Коричневые – Булдера.

Прозрачные – Клод.

Даже если не брать в расчет бусины, высокопоставленных стихиалей Сумрака можно запросто узнать издалека по их нарядам, нередко сочетающим больше десяти цветов за раз. Словно это равняет их в могуществе с яркими драконами, которые правят небесами этого королевства.

С великими молтенмау.

Забавно, ведь именно они первыми пустят кровь зверям, если рудник с кровавиком иссякнет.

Я уже на полпути вверх по узкой лестнице, вырубленной в задней стене, когда кто-то высокий и широкоплечий начинает спускаться.

Я замираю, не в силах разглядеть ничего, кроме волевого подбородка и темной, аккуратно подстриженной бороды: капюшон плаща скрывает остальное.

Он не замедляется. Просто продолжает спускаться по лестнице, несмотря на то что я одета в откровенное ярко-красное платье, которое невозможно не заметить.

Я едва не стискиваю зубы, но вовремя вспоминаю о металлической пластине, закрепленной на моем заднем моляре, и ничем не выдаю свое секретное оружие.

Он едва помещается на лестнице, а значит, не задеть друг друга будет непросто.

Прекрасно.

Типичное дерьмо стихиалей, думающих только о себе.

Вздохнув, я опускаю плечи и делаю шаг в сторону, напоминая себе, что я – Кемори Дафидон, странствующий бард из Орига. Я испуганная бродяжка. И я здесь совершенно не за тем, чтобы случайно подставить подножку этому мужчине и наблюдать, как он кувыркается по лестнице.

Вообще нет.

Прижавшись спиной к стене, я опускаю глаза и жду, когда он пройдет мимо. Его тяжелые шаги становятся все ближе, звучат так близко, что на меня обрушивается дымный мускус, сдобренный запахом свежерасколотых камней и смягченный нотками чего-то маслянистого.

Я задерживаю дыхание – а потом выдыхаю, словно не желая расставаться с густым, насыщенным ароматом, который, возможно, является одним из лучших запахов, которые я когда-либо вдыхала…

Мужчина протискивается мимо.

Останавливается.

Я замираю в его тени, как пламя в темноте. Только сердце бьется быстро и отчаянно, все сильнее колотится в горле с каждой бесконечно долгой секундой.

Почему он не двигается?

Я боком отступаю вверх по лестнице, освобождаясь от его притяжения.

– Извините.

Нам нужно скорее разойтись и отправиться по своим делам.

Он издает глухой скрежещущий звук, словно сквозь зубы.

Воздух приходит в движение.

Я двигаюсь вместе с ним.

Резко развернувшись, молниеносно хватаю мужчину за запястье. Воздух густеет от напряжения, и я смотрю на большую, покрытую шрамами руку – протянутую, застывшую на полпути, как будто он вот-вот схватит мою вуаль и сорвет ее.

Засранец.

Хотя его глаз не видно, я чувствую его пронизывающий взгляд так, что сковывает легкие. Его внимание переключается на округлую выемку в моем ухе.

И снова возвращается к глазам.

Резкие слова шипами увязают на языке, и я испытываю огромное искушение плюнуть в этого ублюдка. Но потом вспоминаю, что фейри, которые противостоят высокопоставленным стихиалям, в итоге становятся драконьим кормом, – и проглатываю свои слова. Это никогда не приносит удовольствия, сколько бы раз я этого ни делала.

Ослабляя хватку, наклоняю голову и отступаю на несколько шагов, останавливаясь только после того, как оказываюсь достаточно высоко, чтобы смотреть на него сверху. Достаточно далеко, чтобы у меня не было соблазна ударить его по шее за то, что он решил сорвать с меня вуаль.

– Извините, – выдавливаю я из себя, пытаясь казаться покорной – и проваливаясь в этом с треском. – Вуаль – это часть моего образа.

Наступает тишина, густая и липкая, как сироп.

Двигайся, Рейв.

Окончательно отпустив его руку, я поворачиваюсь и спешу вверх по лестнице.

Не оглядываясь, протягиваю свиток и жетон второму посту стражников с каменными лицами. Один из них отделяется, чтобы сопроводить меня к сцене. Я оказываюсь в темной каморке, где меня окутывает аромат торфяного дыма и медовухи, поражая разительной сменой обстановки.

Каменные выступы, похожие на клыки, свисают с потолка, разделяя пространство на арочные сегменты. Оранжевый свет живого огня льется с пылающих канделябров. Вдоль внешних стен расположены тускло освещенные кабинки, задернутые тяжелыми шторами, дающими уединение тем, кто его ищет. Официанты скользят по помещению, разнося подносы с кружками медовухи и другими туманными напитками веселящимся стихиалям, собравшимся вокруг расставленных по всему залу каменных столов.

Прячась в тени стражника, я окидываю разношерстных посетителей настороженным взглядом и чувствую разочарование, когда не нахожу нужного мне лица.

Пожалуйста, будь в одной из кабинок.

Стражник ведет меня к возвышению в центре, увенчанному многочисленными сталагмитами, напоминающими прутья клетки, и я едва не смеюсь – только потому, что не могу представить ничего более подходящего.

Внутри на табурете сидит худощавая женщина. Она держит в руках белую скрипку, испещренную светящимися рунами, которые, вероятно, улучшают звучание инструмента. На ней простое платье, похожее на мое, только голубое и гораздо более свободное в талии из-за круглого живота.

Закрыв глаза, она напевает меланхоличную мелодию, а со сводчатого потолка спускаются пятна белого света, похожие на снежинки. Они касаются ее светлых волос и гаснут.

Поблагодарив стражника, я подхожу и сажусь на табурет рядом с исполнительницей – ее песня достигает ритмичного крещендо, пока я ищу усиливающую палочку.

– Их руни занимается этим, – шепчет она, опуская скрипку и глядя на меня пронзительными зелеными глазами, обрамленными ресницами с голубыми перьями. – В прошлом цикле он то появлялся, то исчезал.

Ах.

– Он скоро подойдет. Кстати, я Левви.

– Кемори Дафидон, странствующий бард из Орига.

Она дружелюбно улыбается мне, но улыбка тускнеет, едва ее взгляд находит кого-то у меня за спиной.

Сердце подпрыгивает к горлу, когда мимо, лавируя среди людей, проходит рыжеволосый мужчина в безупречном плаще цвета сангины⁵, идеально сочетающимся с его красной бусиной, выставленной на всеобщее обозрение.

Облегчение пронзает меня, а предвкушение заставляет сжимать и разжимать кулаки.

Тарик Релакен.

Он смотрит на нас с голодом в глазах, скользит взглядом по моей обтянутой корсажем груди, а затем направляется к кабинке, в которой сидят еще трое мужчин. Оставив штору открытой, он вступает в оживленный разговор, время от времени бросая взгляды в мою сторону – взгляды из-под полуопущенных век, оценивающие меня как красиво поданный кусок мяса, который он с удовольствием сожрет.

А вот и ты, придурок.

И тут я замечаю мужчину в плаще, с которым столкнулась на лестнице. Теперь он движется в полутемном пространстве.

Мое сердце падает.

Он проходит мимо других посетителей и направляется к пустой кабинке в дальнем конце зала, а мои мысли спутываются в беспорядке…

Он так торопился, когда чуть не налетел на меня, спускаясь по лестнице. А теперь вернулся. Почему?

Бизнес? Любопытство? Или я произвела на него неправильное впечатление?

Творцы, неужели он поэтому вернулся? Нравится путаться с пустыми, надеется на легкую добычу?

Мужчина поворачивает голову, его взгляд скользит по открытой части моего лица, словно теплая щетка с мягкой щетиной, и воздух между нами сгущается.

Я сглатываю стон.

Я упорно боролась за то, чтобы эта операция была одобрена. Она значит для меня все. Если этот засранец разрушит наши тщательно продуманные планы, нам может не представиться другого шанса еще неизвестно сколько времени. Если, конечно, очередная попытка будет одобрена.

– Ты новенькая, милая? Я не видела тебя здесь раньше.

Заставив себя смягчить взгляд, я смотрю на Левви, на ее ухо, торчащее из пышной гривы волос, – ее клип.

– Просто была неподалеку.

– Понятно. – Она обводит взглядом зал и, едва шевеля губами, шепчет: – Того мужчину с рыжими волосами, который только что проходил мимо, зовут лорд Тарик Релакен. Держись от него подальше. Многие исполнители привлекают его внимание, а потом исчезают.

Я округляю глаза в притворном шоке.

– Правда?

Она кивает.

– Цвет платья, скромный нрав и длинные черные волосы… – Она скользит взглядом по моему телу и снова поднимает глаза. – Ты как раз в его вкусе.

Я не говорю ей, что так и было задумано.

Что я надеялась привлечь его внимание.

По крайней мере, так было до тех пор, пока я не обзавелась наблюдателем в плаще, который следит за мной из пустой кабинки в дальнем конце зала, опираясь скрещенными руками на стол.

– Здесь редко появляются новенькие, и дело не в дерьмовой зарплате, – выдавливает Левви, кисло улыбаясь.

Я не спрашиваю, почему она остается здесь, – об этом красноречиво говорит ее округлившийся живот. В Горе у пустых мало возможностей заработать на жизнь, кроме как вкалывать в шахтах, а беременной женщине там делать нечего. Жители крутятся как могут, чтобы выжить, даже если это означает, что нужно балансировать на тонкой грани между безопасностью и угрозой жизни.

–Спасибо за предупреждение,– шепчу я, думая о таинственной наводке, которую Серим, по-видимому, получила в начале дея, когда наши текущие планы уже были в действии. Сомневаюсь, что это сделала Левви: она должна слишком бояться замарать руки, связываясь с Fíur du Ath и нашими «кровавыми» делами.

По понятным причинам.

Нет более легкого способа разозлить нашего короля-тирана, чем поддерживать связь с его врагами.

К нам подходит руни. Белая мантия мешком висит на его тощем теле, темные волосы собраны на затылке в низкий пучок. Он смотрит на меня исподлобья, и мой взгляд падает на единственную пуговицу, удерживающую его плащ. На круглой деревяшке изображен символ гравировочной палочки, означающий его способность вырезать основные руны.

А пялится так, что ожидаешь увидеть две или три. Может, какой-нибудь особый дар вроде мастера крови или еще что-нибудь впечатляющее. По крайней мере, пуговицу из серебра или золота.

Жаль, нельзя сказать это вслух.

Вместо этого я принимаю усиливающую палочку, скромно опустив голову, и обхватываю потными ладонями полый металлический стержень, усеянный точками и завитками, излучающими сияние.

Бросаю еще один взгляд на Тарика Релакена и стискиваю зубы, снова заметив притаившегося наблюдателя, присутствие которого отнюдь не входило в мои планы. Во мне нарастает беспокойство.

– Ты в порядке?

Нет.

Пергаментный жаворонок подлетает ближе, наклоняет клюв, складывает крылья и падает мне на колени.

– Никогда не пела перед такой большой толпой, – бормочу я, убирая послание в карман, чтобы прочитать позже.

– Понимаю, – говорит Левви, ободряюще улыбаясь мне. – Они в основном слишком поглощены собой, чтобы замечать нас. – Она поднимает скрипку и прижимает ее основание к изгибу шеи. – Ты знаешь «Балладу об упавшей луне»?

Я бледнею, и где-то на краю сознания проскальзывает воспоминание. Лишенное эмоций. Красота.

Боль.

Призрак чего-то, что я едва могу ухватить, его труп, застрявший в моем ледяном нутре. В том месте внутри меня, которое огромно, как Эргорские равнины, по которым я когда-то бродила совсем одна, изможденная, в лохмотьях, покрытых пятнами чужой крови.

– Да, – хриплю в ответ. – Я очень хорошо знаю эту песню.

Левви проводит смычком по сияющим в полумраке натянутым струнам из хвоста мунплюпа, извлекая первую ноту – такую длинную и глубокую, что она почти осязаема. Следующие она играет с такой страстью, будто сама написала эту мелодию.

Будто красивые слова баллады появились из пепла ее собственного горького прошлого.

Я подношу усилитель к закрытым вуалью губам и набираю полную грудь воздуха, немного сдвигаясь, чтобы спрятанный в корсаже кинжал не задел ребра. Закрываю глаза и погружаюсь в мелодию так же, как когда-то погружалась в жизнь, – но со словами, которые с тех пор научилась произносить. Вооруженная кошмарами, с которыми успела столкнуться.

Пылающими кошмарами.

Кошмарами, сводящими с ума.

Толпа растворяется в небытии, когда я пою о чернильно-черном саберсайте, которая взмыла в темное бархатное небо, свернулась в клубок и умерла во тьме, где ее больше никогда не увидят. О ее сверкающей подруге, мунплюме, что устроилась возле зверя цвета ночи, освещая ее тело.

Даря ей свет.

Я пою о том, как мунплюм постепенно угасает. О том, как мало-помалу ее сияние проникает в саберсайта, окрашивая чешую в белый. Мелодия становится глубже и разрушительнее, когда я пою о том, как мунплюм больше не может оставаться на небе.

О ее падении.

О том, как саберсайт срывается со своего места среди звезд, полная жизни и света, и спускается в нижний мир в поисках своей подруги. Как она ищет осколки камня, разбросанные по снегу, пытаясь собрать ее по кусочкам.

Безуспешно.

Я распахиваю глаза и смутно осознаю, что взгляды всех в комнате устремлены на нас. Глаза широко раскрыты или блестят от слез, которые стекают по накрашенным щекам.

Но мое внимание привлекает мужчина в плаще. Верхняя половина его лица по-прежнему скрыта тенью капюшона, но взгляд пронзает пространство и сжимает меня железной хваткой, которую я не могу стряхнуть.

По мере того как слова продолжают слетать с моих губ, я отчетливо осознаю, что в этом мужчине, который затмевает всех в комнате одним своим присутствием, есть какая-то опасность. Он держится с уверенной непринужденностью неприкасаемого.

Отрезвляющее осознание обрушивается на меня ударом по голове, и я перевожу взгляд на Тарика, который сидит в своей кабинке и смотрит на меня с выражением такого нестерпимого голода, что не остается сомнений: когда я уйду отсюда, он последует за мной. Идеальный исход.

Вот только…

Я вновь смотрю на своего наблюдателя в плаще, на тень, скрывающую его лицо.

Я пришла сюда, чтобы привлечь одного монстра, а в итоге поймала двух.

Глава 2

Ничто не сравнится с семью часами непрерывного пения, после которых чувствуешь себя так, будто проглотил металлическую зубную щетку, а потом изверг ее обратно.

Потянув за цепочку на унитазе, я откашливаюсь, пытаясь снять напряжение со связок. Затем закрываю за собой дверь туалетной кабинки и иду к одному из умывальников, намыливаю руки и смотрю на свое отражение в зеркале. Оттуда на меня взирают светло-голубые глаза. Нижняя часть лица скрыта плотной красной вуалью, которая, резко контрастируя с белоснежной кожей, наполовину скрывает длинные чернильные локоны. Эффектно, нечего сказать.

– Ты поешь, как Творец.

Я перевожу взгляд на женщину рядом, которая сушит руки и одновременно изучает отражение своего идеально накрашенного лица, высоко задрав подбородок и поворачивая голову из стороны в сторону.

– Спасибо, – говорю я с сомнением.

Возможно, это оскорбление. Кто поймет этих фейри.

Она замечает мое обрезанное ухо.

– Похоже, я зря трачу время на пустую, – размышляет она вслух, словно меня здесь и нет.

Определенно оскорбление.

– Я бы заставила Игноса есть с моей ладони, если бы у меня был такой диапазон.

Я прикусываю язык до крови и бросаю взгляд на красную бусину, свисающую с ее уха, прежде чем склонить голову в знак покорности.

– Да. Настоящее расточительство для того, кого Творцы не сочли достойным своих песен.

Она что-то напевает, снова глядя на свое отражение, и поправляет прядь волос, похоже, одобрив мое признание ее превосходства. Как только за ней захлопывается дверь, я закатываю глаза и вытираю руки.

В один из циклов авроры мне придется прикусить язык так сильно, что я лишусь кончика. Никаких сомнений. То, что он все еще на месте, – просто гребаное чудо.

Выходя из туалета, я замечаю мужчину, прислонившегося к стене коридора и загораживающего единственный выход – не считая окна за моей спиной.

Я останавливаюсь на пороге, держа дверь приоткрытой, и сердце начинает биться быстрее от этого… неожиданного развития событий.

Я думала, что потребуется больше времени, чтобы заманить его сюда. По крайней мере, надеялась, что смогу спокойно справить нужду, прежде чем мы начнем играть.

Тарик Релакен смотрит в бокал у себя в руке, взбалтывая янтарную жидкость и выпуская клубы дыма. Спутанные пряди рыжих волос свисают на глаза, оранжевые языки пламени, выстриженные на висках, подчеркивают бусину стихии, свисающую с его мочки, словно капля крови.

–У тебя потрясающий голос,– хрипло произносит он, не отрывая взгляда от бокала.– А цвет твоего платья…– он наклоняет голову набок, и в его темно-карих глазах отражается пламя, которое обжигает даже издалека,– восхитительный.

Я осторожно закрываю за собой дверь и оказываюсь в коридоре наедине с этим мужчиной. Я привлекла его внимание, теперь нужно выманить его из этого заведения.

Благодарно склоняю голову, затем пытаюсь пройти мимо, но останавливаюсь, когда он отталкивается от стены и поднимает на меня глаза.

Проход становится еще уже.

– Останься, – бормочет Тарик Релакен, поднося бокал к губам. Делает глоток и вкрадчиво продолжает: – Выпей со мной.

Внутри у меня все сжимается.

Может, его губы и говорят «выпей», но глаза обещают мерзости, которые разорвут меня на части, кусочек за кусочком, пока даже падальщикам не останется чем поживиться.

Ты действительно кусок дерьма.

– С таким голосом, – добавляет он, скользя масленым взглядом по моему телу, отчего кожа покрывается мурашками, – я уверен, что твой рот принесет мне гребаное наслаждение.

У меня в груди скручивается комок ледяной ярости, неистово пульсируя, как второе сердце, заставляя меня страстно желать покончить с этим ублюдком прямо здесь.

Прямо сейчас.

Будет глупо не сделать этого, когда он так настойчиво просит.

Я бросаю взгляд на перекрытый выход. Вот он, засов – всего в трех шагах от меня. Если мне удастся проскочить мимо Тарика и задвинуть засов, никто точно не сможет прервать нашу незапланированную встречу, пока дело не будет сделано.

– Прошу прощения, сэр, но путь домой неблизкий. Мне пора, если я хочу выспаться.

Я пытаюсь обойти его справа.

Его рука ударяет по стене с такой силой, что пламя канделябра трепещет, а мои ноги застывают на месте.

– Я настаиваю, – выдавливает он из себя. Его глаза становятся темными, как кремень, – и что-то внутри меня замирает.

Прислушивается.

Я взвешиваю, насколько важно запереть эту дверь. Рискованно, да. Но, честно говоря, я надела вуаль именно по этой причине – на случай, если мне придется спасаться через заднее окно с отрезанной конечностью в кармане. Чтобы впоследствии, встретившись со мной на лестнице, никто не остановил меня, узнав мое лицо, и не заявил, что это я оставила Тарика Релакена – без руки и без пульса – в туалетной кабинке.

Плевать.

Я сосредоточиваюсь, тело готово к бою. Кончики пальцев покалывает от предвкушения, когда я тянусь к кинжалу, спрятанному в потайном отделении моего корсажа.

Дверь за спиной Тарика распахивается, и я выдыхаю проклятие. Мы оба смотрим в ту сторону, на крупного мужчину в плаще, который наблюдал за моим пением из дальнего конца зала, источая стойкость каменной статуи.

Коридор внезапно ощущается как вена, набухшая от переизбытка горячей, бурлящей крови. Словно испепеляющий ураган втиснулся между тесно прижатыми друг к другу стенами и высосал весь кислород, почти не оставив возможности дышать.

Во мне борются разочарование и гнев. Я роняю руку с корсажа, опуская ее в складки юбки, где могу незаметно сжать ткань так сильно, что костяшки пальцев белеют.

Какой неудачный момент он выбрал, чтобы отлить. Хотя для него это не так уж и неудачно: появись он на несколько мгновений позже – наткнулся бы на то, от чего точно не смог бы уйти.

Прочистив горло, Тарик убирает свою очень удачливую руку со стены и отодвигается в сторону, давая мне возможность пройти мимо. Ему следовало бы пожать руку этому мужчине, потому что тот только что спас ему жизнь.

Пока что.

– Миледи, – выдавливает Тарик, изображая яркую улыбку. – Приятного сна, благословленного Творцами.

Я борюсь с желанием поднять брови к линии роста волос: похоже, я не единственная, кто ощущает взрывную энергию, исходящую от этого загадочного мужчины.

Вот бы он убрал эту энергию куда-нибудь подальше.

– Спасибо, – бормочу я и нервно дергаю рукой, когда прохожу мимо Тарика к выходу, бросая взгляд на мужчину в капюшоне, который держит дверь нараспашку. Но его внимание приковано не ко мне.

Оно приковано к Тарику.

Странно.

Вздохнув, начинаю пробираться сквозь редеющую толпу, мимо посетителей, трахающихся в темных углах или растянувшихся на столах. Другие сидят в отключке на низких скамейках, сжимая напитки в слабеющих руках. Некоторые еще достаточно трезвы, чтобы увидеть, как я прохожу мимо, – и требовать, чтобы я спела.

Спела.

Спела.

Они еще не знают, что именно это я и собираюсь сделать.

Направляюсь к выходу, едва сдерживая бушующую внутри ярость, уверенная, что Тарик, влекомый своими неутоленными желаниями, последует за мной. Вероятно, у меня есть всего несколько мгновений, пока мужчина в капюшоне справляет нужду. Всего несколько мгновений, чтобы вывести Тарика отсюда, не теряя на это лишнего времени.

Мой график и без того забит под завязку.

– Кемори, подожди!

Я успеваю сделать два шага, прежде чем понимаю, что обращаются ко мне.

Дерьмо.

Замираю, проглатывая рвущиеся с языка ругательства, – и бросаю взгляд через плечо.

Левви упаковывает свой инструмент в футляр, разложенный на наших табуретах. Заправив волосы за ухо, она смотрит на меня, и черные круги, залегшие под ее глазами, лучше всяких слов говорят о том, как долго мы выступали без перерывов и перекусов.

– Вот, – она помахивает в воздухе маленьким мешочком, – наши комиссионные.

Ах.

Она спускается со сцены и подходит ко мне.

– Думаю, руни уже забрал свою долю, – говорит она, закатывая глаза и протягивая мне мешочек. – Но этого должно хватить на несколько сытных обедов.

Бросив взгляд на клип в ее ухе, на ее округлившийся живот и на редеющую толпу, я протягиваю руку и обхватываю ее ладонь, заставляя крепче сжать мешочек.

– Оставь себе. И спасибо, что поиграла со мной. Это было бесценно.

Между ее бровей появляется морщинка.

Я поворачиваюсь и делаю три шага к лестнице, когда ее голос раздается вдогонку:

– Давай я провожу тебя домой!

Мое сердце ухает в пятки.

– Мой связанный ждет у входа, он проводит меня, – продолжает она. – Он добрый и трудолюбивый и никогда не причинит вреда ни одной душе. Он может проводить и тебя.

Я оглядываюсь через плечо и замечаю глубокое беспокойство в ее красивых зеленых глазах.

– Спасибо, но все хорошо. Я живу так близко, что, когда ты закончишь застегивать пряжки на своем футляре, я уже буду спать.

Ложь.

Мой дом находится на другом конце Рва. Повезет, если я окажусь там к восходу авроры, поскольку не намерена сразу отправляться домой, когда, наконец, выберусь наружу.

Я успеваю сделать еще два шага к выходу, когда Левви хватает меня за руку. Ей это удается, несмотря на то что мои расшалившиеся нервы мчатся вперед на полной скорости.

Она подходит ко мне вплотную.

С побледневшим лицом обводит взглядом тускло освещенное помещение и наклоняется ближе.

– Я видела, как Тарик наблюдал за тобой, Кемори. Я переживаю за твою безопасность. Это время сна не слишком доброжелательно к таким, как мы. Пожалуйста, позволь нам проводить тебя домой…

Решительность в ее голосе рассеивает мое растущее раздражение.

Она мне нравится.

Ненавижу, когда кто-то начинает мне нравиться.

Осмотревшись, я лезу в левый карман платья, ногтем разрываю зашитый шов потайного отделения и достаю маленькую стеклянную сферу – прозрачную, но с изображением мифической птицы Феникс, вылупляющейся из язычка пламени в глубине сферы.

– Тебе не нужно беспокоиться обо мне, – шепчу я, беря Левви за руку.

Нахмурившись, она опускает взгляд, и я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она смогла увидеть сокровище, зажатое между нашими ладонями. Когда она все понимает, ее глаза расширяются.

– О-о-о, – тянет она, и этот звук дрожит, рассыпаясь на осколки. Как будто что-то внутри нее только что треснуло. – Т-Тарик?

Я киваю, пряча сферу в карман: мне бы не хотелось, чтобы кто-то ее заметил.

Левви набирает воздуха, но, не в силах выдавить из себя ни слова, прерывисто выдыхает и смотрит на свои руки у себя на животе. Жест, который делает что-то странное с моим сердцем. Заставляет меня чувствовать, что оно вот-вот разорвется – и не в самом приятном смысле.

Нужно убираться отсюда.

– Береги себя, – шепчу я, собираясь вновь отвернуться, когда она тянет меня за запястье. Глядя на меня глазами, остекленевшими от сдерживаемых эмоций, она протягивает мне сложенный пергамент. – Что это?

– Мои… ну, мои контакты. На случай, если ты снова захочешь выступить вместе, – тихо говорит она, растягивая губы в скорее грустной, чем счастливой улыбке. Будто знает, что я не свяжусь с ней.

Что мы больше никогда не увидимся.

Я все равно беру пергамент, склоняю голову в знак благодарности и замечаю, как Тарик выходит из туалета и ловит мой взгляд.

Попался.

Я поворачиваю к лестнице и спешу прочь из «Голодной лощины».

В другой жизни я могла бы подружиться с Левви. Но…

Так много «но».

Я вспоминаю кое-кого другого, кого знала раньше. Кого-то с милой улыбкой и теплым взглядом. Женщину, которая теперь превратилась в смутное воспоминание, больше не отдающееся болью в ребрах и сердце. Не после того, как я привязала все эти тяжелые, причиняющие боль эмоции к камню, который теперь покоится на дне моего ледяного внутреннего озера.

Дружба – это то, чего я упорно стараюсь избегать. И в большинстве случаев мне это удается. Чем сильнее заботишься, тем более хрупким все кажется.

Легче просто…

Этого не делать.

Глава 3

Валит снег. Крупные хлопья оседают на моих украшенных перьями ресницах – и на тротуаре. Снег похрустывает под сапогами, когда я иду по унылому Рву, почти полностью лишенному жизни в этот поздний час.

По обе стороны от меня возвышаются две огромные каменные стены, тянущиеся параллельно с востока на запад, насколько хватает глаз. Они похожи на два высоких книжных шкафа, а проход между ними достаточно широк, чтобы по нему бок о бок проехало множество телег.

Стена поясом обхватывает пухлое брюхо нашего мира. Внутри она разделена на густонаселенные участки, как, например, здесь, в Горе, и достаточно глубока, чтобы жители чувствовали себя в безопасности внутри длинной траншеи – вдали от непосредственной угрозы хищников.

Это ложь.

Здесь, в защищенном Рве, их не меньше – а может, и больше. Просто они хорошо маскируются.

Из роя, проносящегося над головой, вылетает серебристый мотылек и порхает так близко, что его пушистые крылья осыпают меня светящейся пыльцой.

Я улыбаюсь.

Мне нравится это время сна, когда кажется, что есть только я, мотыльки и облака, цветом напоминающие леденцы. Но это не так.

Потому что за мной по пятам идет монстр.

Несмотря на то что шаги Тарика идеально совпадают с моими и ступает он достаточно мягко, чтобы спрятать их за шепотом падающего снега, я ощущаю его присутствие, как надвигающуюся тень, которая вот-вот поглотит меня.

Я должна бояться. Нервничать. Может, немного грустить от того, что мне предстоит сделать.

Выживание – забавная штука. Для кого-то оно похоже на шепот, для кого-то – на крик. Для меня оно – обожженный скелет выкованной в огне ярости, который удерживает на ногах. Заставляет двигаться вперед.

В моем сердце осталось совсем немного места для нежности и доброты. Оно наполнено жесткостью и враждебностью, не допускающими таких вещей, как забота о подобных Тарику Релакену. Даже если бы он был кучей дерьма на тротуаре, я бы все равно не преминула растоптать его.

Возможно, это делает чудовищем и меня тоже.

Я не обдумываю эту мысль и отбрасываю ее, пока зигзагами поднимаюсь по лестнице с внутренней стороны южной половины стены, преодолевая уровни, проходя мимо дверей, закрытых на время сна. Я продолжаю идти, пока стена не становится просто стеной. Пока не перестают встречаться чьи-то дома.

Фейри не нравится жить так близко к небу, воздух так высоко кажется… чужим. Взятым взаймы. Как будто он не принадлежит нам.

Как будто он принадлежит драконам.

Дрожь пробегает по спине, и я сворачиваю на юг по длинному ветровому тоннелю⁶, из которого открывается вид на облака столь низкие, что кажется, можно протянуть руку и зачерпнуть горсть из их тяжелого подбрюшья.

В нескольких шагах от смертельного падения я засовываю руку в карман и снимаю железное кольцо, открывая себя буйству песен, которое грозит перемолоть мозг в кашу.

Гребаный… хаос.

Сухожилия на шее натягиваются, вены на висках пульсируют от слишком бурного потока крови и песен.

Я настраиваю разум на самую высокую частоту, словно затягиваю звуковую ловушку, а затем блокирую остальное, отделяя маниакальную мелодию Клод, вопящую на пределе ее мощных легких. Богиня воздуха создает воющий вихрь, который развевает мою вуаль, и я против воли ухмыляюсь.

Она хочет поиграть.

И я тоже.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда шаги Тарика приближаются…

Приближаются…

Ну же, ты, мерзкий ублюдок. Сделай свой ход…

Его рука обхватывает меня за шею, и он прижимает меня лицом к стене, пригвождая к месту своим весом.

У меня мурашки бегут по коже от его тяжести. От парализующей мощи мужчины, решившего взять все, что захочет.

Я притворно всхлипываю. Небольшой приступ отчаяния.

– Ш-ш-ш-ш, – шепчет он мне на ухо, заставляя кровь стыть в венах. – Будь хорошей маленькой пустышкой.

Ярость взрывается у меня под ребрами, когда я думаю о том, со сколькими еще он так поступил. Скольких поглотила его ненасытная жадность, словно они были не более чем закуской.

Больше этого не произойдет.

Я поднимаю ногу, прикусываю металлическую пластинку, венчающую мой задний моляр, – и из моего каблука со щелчком вылетает железный штырь.

–Glei te ah no veirie, – едва слышно выдыхаю я слова песни, и они ноющей болью отдаются на языке, когда я отпускаю их, уговаривая Клод вытянуть почти каждый глоток воздуха из Тарика.

Она хихикает.

Тарик пытается втянуть воздух в сжимающиеся легкие, и я втыкаю опустошающий штырь в верхнюю часть его ботинка. Прикусив пластинку еще раз, вгоняю штырь так глубоко между тонкими костями и сухожилиями Тарика, что он не сможет избавиться от него, если не отрубит лодыжку.

Мера предосторожности.

Сомневаюсь, что Клод ослабит хватку на его легких, но будь я проклята, если позволю ему натравить на меня Игноса. Огненный бог любит пировать, и я лучше заживо сдеру с себя кожу, чем позволю ему коснуться меня.

Снова.

Рука Тарика падает, и он, прихрамывая, отступает назад, шаркая ботинками по снегу, а я поправляю платье и выпрямляюсь.

– Тарик, чтоб тебя, Релакен, – рычу я, извлекая из потайного кармана корсажа украшенный рунами клинок из драконьей чешуи, такой острый, что режет кости как масло.

Поворачиваюсь, наклоняю голову, смотрю прямо в округлившиеся, налитые кровью глаза – и от предвкушения покалывает кончики пальцев.

– Твой сон благословлен Творцами?

Он выпучивает глаза, затем замечает лезвие, которое я кручу в руке. Теряет равновесие и приваливается к дальней стене, разинув рот и хватаясь за горло.

Полагаю, это «нет».

Тарик сотрясается в конвульсиях, едва заметные вдохи со свистом проникают в дыхательные пути, почти не наполняя его сдавленные легкие. Но этого хватает, чтобы он не отключился, пока не услышит мою хорошо подготовленную речь.

Однажды я наблюдала, как кто-то забросил леску в замерзшее озеро и вытащил на поверхность длинную скользкую рыбу. Она извивалась на снегу, сверкая радужной чешуей, а ее пасть все открывалась и открывалась, пока она не замерла в леденящей душу неподвижности.

Эта игра всегда напоминает мне о том случае, только рыбу мне тогда было жалко.

К Тарику я не испытываю ничего, кроме яростного желания перерезать ему глотку, пока он не сломал еще несколько жизней. Но не сейчас.

Сначала он должен пострадать.

Я подаюсь вперед, скользя взглядом по его рукам и пытаясь выбрать. Сложно: они так похожи.

–Какой-нибудь другой клинок Феникса мог бы сделать твою смерть более легкой,– говорю я, остановившись на правой. Хватаюсь за нее и тяну к себе, рассекая лезвием его запястье так быстро, что он не успевает понять, что произошло, пока я не машу перед ним его отрубленной кистью.– Наверное, сделал бы это после твоей смерти.

К несчастью для Тарика, у меня есть особый запас ярости, который я приберегаю специально для таких, как он.

Он таращится на меня, пытаясь ухватиться за шею, будто его рука все еще на месте. Кровь хлещет из омерзительного обрубка, а рот распахнут так широко, что видны миндалины.

– Возможно, мне стоит объяснить, – продолжаю я, доставая из кармана вощеный мешок. Засовываю отрубленную руку внутрь и затягиваю шнурок. – Видишь ли, я бродила по Подземному городу и наткнулась на твой маленький бизнес.

«Маленький» – это мягко сказано. Его разросшееся заведение похоже на собственный город, в котором есть яма для сражений размером с амфитеатр, спальные комнаты для тех, кто не хочет пропустить ни одного боя, и камеры с детьми в клетках. С пустыми, которых он похитил в стене или купил у отчаявшихся родителей, которым не хватало средств, чтобы прокормить детей; уверенных, что покупают своим малышам шанс на жизнь.

Шанс проложить себе путь к превосходству.

Никто из них не выглядел истощенным, но есть другие способы уморить душу голодом.

– Я пыталась освободить твоих пленников, и некоторые из них, должна заметить, остро нуждались в целителе, который излечил бы их маленькие изувеченные тела. – Я машу перед ним мешком и пожимаю плечами. – Представь себе мое разочарование, когда я обнаружила, что мне нужен отпечаток твоей руки, чтобы открыть их камеры.

По паническому взгляду ясно, что Тарик недостаточно хорошо представляет себе ситуацию. Слишком поглощен мыслями о собственном спасении.

Я бросаю мешок на землю, на кучу снега, который надуло, – а Тарик тем временем возится, засовывает уцелевшую руку в карман и вытаскивает клинок. Я выхватываю лезвие из его жалкой хватки и прищелкиваю языком, прежде чем вонзить его клинок в его же в бедро.

– Не то чтобы тогда я знала, кто ты такой, – бормочу я, наблюдая, как он бьется в судорогах.

Наслаждаясь этим.

Его лицо становится краснее его одежд, вены на висках и шее вздуваются, когда я разрезаю его кроваво-красную тунику, обнажая грудь, а затем хватаю за другую руку, которая не перестает цепляться за меня. Поднимаю ее, прижимаю к стене и пришпиливаю лезвием, чтобы сосредоточиться на своей задаче.

Он снова дрожит, его штаны становятся мокрыми.

– Знаешь, что самое смешное? На следующий дей твоя связанная нашла способ войти с нами в контакт. Ты, конечно, знаешь, кто мы такие. Fíur du Ath.

«Восставшие из пепла».

Его лицо искажается.

Я приподнимаю юбку и достаю из-за голенища еще один клинок.

– Она очень красивая – твоя связанная. Поразительная. Я готова поставить все содержимое своего кошелька, что ты купил ее в надежде, что ее коричневая бусина гарантирует тебе сильное потомство.

Еще несколько придушенных рывков – и его вздымающаяся грудь краснеет от крови, вытекающей из обрубка руки. От меня не ускользает, что теперь Тарик весь окрашен в цвет, который так любит.

Цвет, которым гордится.

Я склоняю голову набок и изучаю свой алый холст, проводя кончиком клинка по его груди. Слегка надавливаю лезвием на кожу и начинаю вырезать свое послание на плоти.

–Она сказала, ты делаешь с ней ужасные вещи. И с другими, – говорю я, пока режу.

Режу.

Режу.

– С любым, до кого дотягиваешься своими грязными лапами.

Н – Насильник.

Буква наливается его излюбленным цветом, когда он корчится, разевая рот в беззвучном крике.

Прекрасная, благословенная тишина. В такие моменты я готова расцеловать Клод.

– Она также упомянула, что, хотя ты не заставляешь своего пустого сына сражаться в престижной боевой яме Подземного города, ты часто призываешь Игноса, чтобы тот изукрасил его своим пламенем за то, что он не оправдал твоих ожиданий.

Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, и эта безмерная ледяная сущность внутри меня смещается.

Рычит.

Я вырезаю «И». Затем «Д».

Истязатель детей.

У меня возникает искушение исписать его всеми буквами алфавита, но время не ждет. Вместо этого я дописываю еще парочку:

У-Р-О-Д.

Ну, думаю, тут все понятно.

Ветер обращается стремительным потоком, свистит за углами, поднимает мою вуаль.

Обнажает меня.

Я не утруждаю себя попытками прикрыться, гадая, по-прежнему ли Тарику нравится мой голос.

Цвет моего платья.

Жалеет ли он о том, что преследовал меня и пытался прижать к стене.

Его грудь подрагивает в такт маниакальному хихиканью Клод, он почти висит на руке, пригвожденной к стене, а драгоценные крупицы воздуха с хрипом вырываются из его горла.

– Игнос начал разговаривать с твоей дочерью, ты знал?

Он кривится, его лицо искажает глубокая морщина боли, пока его ботинки скребут залитый кровью снег.

– Ее вывезли из города вместе с остальными членами твоей семьи сразу после того, как твоя связанная рассказала нам все, что нужно, чтобы закончить твои гребаные дела и освободить этих детей.

Отвезти их в безопасное место, где они смогут снова научиться быть детьми.

Я повторяю удушающую мелодию Клод, а она носится вокруг меня с бешеной скоростью, превращая мои волосы в черное облако, пока лицо Тарика синеет.

Потом багровеет.

– Каково это, когда тебя опустошают, Тарик?

Его глаза, теперь уже налитые кровью, впиваются в мочку моего уха. Туда, где должна висеть прозрачная бусина – знак моей способности слышать постоянно меняющуюся буйную песню Клод. На мой взгляд, она лишь сделает очевидным, что я – угроза воинственному обществу Сумрака.

Плевать мне на их систему.

– Каково это – страдать от рук того, кто «ниже» тебя?

По-прежнему прижимая к горлу искалеченную руку, он выдавливает из себя одно-единственное слово:

– Пощади.

Всепоглощающая ярость сжигает позвоночник, лижет ребра, пожирает мое холодное черное сердце.

Интересно, сколько раз дети, сражавшиеся в его смертельной яме, молили о том же? Сколько раз его сын произносил это слово, глядя на мужчину, который должен был оберегать его?

Защищать его.

Интересно, сколько раз надежда умирала в маленькой груди его сына, прежде чем он уговорил свою Маху найти нас? Освободиться от невидимых оков Тарика?

Слишком много.

– Твоя семья передает тебе привет, – усмехаюсь я, а затем вонзаю клинок ему в горло.

Глава 4

Кровь Тарика заливает снег, струйками вырываясь из глубокой раны.

Я лезу в карман и надеваю кольцо.

Грохот, бьющий по барабанным перепонкам, стихает, оставляя только обыкновенные крики Клод, визжащей в подворотнях, – без ее маниакального смеха и режущей слух песни.

Я поворачиваю голову из стороны в сторону, поводя плечами. Я бесконечно благодарна железу за его опустошающие свойства: я могу заглушить Клод и сама, если сосредоточусь, но это требует усилий, а когда я сплю, моя бдительность ослабевает. Клод великолепна и все такое, но не тогда, когда ее визг вырывает тебя из сна. А она ужасно громкая. Настолько, что хочется заткнуть уши, хотя я бы не осмелилась.

Не хочу навлечь на себя ее гнев.

Говорят, чем громче кто-то слышит песни стихий, тем сильнее связь, тем больше силы он может извлечь, изучая их язык и произнося слова. Когда речь заходит о дикой богине воздуха – это и благословение, и проклятие, ведь ее визг может быть настолько резким, что распарывает кожу. Нет ничего хуже, чем чувствовать, как твой мозг разрезают на мелкие кусочки.

Я поправляю вуаль, скрывая нижнюю половину лица, скольжу ко входу в ветровой тоннель и выглядываю наружу, осматривая незаметную дорожку, канавкой прочерченную в стене. Убеждаюсь, что мой наблюдатель в плаще не появился, чтобы поиграть в игру «поймай железное лезвие между ребер».

Не заметив ни его, ни кого-либо еще, делаю шаг вперед и бросаю взгляд на Ров далеко внизу. Снежные вихри переплетаются со скоплениями светящихся мотыльков, но я не вижу никакого движения, как и на лестнице подо мной. Как и на той, что ниже.

Смотрю через широкий провал на параллельную стену и не замечаю никого ни на северной стороне, ни на близлежащих мостах, протянувшихся через Ров.

Приятный сюрприз.

Отхожу от края и поворачиваюсь; мои шаги отзываются эхом, когда я возвращаюсь к трупу Тарика, по-прежнему висящему на руке, прибитой к стене. Его голова свесилась набок. Я извлекаю свой клинок из камня, и его тело превращается в дымящуюся кровавую кучу.

Взглянув на свое платье, прищелкиваю языком от вида брызг крови, которые местами окрашивают ткань в более темный цвет. Надеялась, что в этот раз все пройдет чисто. Каждый раз надеюсь.

Но этого никогда не случается.

Расстегиваю верхнюю пуговицу на юбке, отрываю верхний слой от корсажа, стягиваю запачканную кровью ткань и остаюсь в идеальной копии сорванного наряда. Грязную тряпку сворачиваю и бросаю в мусоропровод, проложенный в стене, – один из многих мусоропроводов, разбросанных по городу, уходящих под землю через несколько уровней Подземного города и попадающих в логово взрослого бархатного трогга, который питается отбросами Гора.

Наклоняю голову, оценивая расстояние между Тариком и желобом, и решаю, что, пожалуй, слишком высоко, чтобы затаскивать его туда. Лучше просто вытолкнуть его через отверстие в стене, чтобы его разорвали многочисленные хищники, рожденные Тенью.

Вздохнув, я смотрю на его обмякшее тело и представляю себе мир без тех, кто любит присваивать блестящие вещи, а потом ломать их и выбрасывать.

– Если бы только… – бормочу я, приседая, чтобы вытереть лезвия о штаны трупа, прежде чем убрать их.

Просто… если бы.

Качаю головой, обхватываю Тарика за лодыжки и тяну со всей силой своих горящих от напряжения бедер, благодарная за то, что мы дошли почти до конца, прежде чем он напал. Пока я тащу его к краю, ветер проносится по тоннелю с такой силой, что подталкивает тело, и это вызывает у меня улыбку.

Клод – сумасшедшая, злобная сучка.

Обожаю ее.

Я подтаскиваю Тарика так близко к краю, что его рука повисает над пропастью, затем вытираю ладони о его рубашку, приседаю и всем весом наваливаюсь на тело. Цепляюсь за камень, когда оно выскальзывает из моей хватки. Наклонившись вперед, наблюдаю, как оно падает на скалистое основание стены далеко внизу…

Тарик натыкается на кусок камня, который вспарывает ему живот, и я жалею, что не оставила его в живых, чтобы он мог это почувствовать.

Проклятье.

Упущенная возможность.

Встав, я носком сапога соскребаю кровавое пятно снега в кучу и сбрасываю ее за стену.

Захватив мешок с рукой Тарика, иду по ветровому тоннелю, останавливаюсь перед входом и вдруг замечаю клочок пергамента, приклеенный к стене.

Подхожу ближе и прищурившись читаю текст.

Похитили детей?

Используем их способности в собственных политических целях?

– Что за дерьмо спангла?

И корона больше не угрожает тем, кто с нами сотрудничает, а предлагает щедрую приманку, от которой невозможно отказаться. Особенно для бездомных, работающих в шахтах и живущих на несколько мешочков кровавика за фазу.

Это меняет дело…

Зарычав, я срываю этот дерьмовый пергамент и сминаю его, уже сворачивая за угол, когда врезаюсь во что-то твердое. Сильные пальцы тут же хватают меня за запястье. Запястье руки, которая в данный момент сжимает смятый кусок пергамента, предлагающий солидное вознаграждение за… ну…

Меня.

Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда ветер откидывает капюшон загадочного мужчины из «Голодной лощины».

Мое сердце замирает, дыхание сбивается. Впервые с тех пор, как Фэллон научила меня говорить, я не нахожу слов.

Черты его лица резки, грубы… и все-таки он невероятно красив. Мои легкие наполняются его запахом, глубоким и одурманивающим, как раскаленный камень, политый ковшом сливок.

Я задерживаю дыхание, впитывая его, любуюсь черными волосами, спускающимися чуть ниже плеч. Они большей частью собраны сзади, только несколько прядей падает на лицо, но это не смягчает пронзительного взгляда глаз насыщенного цвета обожженного дерева.

Густые брови, нижняя половина лица оттеняется щетиной, которая придает суровости и без того мужественному облику. Как будто этот мужчина принадлежит к одному из знаменитых воинских кланов, которые, размахивая топорами и кровожадно рыча, пустили корни на Болтанских равнинах миллионы фаз назад.

Он отводит взгляд, осматривая окрестности, обшаривая каждый укромный уголок. Я замечаю, что на заостренном кончике его правого уха закреплена маленькая черная каффа, которая закрывает часть раковины, но бусин нет.

Он делает вид, что пустой – не считая отсутствия клипа,– но я не настолько глупа, чтобы поверить, будто он не слышит ни одной из песен стихий. Особенно учитывая огромную энергию, исходящую от него и прокатывающуюся по мне. Заставляющую чувствовать, что он намного больше, чем то пространство, которое сейчас занимает. А это уже немало, ведь он на полторы головы выше меня и своими широкими грудью и плечами напоминают саберсайта. Мощный, мускулистый тип телосложения, который часто встречается у тех, у кого сильные корни в Пекле – жарком, вечно солнечном северном королевстве.

Его осуждающий взгляд снова возвращается ко мне, и это похоже на стремительный удар под ребра, лишающий дыхания. Он смотрит на меня так, будто я только что столкнула со стены мертвого стихиаля. Или, может быть, у меня разыгралось воображение. Я уверена, что рядом больше никого не было…

Морщинка между его бровями становится глубже.

– Ты цела?

Его низкий голос бьет прямо в сердце, словно кремень по камню, высекая искры, которые странным образом потрескивают в моей ледяной крови.

Я… цела?

Я зеркалю его хмурый взгляд.

– Ты сумасшедший?

– Возможно, – хмыкает он, и его голос похож на рокот теплых перекатывающихся камней.

Мне на лоб падает снежинка. Дыхание перехватывает, когда он поднимает свободную руку и подносит пальцы к моему лицу, будто собирается смахнуть ее. Я ловлю себя на том, что зачарована этим движением, прежде чем понимаю, что он тянется к моей вуали.

Воздух между нами становится напряженным и пустым. Даже Клод прекращает свои хлесткие порывы.

– Я бы не стала, – мурлычу я, прижимая к его промежности маленький железный кинжал – кинжал, который всегда прячу в рукаве как раз для таких случаев.

Он поднимает бровь.

– Быстрые руки.

– Это железо.

– Догадался по запаху, – рычит он, и я различаю богатый экзотический акцент северян. – Имя. Сейчас же. И не поддельное, которое ты назвала тому, кто нанял тебя в «Голодной лощине».

Дотошный.

Интересный.

Я сильнее надавливаю на свой маленький железный клинок, который вдруг начинает казаться совершенно бесполезным против того, к чему прижимается, хотя я не из тех, кто отступает перед вызовом.

– Нет. И я скормлю тебе твой собственный член, если ты не отпустишь меня.

Мои слова звучат чувственно и протяжно, произнесенные как слова баллады, которую, я уверена, этот мужчина оценит меньше, чем песни, которые я пела всю ночь… и вдруг уголок его рта не приподнимется.

Это удивляет меня.

Он издает хриплый звук, отпускает мое запястье, а затем отступает назад, создавая между нами небольшое пространство, которое кажется обрывом, а я будто стою на его краю: ступни покалывает, а в животе зарождается странный трепет.

Мысли путаются.

– Спасибо, – говорю я и расправляю плечи. Держа клинок направленным на его промежность, сжимаю пергамент в плотный комок и засовываю в карман.

Может, мне не придется его убивать. Он не видел, что я убила Тарика, не видел ни моего лица, ни пергамента, который я сорвала со стены. И уж точно он не позволил себе никаких вольностей.

Возможно, он не такой монстр, каким я его считала, пока он с одержимой серьезностью наблюдал за тем, как я пою всю ночь?

Да и для того, чтобы подтащить его к тому краю, за который я толкнула Тарика, если придется перерезать ему горло здесь и сейчас, потребуется слишком много времени. Даже если бы я смогла его дотащить. Скорее всего, мне пришлось бы рубить его на части – грязная, времязатратная работа. А времени-то мне как раз и не хватает: рука Тарика в кармане ощущается тяжким грузом.

– Если позволишь…

– Там внизу мертвый фейри с выпотрошенными кишками, – говорит мужчина удивленно, кивая в сторону выхода из тоннеля, ведущего к безжалостному обрыву. Его голос звучит хрипло и отстраненно, что еще больше усложняет выбор между вариантами моих действий.

– Я только что оттуда и не видела никакого фейри. – Кинжал наготове, мышцы напряжены. – Тот, кого я видела, был чудовищем.

Я выдерживаю его взгляд, балансируя на грани нерешительности. Жду его реакции, прежде чем принять решение, что делать дальше. Отнести ли этого мужчину к той же категории, что и Тарика, или к другой.

Более безопасной.

Он впивается в меня взглядом, словно хочет извлечь частички моей души, когда отвечает:

– С этим я абсолютно согласен.

Я хмурюсь, открываю рот и снова закрываю.

Все-таки безопасный.

– Не ходи за мной, – огрызаюсь я, затем убираю кинжал от его промежности и, не оглядываясь, спускаюсь по ближайшей лестнице.

Глава 5

Я опускаю руку Тарика в малоиспользуемый, заранее оговоренный мусоропровод и жду, просунув голову в отверстие, пока не слышу свист другого члена Fíur du Ath из глубин Подземного города. Подтверждение того, что посылка доставлена. Теперь остальные займутся освобождением детей.

Я – Клинок Феникса, и я убиваю. Ничего больше. Конечно, я не занимаюсь спасением – эта задача возложена на других, кто не с такой радостью проливает кровь. Но часть меня почти… тоскует по тому времени.

Эта миссия была для меня очень личной. Масштабная операция, за одобрение которой я боролась изо всех сил. Дело, которое отвлекло ресурсы группы от наших обычных миссий, направленных на борьбу с короной.

Я поворачиваюсь, прислоняюсь к стене, закрываю глаза и улыбаюсь. В груди разливается приятное тепло, когда я представляю, как вспыхнут глаза детей, как только они поймут, что свободны. По-настоящему свободны – в том смысле, который я вряд ли когда-нибудь пойму до конца.

Стань незаменимым – и другие вцепятся в тебя когтями. Хорошие они, плохие или где-то между – неважно. Если я чему-то и научилась в жизни, так именно этому.

И все же…

Надеюсь, этим детям понравится в Расцвете. Я никогда не была в подземном убежище, которым управляет Феникс, и, хотя я слышала, что оно находится где-то на юге, не думаю, что когда-нибудь узнаю точное место.

Или увижу его своими глазами.

Это будет означать, что я прекратила свою деятельность, а я сомневаюсь, что лидер Fíur du Ath заинтересован в том, чтобы я перестала быть полезной. Вместо этого он занимает меня умиротворяющими миссиями, которые я с радостью выполняю. Особенно те, которые заканчиваются как сегодня, наполняя меня теплым чувством кратковременного удовлетворения. Как будто я только что оттерла одно из многочисленных пятен с этого большого, прекрасного мира, который так отчаянно хочу полюбить.

Кроме того, не уверена, что отставка – это для меня. Не та, что, несомненно, будет сопровождаться поездкой в один конец – в Расцвет. Думаю, у меня сразу начнут зудеть пальцы.

Здесь слишком много грязи, которую нужно убрать.

Я выхожу на один из опасных подвесных мостов, перекинутых между стенами. Далеко внизу раскинулся безмолвный город. Этот мост на высоте тридцати трех этажей самый высокий, им никто никогда не пользуется, и он покрыт слоем снега, который хрустит под подошвами.

Добравшись до середины, я ложусь на спину – так близко к облакам, как только могу, – позволяя холоду проникать сквозь платье. В плоть и кости.

Глубже.

Я закрываю глаза.

Крупные хлопья снега падают мне на лицо, на расслабленные кисти рук, и я сосредоточиваюсь на каждой точке ледяных прикосновений, позволяя им расслабить мышцы и снять напряжение, накопившееся за время сна.

Представляю себя драконом с распростертыми крыльями и устремляюсь сквозь пушистые розовые облака так высоко над миром, что слышу только биение своего сердца и тяжелые хлопки воображаемых крыльев. Все, что я чувствую, – сила моего гибкого тела.

Свобода.

Ледяное спокойствие поселяется во мне, словно гнездящийся зверь, и я шевелю пальцами рук и ног, медленно возвращая себя к реальности.

Открыв глаза, я смотрю сквозь разрыв в облаках на луну погибшего молтенмау, покоящуюся над городом. Возможно, это самая большая из всех, что я видела, – он свернулся в тугой клубок, спрятав голову под крыло, его окаменевшее оперение окрашено в пурпурные, розовые и голубые тона.

Я смотрю на него, вспоминая, что Руз рассказывала печальную историю о том, как этот дракон оказался здесь, но я не стала слушать подробности. Кажется, я тогда развернулась и вышла из ее лавки, не оглядываясь.

Печаль подобна камням, которые скапливаются внутри, затрудняя движение вперед. Избегание – мой способ самосохранения, и я буду следовать ему до самой смерти.

Но иногда, лежа там, где мне кажется, что я на вершине мира, а подо мной спящий город, я задаюсь вопросом: не испытывает ли эта луна искушения когда-нибудь упасть? Уничтожить Гор в порыве злости за то, что заставило ее взлететь в небо и расположиться над столицей Сумрака затаившейся угрозой.

Может быть, я ошибаюсь и последние крупицы сознания дракона исчезают в тот момент, когда он застывает, и он не может решать, упасть ему или нет. Может, их срывает с неба что-то другое.

Или этот дракон вообще ни о чем не думал, когда свернулся калачиком. Его совсем не обуревали мысли о мести, как мне хотелось бы.

Может, это было просто удобное место для смерти.

Не отрывая взгляда от луны, я опускаю руку в карман, достаю пергаментного жаворонка, полученного в «Голодной лощине», и поднимаю над лицом. Разворачиваю крылья, клюв и тело, пока передо мной не остается помятый квадрат, исписанный почерком Эсси.

Надеюсь, у тебя все получится, поскольку знаю, что ты прочтешь это только после того, как закончишь, – а это вызывает беспокойство, чтоб ты знала. Что, если я отчаянно нуждаюсь в дозе портония, чтобы мир не рухнул, а ты слишком занята, вырезая слова на чьей-то груди, чтобы развернуть моего жаворонка, который все еще лежит у тебя в кармане? Подумай о мире, Рейв. И об одержимости, с которой я сейчас сталкиваюсь.

В любом случае вот очень важный список, который я посылаю, потому что знаю, как ты относишься к тому, что я отправляюсь в Подземный город одна. Терпение – моя главная и самая впечатляющая добродетель.

Я фыркаю от смеха.

У Эсси терпение как у скитальца, жаждущего впиться зубами в чью-то душу, и ни капельки больше. Но хорошо, что она думает иначе. Энтузиазм ей идет.

– Кусок железа размером с ладонь (чтобы я могла сделать еще шпилек для твоего ботинка).

– Три осколка клыка саберсайта (в идеале – от взрослого животного, которому минуло десять лет после линьки).

– Гравировальная палочка толщиной 0,0112, достаточно прочная для того, чтобы проскоблить алмаз (просто передай этот список Руз, потому что, вероятно, для тебя это все бессмыслица).

– Мудра не по годам, – бормочу я себе под нос, пробегая взглядом дальше по списку.

– Баночку пыльцы огневки. Или, если ее не будет в наличии, не могла бы ты поймать мне одну? Пожалуйста? Я сама соберу пыльцу, а потом выпущу ее на свободу. Обещаю.

Я морщусь, вспоминая, как в последний раз носилась по Рву, вооруженная стеклянной банкой с дырявой крышкой.

Дрожь сотрясает меня до костей.

Никогда не забуду, как пищала огневка. Я даже не знала, что они умеют пищать.

– Сама лови свою огневку, – бурчу я, прекрасно зная, что поймаю ей гребаную моль, если в гребаном магазине не окажется баночек с гребаной пыльцой.

Я прищуриваюсь при виде последней просьбы, наполовину скрытой пятном крови Тарика Релакена.

И последнее: пожалуйста, отправляйся в Подземный город и

Это очень, очень, очень важно.

Конечно.

Я вздыхаю, пытаясь соскрести кровь, хотя прекрасно знаю, что ничего не выйдет.

По словам Эсси, в грязном, прогнившем Подземном городе можно найти множество важных вещей. Что вполне ожидаемо от того, чей мир когда-то ограничивался этой скалистой расщелиной под стеной.

Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда я нашла ее, выбегающую из шахтерского барака с украденным куском черствого хлеба в грязных руках. Истощенную, одетую в лохмотья, с обрезанными волосами, потому что она уже знала, что мужчин там преследуют меньше, чем женщин.

Она рассказала мне, что родилась в заброшенной шахте, что ее родители ушли на смену и не вернулись – это произошло давным-давно. Что она никогда не видела неба. Не знает, что такое аврора и что мы просыпаемся и засыпаем в ритме с ее восходом и закатом.

Я была в крови надзирателя, которого застала за издевательством над шахтером, когда повела Эсси знакомиться с небом, а потом пообещала беречь ее. Это оказалось сложнее, чем я думала, потому что, кажется, все, что ей нужно, всегда находится в гребаном Подземном городе. Вопреки ее хвастовству, у нее редко хватает терпения прислать мне список необходимого.

Нахмурившись, я снова пытаюсь соскрести кровь – безуспешно, – затем кладу листок в карман и поднимаю глаза к луне, сцепив руки на талии.

Даже если бы я разобрала, что нацарапано под пятном крови, мне стоит держаться на расстоянии, пока не придет подтверждение, что дети из камер Тарика покинули Гор. Однако я смогу принести Эсси все остальное, если дождусь рассвета. Будет лучше сейчас не возвращаться домой, учитывая, что я решила не устранять приятно пахнущего загадочного мужчину, который, возможно, поверил, а возможно, и нет, что я убила Тарика Релакена.

Творцы.

Зачем я это сделала?

Обычно я действую и потом не испытываю сожалений – мне так больше нравится. А теперь придется целую вечность оглядываться через плечо, чтобы убедиться, что принятое решение не обернется какой-нибудь неожиданностью и не укусит меня за задницу.

Глава 6

Махми и Пахпи говорят, что я слишком молода, чтобы заводить дракона,– и неважно, что мунплюмы в дворцовом вольере позволяют мне спать с ними. Они говорят, что дикие мунплюмы упадут с неба, как только я ступлю в их гнездовье, схватят меня и будут трясти, пока я не обмякну, а потом скормят своим птенцам.

По-моему, это просто дерьмо спангла. И мне кажется несправедливым, что я должна ждать восемнадцати, чтобы самой узнать, насколько велик этот кусок дерьма на самом деле.

Пахпи сказал, что я смогу высказать свои аргументы, когда услышу песни стихий и научусь правильно говорить с ними, но я думаю, что это тоже дерьмо. Хейден долго ждал, но ему так и не спели. И я слушаю очень внимательно, каждый цикл, когда пою снегу, воздуху, земле и пламени. Никто не поет в ответ, кроме Махми и Пахпи во время сна.

Я в общем-то не возражаю. Все равно не хочу носить этот дурацкий камень. Махми всегда выглядит такой усталой, как будто ее голова очень тяжелая. Корона Пахпи тоже выглядит тяжелой – но по-другому. Камни в ней такие красивые и блестящие, что придают ему гордый и важный вид. Камень в короне Махми такой черный, что кажется, будто сквозь него можно провалиться.

Иногда я вижу, как Махми изо всех сил пытается снять свою диадему и при этом кричит, плачет и сворачивается калачиком. От этого у меня болит сердце.

Не думаю, что этот камень приносит Махми пользу.

Прошлой ночью я нашла ее на улице: она плакала в темноте, а падающий снег оседал в ее волосах. Звуки ее печали заставили меня тоже заплакать.

Я спела песню, которая, как я надеялась, поможет ей почувствовать себя лучше, но она только расплакалась еще сильнее.

Она вытерла мне щеки и сказала, что с ней все будет хорошо. Что она потеряла что-то важное, но от моих объятий ей стало намного легче.

Тогда нас нашел Пахпи. Он взял ее на руки и отнес в дом, а меня уложил на мой тюфяк, поцеловал в нос и сказал, что все обретет смысл, когда я подрасту.

Но хочу ли я обретать этот смысл?..

Глава 7

Набухшие облака уползают на север как раз к тому времени, когда над восточным горизонтом расцветает аврора: десять светящихся серебристых лент, извивающихся в собственном гипнотическом ритме. Мир пробуждается под отдаленный визг молтенмау – их резкие крики грозят расколоть небо.

Я со стоном поднимаюсь с небесного моста: ноги немного затекли после усилий, приложенных для избавления от тела Тарика, и лежания на снегу. Зевая, я направляюсь на северную сторону, спускаюсь по тридцати трем уровням крутых лестниц, пока не ступаю на землю и не оказываюсь в уже бурлящей толпе.

Ров наполнен суетящимися фейри, завершающими свои утренние дела: кто-то расчищает снег перед дверями, кто-то рубит дрова, кто-то забирает бутылки с молоком из-под карниза – те, кто может себе такое позволить. Купцы проезжают мимо на телегах, нагруженных настойками, покрытыми рунами предметами и ящиками с экзотическими продуктами, которыми будут торговать во время дея.

Множество пергаментных жаворонков порхают между фейри и садятся на протянутые руки, хотя некоторые из них движутся хаотично. Призрачные жаворонки, возможно, предназначенные для кого-то потерянного, теперь проводят свои деи, кружась в воздухе с пушистыми огневками, за которыми я сейчас не в силах гоняться.

– Пожалуйста, пусть там будут баночки с пыльцой, – бормочу я, пробираясь сквозь толпу.

Останавливаюсь у еще закрытой лавки и делаю вид, что рассматриваю витрину, на самом деле проверяя, нет ли за мной слежки. Одновременно убеждаюсь, что вуаль все еще тщательно скрывает нижнюю часть моего лица, а на платье, подчеркивающем талию, нет кровавых пятен.

Из-за облегающего корсажа моя и без того полная грудь почти вываливается из декольте, и, хотя это сыграло свою роль прошлым вечером, я выгляжу слишком нарядной среди только что проснувшихся фейри, занимающихся утренними делами у меня за спиной. Не лучший вариант.

Я тяну край вуали и располагаю ее так, чтобы она прикрыла мою пышную бледную плоть.

Так гораздо лучше.

Продолжаю свой путь, пока не добираюсь до магазина, спрятанного под защитным козырьком на северной стороне. Нежно-розовый солнечный свет проникает сюда вместе с порывами свежего ветерка, шелестящего листьями растений, которые свисают с карниза. На каменной табличке, установленной на фоне витражного стекла с узором оперения молтенмау, выбито название:

Я распахиваю дверь и вхожу в длинное просторное помещение, где до самого потолка тянутся ряды полок, набитых до отказа всем, что только может понадобиться руни: стопками пергаментных листов с заранее нарисованными линиями активации, маленькими баночками настоек со свисающими этикетками, книгами в кожаных переплетах, окрашенных в цвет страниц. Здесь же в изобилии лежат перья, баночки с различными палочками для травления, обломки руд и драгоценных камней.

В дверном проеме я ненадолго останавливаюсь, наблюдая, как между полок порхает яркая стайка пергаментных жаворонков с прикрепленными к хвостам перьями – издали они напоминают миниатюрных молтенмау.

Каждый раз, когда я прихожу, их число увеличивается вдвое. Я в этом уверена.

– Закрой дверь, пока мои питомцы не улетели! – кричит Руз из глубины лавки. – Или можешь не появляться здесь до конца своих дней!

Я захлопываю дверь и пробираюсь между стеллажами.

– Ты же знаешь, я поймала бы их для тебя, Руз.

– Не надо меня умасливать, Рейв. Я крайне занята и на волосок от того, чтобы сойти с ума.

Я огибаю последние стеллажи и подхожу к каменному прилавку, который занимает центральное место в задней части магазина. Руз сидит за ним, склонившись над чашей, до краев наполненной жуками с коричневыми панцирями, которые могут обволакивать извивающиеся тела насекомых и превращать их в крошечные каменные шарики.

Одного за другим Руз опускает их в банку с узким горлышком, наполненную веточками зелени и полудюймовым слоем грязи цвета ржавчины, укладывая плотнее с каждым решительным встряхиванием.

Я наблюдаю за ее работой, ее дикими кудрями яркого рыжего цвета.

– Выглядит утомительно.

– Я хочу проткнуть себя этим пером, – фыркает Руз, затем закупоривает банку, которую только что наполнила, и накрывает чашу крышкой. Хлопает в ладоши, широко улыбается и смотрит на меня прекрасными, как солнечные лучи, глазами. – Чем могу быть полезна?

Я передаю ей список Эсси.

Из-за прилавка поднимается пушистая белая кисточка длинного хвоста и машет туда-сюда, вызывая у меня улыбку.

– Привет, Уно.

Кисточка начинает двигаться быстрее, прежде чем ласково коснуться подбородка Руз, заставляя и ее нежно улыбнуться. Она тянется под прилавок – несомненно, чтобы потрепать Уно за ушами.

Интересно, насколько она выросла? Мискунны такие стеснительные и пугливые, что мне почти никогда не удается увидеть больше, чем выразительный хвост существа, которое обожает Руз, как родную мать. А жаль.

Они такие милые.

Руз хмыкает, взгляд продолжает скользить по списку.

– Не могу помочь с тем, что под пятном крови, – бормочет она, пытаясь отскрести его. – Грязная работенка?

– К сожалению. – Я пожимаю плечами. – Он брызгался.

– Ах.

– А остальное у тебя есть?

– Тебе повезло, – говорит она, подмигивая. – Остальное в наличии.

Я вздыхаю с облегчением, радуясь, что не придется повторять бесчинство с банкой.

Руз берет матерчатую сумку, обходит прилавок, напевая себе под нос, и начинает ходить от одного стеллажа к другому. Вернувшись, ставит передо мной наполненную сумку и снова садится, выкладывая на стол большую бухгалтерскую книгу в кожаном переплете. Поднимает обложку и листает, пока не останавливается на странице с надписью:

РЕЙВ

Драконий кровавик: 721 ВД

Я изумленно таращусь на страницу.

Я и не подозревала, что у меня так много денег. Растущие цифры говорят о том, сколько тел я столкнула со стены на растерзание обитающим под ней хищникам.

– Вижу, цифры выросли с тех пор, как…

Чернильные каракули, сообщающие о моем богатстве, растекаются по странице, как жидкие чернила со скользкой поверхности, а на их месте появляются новые цифры.

Поменьше.

Я хмурюсь.

Видимо, Серим решила взять с меня за миссию, о поддержке в которой я умоляла только потому, что никак не могла спасти всех этих малышей в одиночку.

Прекрасно.

Лишнее напоминание о том, что рука, которая дает, может с такой же жадностью забирать.

Руз прочищает горло, опускает розовые очки на нос и смотрит на меня из-под веера оранжевых ресниц.

– Тяжелый сон?

– Видимо, не из тех, что им по душе.

Она печально улыбается мне, а затем снова возвращается к своему образу невозмутимой хозяйки лавки.

–Кроме покупок по списку, не желаешь потратить еще немного из твоих шестисот десяти ведер драконьего кровавика?

Я фыркаю.

– Вообще-то… – Осматриваю свое платье, проводя руками по вставкам красного цвета. – Мне пришлось выбросить один слой троггу. Могу ли я заменить его?

– Без проблем. – Руз окидывает взглядом мой наряд, затем возвращается к книге, берет изогнутое синее перо, макает его в чернильницу и что-то пишет на моей странице. – Что-нибудь еще?

Я мысленно возвращаюсь к событиям, последовавшим за избавлением от Тарика. К тому, как я была очарована мужчиной с сильным акцентом, которого мне, вероятно, следовало убить. Но я этого не сделала. Потому что от него приятно пахло.

– У тебя есть клинки с зубьями?

Руз молчит, подняв брови.

– Планируешь кого-нибудь распилить?

Надеюсь, что нет.

Я пожимаю плечами.

Хмыкнув, она поворачивается на стуле и встает, ухватившись за каменную стену позади себя. То, что на самом деле оказывается занавесом, защищенным рунами, мерцает, когда она раздвигает его, открывая мрачное пространство, уходящее так глубоко, что не видно конца. Стены тайного склада напичканы кровавиком, оружием, доспехами и различной амуницией.

Руз отпирает одно из многочисленных решетчатых хранилищ, достает небольшой клинок и несет мне, задергивая занавес, прежде чем передать оружие.

Я взвешиваю клинок в руке и перебрасываю в другую.

– Хорошая форма, но более легкая рукоять была бы лучше.

Она кивает, записав что-то еще на моей странице.

– Место для крепления?

– Бедро.

– Ножны?

– Натуральная кожа. Желательно выкрашенная в светло-коричневый цвет, пряжки из чего угодно, кроме соединений железа.

Мы произносим последние два слова одновременно, и едва заметная улыбка появляется на губах Руз, когда она качает головой, все еще что-то записывая.

– Я выкую его по твоим размерам и пришлю жаворонка, когда все будет готово. Возможно, к следующему восходу авроры, если это срочно и ты готова заплатить больше?

– Звучит неплохо.

Я бы хотела получить его поскорее. На случай, если мужчина в плаще решит опровергнуть сложившееся у меня о нем мнение.

– Хочешь немного обналичить?

– Нет, но я вернусь, как только отдохну, чтобы снять и раздать еще немного кровавика. В Подземном городе народ умирает от голода, и никто ничего не предпринимает.

– Как пожелаешь.

Руз что-то записывает, пока я вспоминаю свой первый заработок. Кровавая плата за кровавое дело. Именно так я это восприняла.

С тех пор ничего не изменилось.

Я оставляю себе только то, что необходимо для выживания, выполнения работы и поддержки Эсси. Периодические пожертвования бедным, больным и голодающим – это мое тихое «да пошли вы» тем, кто думает, что может купить меня, выплачивая жалование и одобряя мои особые миссии.

То, что позволяет мне чувствовать себя победителем, хотя на самом деле это не так.

– Я позабочусь о том, чтобы у меня было достаточно средств для вывода, – говорит Руз, покачивая изогнутым пером. – Если бы король прилагал столько же усилий к тому, чтобы накормить бедняков, сколько прилагаешь ты, Сумрак стал бы гораздо лучшим местом для жизни.

Как будто это может случиться.

Сомневаюсь, что король когда-нибудь голодал. Наверняка нет. Если бы он знал, что такое пустой живот, возможно, он не был бы таким бездарным – хотя, возможно, и нет. Можно менять форму дерьма бесконечное количество раз, но оно все равно останется дерьмом.

И все равно будет вонять.

Руз закрывает бухгалтерскую книгу.

–Я свяжусь с тобой по поводу платья. Учитывая твои… особые требования, торговцу, который привозил ткань из Пекла, может потребоваться некоторое время, чтобы достать еще такого цвета.

– Не торопись, – говорю я, забирая сумку с вещами Эсси. – Любой другой материал будет выглядеть как подделка. Я бы предпочла, чтобы все было сделано как надо.

Она наклоняет голову в знак согласия, и я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Погоди, Рейв.

Остановившись, я оглядываюсь через плечо и хмурюсь, когда Руз машет передо мной только что развернутым пергаментным листком.

– Прошу прощения. Я знаю, что ты устала, но Серим хочет тебя видеть.

Все напряжение, от которого я так старательно пыталась избавиться, лежа на мосту, возвращается, и кажется, что струны моего сердца натянуты до предела.

– Скажи ей, что я вернусь, как только высплюсь.

Если она не удосужилась спуститься по лестнице и лично сообщить мне о встрече, значит, она не в том настроении, в котором я хочу ее застать. Уж точно не голодная, вымотанная и с иссякающим запасом терпения.

Я уже в трех шагах от двери, когда голос Руз настигает меня, словно щелчок хлыста, обвившегося вокруг лодыжек:

– Это был приказ, Рейв. Не просьба.

Мои оковы стягиваются.

Я вздыхаю, поднимаю глаза к потолку и считаю до десяти, прежде чем кивнуть. А потом направляюсь к неприметной двери в углу лавки и распахиваю ее.

– Как ты можешь существовать рядом с этой змеей-манипуляторшей – уму непостижимо, – бормочу я достаточно громко, чтобы Руз услышала.

И, может, Серим тоже.

Смех Руз преследует меня на протяжении всего пути вверх по лестнице – в змеиное логово.

Глава 8

– Я слышала, – отрезает Серим. Ее голос острый, как заточенное лезвие.

Я снимаю вуаль, прохожу в кабинет и окидываю взглядом аккуратное помещение, которое поражает невероятным количеством пурпурного цвета.

Ковры, мягкие кресла, стены, книжные полки…

От него никуда не деться. Думаю, мне бы даже нравился этот цвет, если бы со мной не обращались как с когтеточкой каждый раз, когда я переступаю порог этой комнаты.

– Что? – спрашиваю я, обнаружив Серим у большого окна из пурпурного стекла с видом на Ров внизу. – Я искренне так считаю. Руз заслуживает прибавки за то, что терпит твое дерьмо.

Серим поворачивается, пронзая меня холодным взглядом серебристых глаз. Ее лицо с резкими чертами, как всегда, идеально накрашено, ни один волосок не выбивается из прически – ни одного изъяна. Белая бусина руни свисает с мочки уха. На ней плотный пурпурный плащ, скрывающий фигуру и подбитый белоснежным мехом в тон ее уложенным волосам.

Я нахожу взглядом цепочку с серебряным флаконом, испещренным рунами, у нее на шее. Каждая клеточка моего тела кричит броситься вперед и сорвать его.

Вылить содержимое в канализацию.

Вместо этого я подхожу к огромному письменному столу в центре кабинета, на котором все расставлено идеально ровно. Опустив сумку на пол, сажусь в квадратное кресло, предназначенное для посетителей, и перекидываю ноги через подлокотник.

– В других местах я прикусываю язык, но здесь не стану. Можешь избавиться от меня, если тебя это раздражает, – говорю я, хлопая ресницами. – Обещаю, я не буду жаловаться. Совсем наоборот. Могу даже совершить какое-нибудь выгодное тебе убийство в перерыве между охотой на тех, кого выбираю сама.

Убийц.

Насильников.

Бездарных королей.

Челюсть Серим напрягается, а взгляд твердеет, как расплавленная руда на снегу.

– Тебе пришлось бы нелегко без неограниченной поддержки группы, если бы ты была вынуждена жить как большинство, Рейв. Не забывай, как щедро мы набиваем твои карманы. Без нас больше не будет драконьего кровавика, который можно разбросать по всему Подземному городу, чтобы обеспечить то ложное чувство важности, без которого ты, кажется, не можешь жить.

Кажется, ни она, ни я не настроена вести себя миролюбиво.

Я достаю клинок из корсажа и забрасываю сапоги на ее идеальный стол, задевая несколько лежащих там перьев.

– Не притворяйся, будто тебе есть дело до моего благополучия. Это не так, – говорю я, вертя оружие между пальцами. – Ты просто сука, которая надела на меня кандалы и назвала это милосердием.

Вена на виске Серим пульсирует так, что я втайне надеюсь, что она лопнет.

– Удивительно, как ты говоришь со мной с таким неуважением, учитывая эти «кандалы».

– Да, да, – бормочу я, лезвием выковыривая из-под ногтей засохшую кровь Тарика. – Чем обязана чести быть приглашенной в твое логово, Серим?

Она пристально наблюдает за тем, как я стряхиваю ошметки запекшейся крови на ее плюшевый пурпурный ковер. Всегда интересно посмотреть, как далеко я могу зайти, прежде чем она вышвырнет меня из своего пространства, как букашку, которую не может уничтожить, – и одновременно надеяться, что в конце концов она решит, что мое присутствие доставляет ей больше хлопот, чем пользы.

Серим подходит ко мне, опускается на мягкий пурпурный трон со своей стороны того, что я считаю нашей импровизированной баррикадой, и складывает руки на столе.

– Я хотела убедиться, что ты получила моего пергаментного жаворонка.

– Миссия завершена? – спрашиваю я, хмурясь.

– Подтверждения пока нет. Я имею в виду сообщение, которое отправила в прошлом цикле, перед самым закатом авроры.

Новый заказ.

Прекрасно.

Мой интерес пропадает, и я снова концентрируюсь на своих ногтях, выковыривая из-под них еще больше грязи.

– Должно быть, он потерялся. Возможно, он найдется, когда я высплюсь: они частенько так делают. Такие чуткие. Тебе стоит у них поучиться.

Я чувствую, как ее раздражение нарастает, надвигается, словно грозовая туча, наполняя воздух статическим зарядом.

И ковыряю.

Ковыряю.

Ковыряю.

– Забавно, что ты единственная, кто испытывает трудности с получением моих жаворонков.

– Это один из величайших мировых феноменов.

– Сомневаюсь. – Короткая пауза, затем: – Мунплюм Рекка в городском вольере.

Сердце замирает, я вскидываю голову и напарываюсь на каменный взгляд Серим.

– На кого он охотится?

– На нас.

Мое ответное проклятие – столь же острое, сколь и клинок у меня в руке.

– Его наняла корона, чтобы положить конец нашему восстанию. Чтобы мы перестали лишать королевство новобранцев.

Что ж, тогда он должен умереть.

Я убираю сапоги со стола и прячу клинок в ножны.

– Я позабочусь о нем, – отвечаю с нетерпением в голосе. Каждый раз, когда я встречаю этого охотника за головами, металлические шпоры на его ботинках перепачканы кровью. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы понять, кому она принадлежит. Если слухи правдивы, то охотник очаровал несчастного мунплюма, предварительно устранив его наездницу.

Как приятно будет его убить.

Я поднимаюсь со своего места.

– Нет, – резко произносит Серим, и я снова хмурюсь.

– Что значит «нет»?

–Сядь, Рейв.

Я вздыхаю, а затем делаю, что она велит, ненавидя искру удовлетворения в ее глазах.

–Почему ты не хочешь, чтобы я его убила?– спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.– Я ведь именно этим и занимаюсь. Убираю мусор, о который больше никто не хочет пачкать руки, очищаю путь от любой грязи, которая может помешать группе выполнять свою миссию. Рекк стоит у нас на пути, Серим. Он подвергает опасности других членов группы, большинство из которых я уважаю.

Она смотрит на меня равнодушным взглядом, который меня ничуть не задевает, хотя, возможно, задел бы, если бы она хоть раз попыталась заслужить мое уважение.

– Позволь. Мне. Его. Убить.

– Нет.

Опять это гребаное слово.

– Почему?

– Потому что он – хорошо замаскированная приманка.

– Тогда я идеально подхожу для этой работы.

– Нет, – отрезает Серим в третий раз. – Твои инструкции: затаиться, пока он не уедет. Это значит не убивать, если случайно обнаружишь, что кто-то делает то, что не должен делать, или услышишь чей-то крик о помощи. Никакого возмездия. Ничего, пока я не разрешу. Ты будешь покидать свой дом только для того, чтобы купить продукты или прийти ко мне, если я позову тебя.

Я хмурюсь сильнее, тяжелые мысли мечутся в голове, превращаясь в снежный шторм, бушующий в груди. Еще ни разу Рекк Жарос не покидал город, не достигнув поставленной цели, без крови на своих шпорах.

– Если мы не устраним его – он уничтожит одного из нас. И тебе это не понравится.

– Я в курсе, – говорит Серим сквозь плотно сжатые губы, и суровая решимость в ее тоне действует на меня словно укус змеи.

Это значит…

Она собирается отправить за ним кого-то другого, кого считает менее полезным. Принести жертву кровожадной короне.

Что-то внутри меня ломается, сгибаясь под огромной тяжестью, давящей на ребра, и я кривлю губы в оскале.

– Накормишь одного монстра – и еще больше появится из тени. Едва почуяв запах крови, они будут появляться постоянно.

Серим вздыхает и тянется к столу, чтобы поправить коллекцию перьев.

– Снова собираешься указывать мне, как делать мою работу, Рейв?

Мне это тоже начинает надоедать.

– Каждый раз, когда мы перехватываем транспортную повозку, полную новобранцев-стихиалей, это как заклеивать пластырем гораздо более серьезную рану. Пока король продолжает править, это не прекратится. Будет больше охотников за головами. Больше смертей и страданий.

Ее взгляд по-прежнему прикован к перьям, словно они намного важнее, чем все, за что должны бороться Fíur du Ath.

Я с рычанием сметаю перья со стола, усыпая ими пол.

– А как же больные? Голодающие? Пустые?

Серим медленно отводит руку назад и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

–Мы потратили весь сон на спасение пятидесяти семи пустых. По твоей просьбе…

– Операция, которую я профинансировала сама, – огрызаюсь я, подняв бровь. – Или, может, ты думала, я не замечу, поскольку нечасто проверяю свои счета?

– Конечно, я компенсировала свои расходы, – усмехается она. – Проведение столь масштабной операции обходится так дорого, что тебе о таких суммах можно лишь мечтать. Мы рисковали всем нашим делом, чтобы ты была счастлива. Помешали политическому прогрессу. Кто-то должен был заплатить.

Чтобы я была счастлива.

Точно.

– Знаешь, о чем это говорит? – отвечаю я, невесело усмехаясь. – О том, что группе плевать на пустых так же, как и на стихиалей. Я спускаюсь в Подземный город не только для того, чтобы раздать нуждающимся кровавик, Серим. Я спускаюсь туда, чтобы узнать, не нужна ли кому-нибудь помощь, потому что всем остальным, похоже, плевать.

Она сжимает флакон, висящий у нее на груди.

Дерьмо.

Я напрягаюсь, когда она проводит кончиком острого ногтя по одной из рун.

Все мое тело содрогается, и я чувствую, как ее движение царапает одно из моих ребер, словно лезвие ножа для разделки филе.

–Почему ты не можешь просто быть счастлива? – шипит Серим, пока я дышу резкими, короткими вздохами, с прищуром глядя на нее, ядовитую суку. – Ты пользуешься благосклонностью Феникса. Он делает для тебя больше, чем для кого-либо еще. Разве этого недостаточно?

Я обхватываю себя дрожащей рукой, пытаясь игнорировать нотки ревности в ее тоне. Я не только никогда не встречалась с Фениксом, но и упорно опускала факт, что я его любимица, в самый низ своего списка приоритетов.

Серим приподнимает ноготь, брови взлетают к линии роста волос, ее палец готов снова напомнить мне, кто управляет ситуацией.

Творцы, как я ее ненавижу.

–Трудно чувствовать себя счастливой, когда король ломает юных стихиалей до тех пор, пока они не превращаются в безмозглых монстров-убийц. Когда тысячи менее ценных фейри гниют в Подземном городе, не имея возможности прокормиться в шахтах, живут в рабстве, обеспечивая слаженную работу шестеренок королевства. – Вытирая бисеринки пота со лба, я лезу в карман, достаю содранное со стены объявление и бросаю на стол. Серим лишь мельком смотрит на него. – Если мы не узурпируем власть, я убеждена, что все станет намного, намного хуже.

– Не сейчас, – говорит она твердым, уверенным голосом. – Не раньше, чем Феникс сочтет нужным.

Та же история, другой дей.

– Плевать на Феникса.

Еще одно садистское движение ее ногтя, на этот раз по моему позвоночнику. Еще одна серия свистящих вдохов – и я борюсь с желанием перевернуть стол и вышибить ее глазные яблоки из глазниц, наплевав на последствия.

Но я сохраняю самообладание. Боль все еще пульсирует в позвоночнике, словно прыгающие по воде камни, и я говорю сквозь стиснутые зубы:

– Перерезав горло королю Кадоку Вейгору, я не только перестану беспокоить тебя, но и послужу нашему делу.

Она отпускает флакон.

Я проглатываю вздох облегчения, отказываясь доставить ей удовольствие, и вместо этого тыкаю дрожащим пальцем в объявление, которое может нанести непоправимый ущерб.

– Никто ничего не заподозрит, учитывая ажиотаж вокруг нашей группы.

– Убийство без тщательно продуманного плана оставит у власти королеву.

– Так отлично. – Я в недоумении вскидываю руки, ведь это именно то, что нужно нашему королевству. – Это земля ее предков. Она и должна быть главной.

– Совет Трех никогда этого не допустит. Королева Дотия может говорить только с Клод.

На языке появляется кислый привкус.

– Разве у них нет сына, говорящего с тремя стихиями?

– Принца Туруна не видели уже много фаз. Некоторые говорят, что он сошел с ума, и, чтобы не предавать это огласке, король с радостью упрятал его подальше.

– Готова поспорить, он все равно справится лучше, чем Кадок Вейгор. Может, он вернет свой разум, когда прах его отца удобрит землю?

Серим смотрит на меня так, словно готова схватить метлу и вымести меня за дверь.

– И снова, Рейв, ты полагаешь, что у тебя есть право голоса в этом вопросе. Это не так. У тебя есть только одна задача: выполнять мои приказы. Когда я приказываю резать – ты спрашиваешь, как глубоко. Когда я говорю оставить Рекка Жароса в покое – ты оставляешь Рекка Жароса в покое, чтоб тебя.

Странно слышать, как она ругается. Возможно, я бы сжала кулак и назвала это победой, если бы злость не нарастала во мне, как снежный ком, увеличиваясь с каждым оборотом.

– Как ты живешь с этим? Нет, серьезно?

Она снова сжимает флакон, и все мое тело вздрагивает.

В ее глазах вспыхивает удовлетворение, а на губах появляется ухмылка, от которой у меня закипает кровь.

– Мне нелегко принимать такие решения, но в первую очередь я должна думать о цели. Твоя сильная связь с Клод, твое мастерство владения клинком и та дикая сторона, которую я разглядела в тебе в нашу первую встречу, когда ты слетела с катушек в Подземном городе, делают тебя незаменимой помощницей, без которой нам не обойтись.

У меня в груди нарастает ледяной гул.

Я проклинаю дей, когда Серим нашла меня, увидела ту мою сторону, которую я сама едва понимаю. Не то чтобы я помнила эту часть нашей встречи, скрытую за ледяной завесой, под которой я была бы счастлива свернуться в клубок и умереть.

Зато помню крики, которые каким-то образом прорывались сквозь охватившее меня безумие. Я также помню уверенность, что все сделанное мной было неправильно, но та часть меня, которая контролировала ситуацию, жила по другим правилам.

В ее глазах это было обычным делом.

Позже Серим сказала мне, что я смотрела на нее черными блестящими глазами на забрызганном кровью лице, с оскаленными клыками, и она знала, что я совершенно сломлена и отчаянно нуждаюсь в том, чтобы дать выход своей ярости.

Теперь я вижу это иначе.

Думаю, она увидела меня, окруженную телами только что убитых врагов, которые пришли за мной, и решила, что из сломанных вещей получается самое острое оружие… если только приковать его к себе, чтобы оно не умчалось прочь.

– Ты прекрасно обходилась сама, пока не достала меня из сточной канавы.

– Я предоставила тебе выбор, – выпаливает Серим, быстро моргая.

Горький смех вырывается у меня из груди и выплескивается наружу невеселой мелодией.

– И какой же это был выбор? – размышляю я. – Умереть – или дать каплю моей крови для твоего флакона и навсегда стать рабыней, которую можно будет одернуть при любом удобном случае? Другого варианта ведь не было, верно? Ты предложила мне отомстить. Нарисовала такую красивую картинку, что у меня слюнки потекли от желания отдать тебе свою кровь, попасться в твою паутину, будто глупая муха, и немедленно приступить к работе.

Так много пустых обещаний.

– Как ни странно, если бы ты просто попросила меня присоединиться к делу, я бы, скорее всего, согласилась, учитывая, сколько несправедливости я вскоре обнаружила в этом королевстве. Но ты решила надеть на меня ошейник.

Она вздыхает, долго и тяжело, с беззаботной уверенностью того, кто живет в пузыре безопасности, в который я не могу проникнуть.

– Ты всегда такая драматичная, Рейв. Честно говоря, я никогда не встречала кого-либо, в чьей крови было бы столько борьбы. – Ее изящная рука сжимает флакон на груди. – Возможно, ты не была бы такой озлобленной, если бы не испытывала меня при любой возможности, заставляя пользоваться преимуществами кровной связи.

Да, конечно. Это моя вина.

–Неужели ты не понимаешь, что создана для этого?

– Разумеется, – невозмутимо отвечаю я. – Ничто так не помогает чувствовать себя дома, как постоянная угроза пытки.

– Ничего личного. Все дают свою кровь…

– Кроме тебя.

– …чтобы пользоваться многочисленными преимуществами. Помнишь, как быстро я исцелила тебя? – продолжает Серим. – Без флакона ты бы умерла. Кроме того, ты единственная, кого я вынуждена наказывать.

–А что ты делаешь для общего дела? – спрашиваю я, дергая бровью. – Кроме того, что сосешь метафорический член Феникса?

Ее щеки вспыхивают, накрашенные губы приоткрываются. Но она не произносит ни слова.

Мои брови взлетают вверх.

Похоже, не такой уж и метафорический.

– Ты выбрала жизнь, – вскипает она. – Конечно, не на твоих условиях, но, по крайней мере, ты дышишь. Мне кажется, тебе следует вести себя скромнее с тем, кто тебя спас.

Я цокаю языком, пытаясь представить мир, в котором кто-то снизошел бы до помощи другому, не ожидая ничего взамен.

Не получается.

Тысячи раз меня собирали по кусочкам. Лишь однажды это было сделано для моей же пользы – но Фэллон мертва, ее свет погас, все добро исчезло из мира.

Серим может думать, что спасла мне жизнь, но все, что она сделала, – это снова посадила меня в клетку, превратив смерть Фэллон в еще более глубокую трагедию.

Я бы предпочла вернуться в нашу камеру и смотреть на луны, которые Фэллон рисовала на потолке тупыми кусочками угля. Я бы предпочла слушать ее яркие описания разноцветных облаков, затянувших Сумрак, – ее слова были настолько выразительными, что у меня перехватывало дыхание и я словно могла попробовать цвета на вкус, ощутить их текстуру на языке.

Она придала свободе такое изысканное звучание, используя свой богатый словарный запас, что это слово звучало просто волшебно.

Мне не терпелось попробовать облака вместе с ней. Лечь на спину, бок о бок, и смотреть на настоящие луны.

Вместе.

Но она мертва, а я здесь, прикованная к этой змее с пурпурной чешуей. Я не делаю ничего из того, что обещала Фэллон до того, как потеряла ее. До того, как проснулась и обнаружила ее уже холодной.

Неподвижной.

Колючее воспоминание ледяным шипом вонзается в мое ожесточенное сердце, до самой мягкой сердцевины, наполняя его знакомой невыносимой болью…

Нет.

Я погружаюсь в себя, приземляюсь на обсидиановый берег своего огромного замерзшего озера, пораженная жуткой тишиной, от которой у меня всегда мурашки бегут по коже. Беру камень размером с кулак, чтобы привязать к нему горькое воспоминание, а затем выхожу на гладкую замерзшую поверхность, которая приятно холодит босые ступни.

Опустившись на колени, прорубаю дыру в толстом льду, и из трещины сочится ледяная вода. Опускаю туда тяжелый камень с воспоминанием и спешу прочь, чувствуя дрожь во всем теле, когда, моргая, возвращаюсь к реальности.

Следующий вдох – это ледяное дуновение, а слова Серим по-прежнему звучат в сознании.

Ты выбрала жизнь.

Конечно, не на твоих условиях…

По крайней мере, ты все еще дышишь.

Я смотрю на женщину, которая наблюдает за мной, вздернув подбородок, словно ждет, что я упаду на колени и поцелую ее пурпурные туфли.

–Я никогда не жила на своих условиях.– Встаю, закрываю лицо вуалью, затем собираю с пола перья и раскладываю их на столе от самого большого к самому маленькому. Именно так, как ей нравится.– И я отказываюсь считать это жизнью.

Беру свою сумку и поворачиваюсь, направляясь к двери.

–Я не говорила, что ты можешь уйти, Рейв.

– Проведи ногтем по моей руне еще раз, – пожимаю плечами я. – Посмотрим, будет ли мне до этого дело.

И хлопаю дверью, уходя.

Глава 9

В начале следующего цикла Хейден уйдет, чтобы попытаться украсть яйцо мунплюма. Ему придется добираться на санях и провести много времени в снежных хижинах по пути, хотя за стенами Аритии опасно.

По-моему, это немного глупо, ведь мунплюм Пахпи мог бы перенести его туда очень быстро. Но Хейден продолжает утверждать, что так делали всегда. Что он хочет испытать себя.

Не думаю, что Махми и Пахпи хотят, чтобы он что-то доказывал: я подслушала, как они умоляли его не уходить. Это не сработало.

Осенью Хейден много улыбался и шутил, пока я помогала ему собирать одежду и укладывать ее в сумку, но я видела, что он боится. Я уверена, потому что он дал мне три сливочно-ягодные тянучки из банки, которую держит рядом со своим тюфяком.

Обычно он никогда не дает мне больше одной за раз и говорит, что от них у меня заболит живот, но это ложь. Я съела все три, и мой живот чувствует себя прекрасно.

Пахпи сказал, что достать яйцо мунплюма очень сложно. Нужно отправиться в Незерин – место, где слишком холодно, чтобы что-то могло расти или дышать, – и незаметно забраться на очень высокий ледяной столб. Что нужно украсть яйцо из гнезда самки мунплюма, а потом быстро и бесшумно спуститься вниз.

Брат крупный и очень шумный. Он не умеет беззвучно дышать или делать так, чтобы его ботинки не скрипели по снегу. Даже голос у него грубый и шершавый, как зерно.

Он не слышит песен стихий.

Может быть, от этих жевательных конфет все-таки болит живот, потому что мне уже не очень хорошо…

Не думаю, что брат вернется домой из Незерина.

Глава 10

Захлопнув дверь «Изогнутого пера», я устремляюсь на запад по шумному Рву, теперь забитому торговыми повозками: фейри стекаются сюда, чтобы получить самые дешевые бушели овощей, которые могут выменять. По дороге домой я планировала зайти в свою любимую лавку, чтобы полакомиться пирожным с кремом из золы, но после того, как мне в глотку запихнули пурпурное дерьмо Серим, желание есть пропало.

Хор панических вздохов заставляет меня остановиться, оглядеться по сторонам, а затем поднять глаза вверх, куда смотрят остальные.

Пульс учащается при виде взрослого молтенмау, который летит так низко, что своими массивными когтями срывает баллисту⁷ со стены. Порыв ветра обрушивается на меня, едва не сбивая с ног, со всей мощью взмаха его великолепных крыльев.

Расправив грудь, он вытягивает шею, разевает пасть и окрашивает небо шлейфом пламени, которое заливает Ров жаром и превращает снег в слякоть.

Народ с криками бросается в укрытие под небесными мостами, которые, по правде говоря, совершенно бесполезны. Если бы это чудовище решило повернуть голову и сжечь нас – сомневаюсь, что хоть что-то могло бы его остановить.

Драконье пламя не подчиняется законам природы: речь Игноса не может помешать ему обжечь кожу, расплавить плоть и кости.

Разрушить города.

Управлять драконьим пламенем может только Дага-Мурк – тот, кто настолько связан со своим драконом, что подчиняет его силу и огонь. Хотя эта связь – скорее миф, чем реальность.

Зверь движется к Колизею, зажатому между стенами, как жуткая, покрытая кровью корона.

– Творцы, – бормочу я, наблюдая за тем, как молтенмау лениво кружит над массивным сооружением.

Звон колокола, возвещающего о времени кормежки, проникает до самых костей, и в толпе воцаряется гнетущая тишина, а воздух наполняется неистовым хлопаньем крыльев. Со всех сторон слетаются молтенмау, устремляясь за бесплатной едой и заполняя небо буйством хищных движений. Их острые пасти устремляются в сторону Колизея, словно град стрел.

Они сталкиваются, огрызаясь друг на друга, полосуя когтями, рассыпая яркие перья, – сражаясь за того, кто в данный момент привязан к столбу внутри сооружения.

Душераздирающий крик, за которым следует леденящий кровь вопль боли, эхом разносится по безмолвному Рву, будто кто-то заставил Клод заглушить все звуки, просто чтобы поиздеваться. Чтобы напомнить нам о страшной участи тех, кто противостоит короне.

У меня трясутся руки от нахлынувшей ярости, пальцы путаются в складках платья, сжимая плотный материал в кулаках.

Я бы сейчас стояла там, на зрительских трибунах, и требовала крови, если бы тот, кого скормили зверям, был чудовищем вроде Тарика Релакена. Но это не так.

Это никогда не бывает так.

Они такие же, как я: пойманные на том, что маскировались под пустых. Это фейри, выступающие против короля, или родители одаренных детей, которые пытаются уберечь своих малышей от мучительного процесса отбора, через который им придется пройти. От бритья наголо. От прокалывания. От того, что их вырвут из родного дома, оставив взамен ведро кровавика – благодарность короны за их большой вклад в растущее ополчение Сумрака.

Жалкая заплатка для раненого сердца.

Пронзительный крик обрывается треском раскалывающегося дерева, и мои внутренности сжимаются так быстро, что подступает тошнота.

Победивший молтенмау вылетает из Колизея, машет покрытыми перьями крыльями и взмывает в небо. Из его заостренной пасти течет кровь. Прекрасное, чудовищное создание устремляется на запад, и море голов поворачивается, чтобы посмотреть, как оно проплывает вдоль стены.

Весь воздух покидает мои легкие.

В этом направлении стена постепенно опускается, наполовину поглощенная гнездовьем молтенмау – Боггитом. Всякий раз, когда они летят на запад со свежим мясом, есть только одно место, где жертва в итоге окажется.

Ее выплюнут в гнезде и скормят птенцам дракона.

Живая добыча.

Я дрожу всем телом, пробегаю взглядом по молчаливой толпе. Большинство смотрит в небо широко раскрытыми глазами, губы плотно сжаты, словно на них наложена печать молчания.

Очевидно, королевство Сумрака когда-то было благословенным Творцами местом для жизни, где детский смех эхом разносился по Рву, а акварельное небо вдохновляло развитие музыки и искусства.

А потом к власти пришел наш нынешний король, заботящийся лишь о своей военной мощи.

Я бы хотела увидеть Гор в период расцвета. Хотела бы окунуться в реальность, которая была красочной и внутри, а не только снаружи.

Думаю, Фэллон имела в виду именно такую жизнь. Точно не это.

Это не может быть жизнью.

Я проглатываю ярость, подступающую к горлу, уверенная, что один лишь гнев во мне сможет испепелить этот город одним выдохом. Заставляю себя идти дальше, игнорируя дикое желание добраться до городского вольера, нанять перевозчика и помчаться на запад, в Дрелгад. Туда, где сейчас живет король Кадок, управляющий своей армией.

Только глупец будет думать, что к королю можно подобраться достаточно близко, чтобы убить, без мощной поддержки за спиной: человека, обладающего силой трех стихий, постоянно охраняют стихиали с двумя бусинами и его злобный дракон. Мой гнев бесполезен – по крайней мере, до тех пор, пока Феникс не устанет обрывать листья с этого ядовитого дерева и не начнет рубить его корни.

Я зигзагами поднимаюсь по величественной стене Рва, преодолевая тридцать один этаж, и осматриваюсь. Затем пересекаю полуразрушенный небесный мост и выхожу на ту часть стены, откуда открывается вид на Тень. Пробираюсь по грубо вытесанному ветровому тоннелю, который напоминает сдавленное горло. Земля здесь испещрена полосами рун, которые вызывают всевозможные ужасные ощущения у любого, кроме меня и Эсси.

Немедленное желание обделаться. Внезапную потерю зрения – как будто упал головой вперед в чернильное небо Тени. И мое самое любимое: пугающую уверенность в том, что молтенмау только что засунул свой клюв в этот самый тоннель и пытается выковырять тебя, как жука из норы.

Я останавливаюсь у того, что очень похоже на мусоропровод для бархатного трогга, и расшнуровываю корсаж, оставаясь в светло-коричневом комбинезоне, который плотно прилегает к телу и в котором гораздо легче передвигаться. Завернув вуаль, сапоги, корсаж и сумку с припасами в ткань юбки, опускаю сверток в желоб, наблюдая, как он устремляется вниз и исчезает из виду.

Большинство предпочитает устраивать свои дома на той стороне стены, где солнечный свет проникает сквозь разноцветные окна и наполняет комнаты теплом. Там, где фейри могут выставлять на подоконники горшки с овощами, которые прекрасно растут под лучами солнечного света.

Но не я.

Мне нравится холод, и я не смогу сохранить жизнь ни одному растению, даже если от этого будет зависеть моя собственная. Но все это – не причина, по которой я выбрала тихую сторону с видом на Тень.

Ветер треплет мне волосы, когда я останавливаюсь в конце тоннеля, балансируя на самом краю, и смотрю на заснеженные равнины, тянущиеся на юг. Облака почти рассеялись, позволяя беспрепятственно любоваться изрезанным горизонтом, усеянным лунами на фоне россыпи далеких звезд.

Ближе – яркие шары погибших молтенмау, как будто кто-то взял разноцветные облака Сумрака, разорвал их на мелкие кусочки, а затем собрал в компактные сферы и подбросил в небо. Видны очертания их массивных, величественных крыльев, которые окружают их веерами из перьев. Длинные шлейфы хвостов, которые иногда не успевают сложиться, прежде чем умирающий дракон застынет, похожи на мазки краски.

Гораздо дальше видны жемчужные, радужные и серые круги переливающихся осколков света мунплюмов. Сияющие ореолы на темном небе.

Есть что-то поэтическое в том, чтобы смотреть вверх и видеть ушедших. Это мягкое скорбное напоминание для тех, кто остался внизу. Если бы я могла свернуться в клубок, как мунплюм, и укрыться среди звезд, когда пойму, что мое время пришло, я бы так и сделала. Не думаю, что многие стали бы меня искать, но я бы умерла, зная, что оставила после себя что-то светлое в этом прекрасном мире, раскрашенном в такое множество оттенков уродства.

А еще мне нравится мысль, что я смогу упасть с неба и раздавить кого-нибудь, если он меня разозлит. Я бы нацелилась на короля Сумрака и в мгновение ока уничтожила его за то, что он так плохо справляется с сохранением своего королевства.

Мелочно, но оправданно.

Я ищу маленькую серебристую луну молодого мунплюма, которая притягивает мой взор с того мгновения, когда я впервые взглянула на усыпанное могильными камнями небо, вдыхаю полной грудью свежий воздух и дарю небу открытую, искреннюю улыбку…

Многие называют эту луну Хей.

Конечно, она не самая большая, не самая яркая и не самая величественная. Но по какой-то причине я не могу представить, что когда-нибудь открою глаза навстречу новой авроре, посмотрю сквозь вечно колышущиеся облака в этой части света и не увижу эту маленькую луну с неправильно застывшим крылом.

Однажды Эсси спросила меня, хочу ли я узнать ее историю. Я улыбнулась и покачала головой. Боль разбитого сердца эхом звучит сквозь века, и ее голос был наполнен ею.

Я не хочу смотреть на свою любимую луну и думать о том, что причиняет боль. Я хочу смотреть и представлять, что у нее была прекрасная жизнь, полная счастья, от которого сердце наполняется любовью.

Возможно, это делает меня трусихой, но я должна откуда-то черпать свои улыбки. И эта луна… Она никогда не перестает дарить мне именно это.

Улыбку.

Глава 11

Я выползаю из пасти ветрового тоннеля, цепляясь за трещины и углубления в стене, чтобы не сорваться на угрожающие острые камни у основания стены. Обещание быстрой и жестокой смерти, которая пока не смогла поглотить меня. Или Эсси.

К счастью.

Ухватившись за выступ, я переношу вторую руку ближе, а затем ныряю к тому, что кажется плоской стеной, – к идеальной, покрытой рунами иллюзии. Проскакиваю через большое вечно открытое окно в уютный теплый воздух с запахом чего-то сытного, маслянистого, свежеиспеченного…

Приземляюсь на корточки, и аппетит возвращается с удвоенной силой. Рот наполняется слюной.

– Вкусно пахнет, это…

– Сдобный хлеб, – говорит Эсси, склонившись над увеличительной сферой за нашим маленьким обеденным столом, заваленным инструментами, настойками и металлическими горшочками. Одной из своих гравировальных палочек она царапает нечто под изогнутым стеклом. – Я почувствовала запах крови на твоих сапогах, как только они коснулись желоба.

Я подхожу к столу, отщипываю кусочек от ломтя на тарелке Эсси и запихиваю в рот, со стоном удовольствия поглощая первую с тех пор, как я отправилась в путь на заходе прошлой авроры, еду: плотную мякоть ароматного лакомства, пропитанного растопленным маслом и покрытого сладким слоем варенья из болотной ягоды.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

Я люблю болотную ягоду. А Эсси – нет. Значит, она оставила этот кусок специально для меня, зная, что я вернусь голодной. Хотя она никогда не признается в этом.

И я не хочу, чтобы она признавалась.

Она делает вид, что не беспокоится обо мне, а я делаю вид, что не беспокоюсь о ней. Мы сосуществуем параллельно, ничего не ожидая друг от друга, за исключением странного списка покупок и тех фантастических блюд, которые она готовит для меня, – и это прекрасно работает.

Идеально.

Не хочется ничего менять.

– Все пошло наперекосяк, – говорю я с набитым ртом, проходя в нашу грубо сколоченную кухоньку. Поднимаю салфетку, укрывающую свежеиспеченный хлеб, отрезаю от него толстый кусок, намазываю его маслом и поливаю вареньем. Открыв ящик со льдом, достаю ярко-зеленые фрукты, нарезаю их дольками и выкладываю себе на тарелку. – Хочешь горо?

– Они еще не созрели.

Я кручу тарелку в руках.

– Конечно, созрели.

– Когда они созревают, их хвостики желтеют. – Эсси отрывается от своего занятия, и рыжие брови почти сходятся на ее милом, усыпанном веснушками лице. – От этих у тебя язык отвалится.

Я засовываю дольку в рот и морщусь от терпкого вкуса.

– Они не созрели, – бормочу я, выплевывая фрукт в мусорное ведро.

Эсси хихикает, а затем снова опускает взгляд на стекло, возвращаясь к… тому, что делала.

Я отодвигаю фрукты в сторону и сосредоточиваюсь на хлебе, наблюдая за ее работой. Перемещаю взгляд с изящных, ловких пальцев на тонкие черты лица. Карие глаза. Нос, слегка вздернутый. В левом ухе – клип, который немного длиннее моего и больше наклонен вниз, что придает ей гипнотический, неземной вид.

Волосы спускаются до бедер густой рыжей завесой, которая сочетается с металлическими крапинками в глазах – такого уникального оттенка рыжего я никогда не встречала. Единственный всплеск цвета, который разбавляет ее привычную цветовую гамму.

Я откусываю еще один большой кусок, вспоминая дей, когда Эсси переехала сюда. Я сказала ей, что со скудной обстановкой она может делать все, что захочет. Естественно, наше общее жилое пространство теперь того же цвета, что и весь ее гардероб.

Черного.

Грубые кухонные столешницы. Неровный потолок. Ворсистый ковер, покрывающий неровный пол. Даже наш мягкий диван с подушками у окна, трехместный, несмотря на то что у нас никогда никого не бывает – по нашему общему желанию.

Я поднимаю взгляд на окно с рунами, которые Эсси наложила, чтобы отгонять любопытных прохожих, и вспоминаю, как однажды проснулась, а она стояла надо мной в одном из своих приступов. Под затравленными глазами залегли черные круги, она размахивала клинком, крича, чтобы я наполнила чашу своей кровью. Немедленно. Это был вопрос жизни и смерти.

Как результат – вход, который практически убивает незваных гостей. Гениальное решение.

– Очень вкусно, Эсси. Спасибо, – говорю я, откусывая еще.

– Конечно. Рада, что тебе понравилось.

Преуменьшение. Она знает, что этот хлеб – мой любимый. Понятия не имею, что она в него кладет, но это невероятно вкусно.

– Над чем работаешь?

– Алмазная накладка для твоего зуба, – отвечает Эсси, продолжая возиться со стеклом. – Я пыталась найти материал, достаточно крепкий, чтобы выдержать эти сложные руны, и случайно обнаружила, что алмаз подходит. О! – Вскинув руку, она поднимает на меня широко раскрытые глаза, настолько полные жизни, что у меня перехватывает дыхание: без сомнения, она в восторге от мысли, которая только что промелькнула в ее потрясающем мозгу. – Ты получила моего жаворонка?

– Угу… – Я заправляю волосы за уши и направляюсь к кривой каменной чаше, куда упали все вещи, которые я ранее спустила в желоб. – Я испачкала его кровью, но принесла все, что смогла разобрать. – Отставляю тарелку в сторону и роюсь в своих вещах. – Что делает алмазная накладка?

– Создает невидимый непроницаемый барьер вокруг головы и груди, не разрезая тебя пополам.

Я замираю и оборачиваюсь к ней через плечо.

– Не разрезая меня пополам? Ты имеешь в виду… буквально?

Она кивает так энергично, что ее волосы тут же путаются.

– Я очень быстро разобралась. Теперь все в порядке.

Точно.

– Рада, что ты побеспокоилась об этом, – говорю я и беру в руки сумку.

– Как всегда. Я почти закончила. Несколько тонких рун с помощью новой гравировальной палочки, и все будет готово к активации. Подумала, что сейчас самое время прикрепить ее, раз Рекк Жарос охотится на тебя.

– Вижу, ты снова читаешь мои сообщения.

Она пожимает плечами, настраивая четкость своего увеличительного стекла.

– Жаворонок влетел в окно после того, как ты ушла. Ударился о подоконник и расквасил нос. Я развернула его, чтобы избавить от страданий.

– И прочитала.

– Мои глаза не удержались.

Есть у них такая привычка.

Я качаю головой и кладу сумку на стол, чтобы Эсси сама нашла, что ей нужно. Обратная сторона использования такого количества крови в активных рунах, выгравированных вокруг окна: жаворонки иногда принимают окно за… нас. Что приводит к вечному недовольству Серим тем, что она не может со мной связаться.

Эсси поднимает голову от сумки и чуть бледнеет.

– А какашек спангла нет?

Я удивленно моргаю, глядя на нее.

– Прости, что?

– От Йескорна, библиотекаря из Подземного города. У него есть домашний спангл. Они у тебя в кармане? Пожалуйста, скажи мне, что они у тебя в кармане.

– В моем кармане нет никакого дерьма, Эсси. Зачем тебе какашки спангла? – Она открывает рот, чтобы заговорить, но я обрываю ее: – Помни, что мой мозг не такой большой, как твой. Если ты начнешь говорить о биофизике, я погибну.

Она снова открывает рот, закрывает его, кажется, ненадолго задумывается, а затем объясняет:

– Камень, который они едят, богат особой рудой. Ее трудно найти, потому что она образуется в виде мельчайших капель, которые никогда не вырастают больше булавочной головки. Она не расщепляется в пищеварительном тракте спанглов, так что это самый эффективный способ ее собрать. Она кремового цвета и плавится при гораздо более низкой температуре, чем большинство других руд, что делает ее идеальным клеем для крепления рунических накладок на зубах.

– Ты шутишь.

Она хмурится.

– Когда это я шутила?

Вся доброжелательность покидает мое лицо, и я рукой опираюсь на стол.

–Это ты использовала, чтобы прикрепить предыдущую накладку к моему зубу?

Эсси кивает.

– Дерьмо спангла?

– Я смыла фекалии, а потом простерилизовала руду. Но да. Это было… дерьмо.

Творцы.

Я трогаю языком накладку на своем зубе.

– Запишем это в раздел «то, что Рейв знать не нужно», – бормочу я, направляясь к шкафчику, чтобы достать кружку.

Никогда.

– Принято к сведению. Я, ну…

Я оглядываюсь и вижу, как Эсси ерзает на стуле, почесывая затылок.

– Учитывая репутацию Рекка, я надеялась, что мы прикрепим…

–Не стоит торопиться.– С этой новой, довольно отвратительной информацией спешить совершенно некуда.

– А что, если он нападет на тебя?

Я поднимаю кувшин с фильтрованной водой из ледяного ящика и наполняю свою кружку.

–Мне приказано затаиться, и мы обе знаем, что Рекк не сможет достать меня здесь. Единственный способ встретиться – если я случайно столкнусь с ним по пути за своим новым клинком и случайно перережу ему горло, тем самым случайно нарушив прямой приказ Серим и случайно не позволив одному из своих товарищей умереть.

Единственный плюс того, чтобы быть незаменимым: я почти уверена, что Серим не нанесет мне смертельных увечий за этот проступок. Просто будет издеваться надо мной, пока не почувствует, что снова контролирует ситуацию.

Обычное дерьмо.

Стул Эсси скрипит по полу, пока я осушаю кружку, прежде чем поставить ее в таз, и беру со стойки резинку, чтобы стянуть тяжелые волосы в высокий хвост.

Тишина становится напряженной и почти толкает меня сзади.

Я поворачиваюсь.

Эсси больше не смотрит через свое стекло. Она смотрит на меня, руки на коленях, глаза широко раскрыты и полны беспокойства. Взгляд впивается мне в грудь с такой силой, что я чувствую, словно он пронзает меня насквозь.

– Прекрати, – рычу я. – Не смотри на меня так.

Почему она так на меня смотрит?

В ее глазах появляется грусть, и это еще хуже.

– Рейв, я не могу тебя потерять…

– И не потеряешь, Эсси. Хватит драматизировать! Не ломай то, что еще не сломано.

Ее брови сходятся к переносице, когда она открывает рот, но ничего не произносит. Словно слова слишком велики, чтобы обрести свободу.

Хорошо. Они должны оставаться внутри. Я не хочу, чтобы она сказала, что беспокоится. Что ей не все равно. Я не хочу говорить ей те же слова в ответ.

Те, кто мне дорог, умирают.

– В любом случае вопрос спорный. – Я отворачиваюсь и, не поднимая глаз, ополаскиваю кружку и тарелку в тазике. – Я не могу отправиться в Подземный город, пока не получу жаворонка с подтверждением, что все чисто. – Вытираю посуду и убираю в шкаф, затем подхожу к чаше и беру свои вещи. – Я устала. Сниму эти дурацкие перья с ресниц, немного отдохну, а потом, как только получу жаворонка от Серим, заберу твои какашки. Договорились?

Эсси не отвечает.

Когда наступившая тишина становится слишком давящей, я поворачиваюсь и смотрю в ее большие, полные слез глаза.

Дерьмо.

–Договорились, Эсси?

Сжав губы в тонкую линию, она кивает – жест неохотного согласия.

Я направляюсь к люку, ведущему в мою комнату, и уже поднимаю его, когда слова Эсси, точно клинок, глубоко вонзаются мне под ребра, заставляя остановиться:

– Я не люблю Серим еще больше, чем ты, но в кои-то веки тебе стоит прислушаться к ней. Пожалуйста, Рейв. Я не… – Она вздыхает и делает паузу, прежде чем метнуть еще один словесный кинжал, который лишает меня дыхания: – Ты – единственная семья, которая у меня есть.

Я так плотно сжимаю губы, что удивляюсь, как они не слипаются.

Эсси сломлена. Да весь этот цикл такой. Мне нужно закончить его и начать новый – нормальный, – в котором все вокруг перестанут выражать беспокойство о моем благополучии и называть меня семьей. Слишком дорого приходится платить за такую роскошь.

– Пожалуйста, не ходи в Подземный город без меня. Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты спускаешься туда одна. – Я выхожу из комнаты и с тяжелым стуком закрываю люк.

Моя спальня выглядит скромно по сравнению с остальным нашим жилищем. Единственным украшением, не считая рисунка на стене, являются луны, которые я нарисовала на неокрашенном потолке кусочками угля. Эсси никогда не спрашивала почему, хотя, судя по тому, как развивается этот дей, будет неудивительно, если она вломится сюда и вывалит этот вопрос к моим ногам, как дымящуюся кучу дерьма спангла.

–Дерьмо,– бормочу я, сваливая вещи на пол. Тяжело вздохнув, опускаю взгляд на свой саржевый⁸ тюфяк, расстеленный на полу у большого окна и занимающий большую часть южной стены.

Никаких душных одеял или подушек. Просто удобное место, где можно свернуться калачиком и отключиться. Хочется сделать это прямо сейчас, но если я не выдеру эти перья, то проснусь похожей на облезлого молтенмау посреди линьки – и без ресниц.

Плавали. Знаем.

– Не ленись, Рейв. Разберись со своим дерьмом.

Я снова собираю вещи с пола и прохожу в гардеробную, спрятанную за дальней стеной, вешаю платье, вытаскиваю кинжалы из всех потайных отделений, словно ощипывая птицу. Откладываю их все, кроме одного, который оставляю пристегнутым к бедру, и проверяю комбинезон на наличие крови. Не найдя таковой, решаю, что можно поспать в нем, и трачу остатки сил на то, чтобы вычистить сапоги и снять проклятые перья. Завершив дела, я, зевая, возвращаюсь в спальню.

Останавливаюсь перед висящим на стене плоским куском камня, вырезанным в виде гнезда мунплюма. Отодвинув его в сторону, достаю из отверстия маленькую деревянную шкатулку, которую переношу к тюфяку и ставлю у окна.

Стеклянная панель тянется от пола до потолка, открывая вид на плавное превращение Сумрака в далекую Тень. Окно обрамлено рунами, которые делают его похожим на камень с другой стороны – еще одно хитроумное приспособление Эсси.

Я ищу вдалеке ту причудливую луну и вижу, как восходящая аврора обвивается вокруг нее, словно тонкие нити серебряного платья, развевающиеся на ветру.

Губы сами собой растягиваются в мягкой улыбке, несмотря на поселившуюся в груди тяжесть – словно что-то давит на меня. Что-то похожее на… сожаление.

Моя улыбка вянет.

Эсси сказала, что мы – семья, и я просто ушла. После всего, через что она прошла, я ушла.

Чтоб меня, да что со мной не так?

Как я могу смотреть на эту луну с такой любовью в сердце – любовью, которая рикошетит от моих ребер каждый раз, когда я смотрю на Эсси?

Глупый вопрос. Я точно знаю, что со мной не так.

Любить эту луну безопасно. Лунопады так редки, что она, скорее всего, всегда будет рядом, принимая мое тихое обожание.

Любовь к Эсси… она заставляет меня чувствовать себя так, словно я держу в руках что-то хрупкое, что может рассыпаться на части, если я хоть немного усилю хватку.

Вздохнув, я поднимаю крышку своей маленькой шкатулки.

Нуж взмахивает своими пергаментными крыльями и взлетает, порхая вокруг меня вихрем головокружительных движений, тыкаясь клювом мне в лицо, плечо, шею. Она пытается ткнуться в ухо, что заставляет меня улыбнуться вновь.

– Осторожно, не поранься, – бормочу я, мягко отталкивая ее от своего лица и направляя в противоположный угол комнаты, чтобы она могла расправить свои маленькие крылышки. Она делает несколько высоких сальто, затем наклоняет голову и резко падает – слишком быстро.

Слишком высоко.

Она ударяется клювом об пол, и я вздрагиваю.

Проклятье.

Я вскакиваю на ноги и бросаюсь к ней, подхватывая на ладонь.

–Нуж, я очень хочу, чтобы ты перестала так делать…

Она дергается и переворачивается на спину, демонстрируя три красиво написанные буквы на животе. Остальное послание спрятано в изгибах ее изящного тела.

нуж

Я бросаю на нее недоверчивый взгляд, не впечатленная столь явным подталкиванием к тому, чтобы я ее развернула.

– Знаешь, из всех уловок, которые ты используешь, чтобы заставить меня читать тебя, эта – моя самая нелюбимая, – бормочу я, ожидая, когда она снова начнет двигаться. Снова взмоет в воздух и выплеснет всю энергию, которую накопила, пока меня не было.

Но этого не происходит.

– Я серьезно. – Я покачиваю рукой. – Ты выглядишь мертвой. Прекрати.

Она все еще не двигается.

Я дую на нее. Снова.

Снова.

Мое сердце сжимается.

–Нуж…

Она машет пергаментным хвостом, и я с шумом выдыхаю от облегчения.

Качаю головой, потирая грудину.

– Это называется «поощрение за плохое поведение», – ворчу я, осторожно разворачивая ее помятый клюв, голову, хвост, крылья, а затем и тело, обнажая послание, которому уже более пяти фаз:

Три коротких слова, которые, я уверена, никогда мне не предназначались – не то чтобы это мешало мне читать их снова и снова.

Я впитываю в себя тонкие изгибы каждой буквы, проводя по ним подушечкой большого пальца, как по животу Нуж, и вспоминаю тот момент, когда она прилетела ко мне.

Должно быть, она заблудилась на пути к тому, кому предназначалась, и вместо этого прижалась к моей шее, словно в поисках утешения. Я развернула ее, прочитала послание и поняла, насколько оно важно: оно пришло от того, кому было очень плохо и кто, возможно, не знал, как сказать об этом вслух.

Я свернула ее и подбросила обратно в небо, попросив Клод отнести ее повыше, чтобы она смогла направиться в нужную сторону.

Найти того, кому она предназначалась.

На следующий подъем авроры я проснулась от того, что Нуж лежала у меня на ладони, с порванным крылом и сильно вдавленным клювом, словно боролась с потоками Клод… и победила.

После этого с ней трудно было расстаться.

Я снова провожу большим пальцем по этим трем словам, затем осторожно складываю Нуж обратно, расправляя клюв и проверяя, не стал ли разрыв еще больше. Она вырывается из моих рук и мечется по комнате, словно сгорая от переполняющей ее энергии.

– Если не будешь осторожнее, я завалю комнату пухом, – предупреждаю я, и она, перевернувшись в воздухе, плавно подлетает ко мне и утыкается носом мне в шею. Я кладу руку поверх нее и раскачиваюсь, пока она не перестает шевелиться, а мои мысли не возвращаются к Эсси. К тому, как она смотрела на меня большими глазами, в которых было… слишком много.

Вздохнув, иду к тюфяку, а затем поднимаю глаза к небу за окном.

Фэллон как-то рассказывала, что в детстве лежала на спине и, глядя на луны, загадывала желания – и они иногда сбывались.

Она называла это волшебством.

Я никогда не верила в вещи, которые не имеют для меня никакого смысла, – за исключением великолепия Эсси. Но, возможно, стоит начать загадывать желания, глядя на луну, которую я так люблю. Попросить ее найти способ заменить мое сердце на мягкое и податливое, чтобы мне никогда больше не пришлось видеть, как глаза Эсси наполняются грустью.

Творцы, я засранка.

Я сворачиваюсь калачиком, прижимаю к себе Нуж и смотрю на луну Хей, напевая нежную мелодию, которая всегда проясняет мой разум, каким бы шумным ни казался мир.

Глава 12

Хейден нашел меня в своих санях перед самым восходом авроры.

Я думала, он будет рад меня видеть. Но вместо этого он сказал, что отвезет меня домой в Аритию, причем таким грозным голосом, какого я от него еще не слышала. Но когда взошла аврора, он вскипятил чай, собрал наши вещи, и мы просто отправились дальше.

Думаю, он простил меня, потому что дал мне пожевать сливочно-ягодную тянучку на сон грядущий, после того как мы съели грибной суп. Хейден не доел свою миску и не съел свою конфету, но сделал клинок из драконьей чешуи.

Он сказал, что мы прибудем на место через три цикла авроры. Мы проведем одну ночь в хижине для вылупления на окраине Незерина, прежде чем он уйдет на восходе авроры, когда Махми мунплюмов выйдут на охоту. Я не должна покидать хижину, пока он не вернется или пока не пройдет три сна без него.

По-моему, это немного глупо, ведь я спряталась в его санях не для того, чтобы сидеть в хижине и есть конфеты…

Я сделала это, чтобы добыть свое собственное яйцо мунплюма.

Глава 13

Сидя в глубине темной кабинки, я не снимаю капюшон, несмотря на задернутые бархатные шторы, благодаря которым никто не может заглянуть внутрь. Единственный мой собеседник – тяжелая кружка медовухи, которую я подношу ко рту, чтобы сделать большой глоток густой горьковатой жидкости. Шипя сквозь зубы, я с грохотом ставлю кружку обратно на стол.

Медовуха в этом городе на вкус такая, будто ее перегоняли в грязной бочке, но я предпочитаю ее мутной воде, которая вдвое грязнее и оседает песком на зубах.

Согревающее тепло лишь слегка притупляет чувство в груди – как будто меня ударили так сильно, что кости раскололись и пронзили тело насквозь.

Я знаю, что это была не она. Что это невозможно. Что я схожу с ума – и это происходит на протяжении уже нескольких фаз.

И все же.

Эти глаза.

Этот запах.

Этот голос…

Зарычав, я снова подношу кружку к губам.

Шторы раздвигаются.

В кабинку входит хрупкая женщина с горделивой осанкой. Ее лицо скрыто капюшоном. Вокруг вьется пергаментный жаворонок, который толкает ее в плечо, призывая взять его.

Вздохнув, она делает это.

Притворяясь невозмутимым, я делаю еще один глоток мутной жидкости, когда женщина устраивается в кресле напротив.

–Удивлен, что мой брат снова упустил тебя из виду,– хмыкаю я, опуская кружку обратно на стол,– принцесса.

Кизари откидывает капюшон и, подняв брови, смотрит на меня пронзительными лазурными глазами. Ее белые волосы спускаются ниже талии, заплетенные в косу толщиной чуть ли не с мое запястье, кожа бледна до того, что видна паутинка вен, бегущая по рукам.

Я скольжу взглядом к диадеме на ее голове, к черному эфирному камню, расположенному среди завитков серебристого металла, которым Кизари была увенчана в тот миг, когда сделала свой первый вдох.

Прошло немало времени с тех пор, как я видел ее в последний раз. С тех пор, как мы с Вейей отправились в особое место Махи и нашли ее там. Я понял, что она была там какое-то время – пряталась.

Пряталась.

Не в первый раз она сбегает. Очевидно, не в последний.

Кизари тянется к канделябру, узловатым когтем торчащему из стены, и подносит к пламени все еще трепещущего непрочитанного жаворонка. Огонь пожирает его, и она не разжимает пальцев, пока пергамент не догорает практически до конца. Потом опускает оставшийся клочок на каменный стол и наблюдает, как он превращается в пепел.

Я хмурюсь.

– Теперь моя жизнь принадлежит Творцам, – объявляет Кизари и тянется над остатками жаворонка к моей кружке. – Я дала Клятву целомудрия…

– Ты моя племянница. И последнее, о чем я хочу говорить, – это твое целомудрие…

– Теперь, когда Паха больше не боится меня потерять, я могу делать все, что захочу.

– Ложь, – рычу я, приглушив голос, чтобы не услышали за шторой, там, где в общем зале одинокий скрипач наигрывает мелодию. – Твоего мунплюма нет в императорском вольере, который я проверил, прежде чем встретиться с тобой здесь, и мы оба знаем, что ты не доверишь ее кому попало.

Кизари закатывает глаза и наконец делает глоток моей медовухи. Ее лицо морщится, когда она смотрит на отвратительный напиток.

– Ты приехала с перевозчиком, – заявляю я, и она ставит кружку обратно на стол. – Ты тайком покинула Аритию после церемонии представления, пока небо было занято, решив, что твоему отцу потребуется больше времени, чтобы заметить это.

– Как проницательно. Твой напиток на вкус как грязь.

– Это обычный вкус. Придется привыкнуть, если ты намерена провести остаток своего долгого существования в качестве беглянки, влача убогую жизнь в разрушающемся королевстве, которое совершенно не подходит для оберегаемой принцессы, не имеющей представления о мире.

Кизари вздергивает бровь.

– Кто насрал в твое рагу?

– Кто научил тебя так говорить?

На ее губах расцветает легкая улыбка.

– Видимо, меня не так сильно берегут, как ты думаешь.

Я хмыкаю.

Сомневаюсь.

В затянувшемся молчании она прочищает горло и опускает взгляд на кружку, которую все еще сжимает в руке.

– Я… благодарна за то, что ты согласился встретиться со мной. Ты избавил меня от очень долгого путешествия через Болтанские равнины.

Значит, она направлялась в Домм.

– Я не знал, что у меня был выбор, – говорю я, скрещивая руки на груди и наклоняя голову, глядя на Кизари в свете пламени. – Твой приказ был сформулирован довольно четко. Я не привык, чтобы мне приказывали. Не уверен, что принял бы это от кого-то другого.

Ее щеки краснеют, и она бросает на меня виноватый взгляд из-под светлых ресниц.

– Прости. Мой наставник учил меня руководить твердой рукой. Его методы были сомнительными, но, полагаю, кое-что из его наставлений имело смысл.

Твердой рукой?

Я поднимаю бровь. Жду.

– Не смотри на меня так.

И все же я, чтоб меня, жду.

Она вздыхает, опускает взгляд на кружку, а потом говорит:

– Ничего особенного. Он просто бил меня хлыстом по костяшкам пальцев, когда я забывала соединять буквы.

Кровь во мне превращается в магму.

– Он бил тебя хлыстом? За то, что ты забывала соединять буквы? – переспрашиваю я, и ровный голос не выдает ярости, бурлящей в моих венах.

–Придурок, я знаю. Но Паха говорит, что жалуются только слабые, так что вместо этого я написала своему наставнику сонет о ненависти, в котором он сгорал в огне,– говорит она с торжествующей ухмылкой. Как будто думает, что это компенсирует его поведение.– Теперь каждый раз, когда я пишу что-то своим идеальным почерком, мне хочется ударить его по шее. Не то чтобы я умела, но все равно хочется.

– Мне хочется отрубить ему голову.

Она смотрит на меня округлившимися глазами. Открывает рот, закрывает его, качает головой и снова опускает взгляд на кружку.

Наверное, думает, что я шучу.

Но я не шучу.

Я бы также хотел отрубить голову ее Пахе. Хотя не говорю этого.

– Поэтому ты убегала раньше?

–Нет.– Кизари выхватывает у меня напиток и делает глубокий глоток, заставляя меня хмуриться, а затем опускает кружку, морщась.– А почему ты в Сумраке?

– Кое-что ищу… Королева задолжала мне услугу. Кадок в Дрелгаде. – Я пожимаю плечами. – Время подходящее.

– А если он узнает?

– Не узнает. Если только ты не расскажешь.

– Возможно, мне стоит подумать об этом. Я довольно сильно оскорблена вкусом этой медовухи, которую ты позволил мне выпить, не предупредив.

Я приподнимаю бровь. Уголок моего рта слегка подрагивает – только потому, что она тоже улыбается. Через мгновение ее улыбка исчезает.

Как и моя.

– Тебе нужна помощь.

На этот раз она опускает наполовину пустую кружку на стол гораздо аккуратнее, заглядывая в нее и прикусив нижнюю губу.

Я вздыхаю.

Наклонившись вперед, кладу руки на стол.

– В чем дело, принцесса?

Кизари сглатывает, и слышно, как бешено колотится ее сердце, словно она собирается с силами перед битвой.

Ее голос превращается в хриплый шепот, когда она наконец говорит:

–Я… слышу его.

– Кого?

Еще один глоток – и она смотрит на меня остекленевшими глазами, поднимая бледную руку к своей диадеме.

К Эфирному камню.

Моя кровь застывает в венах.

Я откидываюсь на сиденье и смотрю на нее. В голове теснятся мысли, которые я не могу обуздать настолько, чтобы высказать хотя бы одну.

По ее щеке скатывается слеза, и я вижу ее.

По-настоящему вижу.

Темные круги под глазами. Хрупкую, похожую на скелет руку и то, как сильно выступают скулы. Ногти, кое-где обгрызенные до крови.

Она чахнет…

Внутри поднимается что-то свирепое и дикое.

Я наклоняюсь вперед, выталкивая слова сквозь стиснутые зубы:

– Как долго?

Кизари моргает, по щеке скатывается еще одна слеза, которую она быстро смахивает. Опускает взгляд на столешницу.

– Точно не знаю. Мои няни говорили, первые несколько фаз после рождения я кричала без остановки, что они считали странным, потому что диадема должна была ослабить меня. Они подозревали, что я уже тогда слышала Творцов и кричала, чтобы заглушить их болтовню, поэтому надели на меня железное ожерелье. Сказали, я сразу же успокоилась.

Я сглатываю.

Я слышал, что она была беспокойным ребенком, но списал это на отголоски травмы, нанесенной ей началом жизни в этом мире – мире, который я возненавидел.

– Но по мере взросления тишина раздражала так, что не описать словами, и я не могла избавиться от ощущения, что мне чего-то не хватает. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сняла ожерелье. И все, что я услышала… это плач, – хрипит она.

У меня пересыхает в горле.

– Его страх, его печаль… Они текли через меня, как река. Мне казалось, что меня разрывают на части, кусок за куском. – Ее взгляд встречается с моим, и я думаю, что копье, вонзенное в сердце, могло бы причинить меньше боли.

В этих больших голубых глазах столько страдания…

– Я снова надела ожерелье, – говорит она, вытирая щеки рукавом. – Я не снимала его много-много фаз. Потому что была трусихой.

– Ты не трусиха, Кизари. Никогда не говори о себе так.

Она натянуто улыбается, затем отпивает еще медовухи, почти осушая кружку, прежде чем снова заговорить.

–В конце концов я нашла в себе мужество и сняла ожерелье впервые за более чем восемьдесят фаз. Я прислушалась к его стонам, по-настоящему прислушалась. И поняла, что это не просто крики и стенания, а слова, – говорит она, и ее голос ломается, а широко раскрытые глаза умоляюще смотрят на меня. – Я начала складывать эти слова воедино, формируя его язык в своем сознании, узнавая… слишком много.

Я бросаю взгляд на штору и снова кладу руки на стол.

Это еще не все, я знаю. Она избегает основной темы, словно боится ее касаться.

– Продолжай.

После секундной паузы она поднимает подбородок, и впервые с тех пор, как она села за стол, я вижу в ней кого-то, кому есть что защищать.

Есть что терять.

–Я говорю тебе это не потому, что хочу твоей жалости. Жалость не поможет мне, так же как не помогала ему во время тех многочисленных фаз, когда я его не слушала.

– Тогда почему?

– Потому что мне нужна помощь, чтобы освободить его.

С тем же успехом она могла протянуть руку и с размаху ударить меня по лицу.

– Это невозможно, – рычу я. – Это убьет тебя. Диадему можно снять только с носителя, у которого нет пульса.

– Я не собираюсь умирать, дядя. Должен быть другой способ. Просто нужно его найти.

Никогда в жизни мне не хотелось так сильно кого-то встряхнуть – до сжатых кулаков и побелевших костяшек.

– И почему ты хочешь это сделать? – выдавливаю я из себя. – Эфирный камень передается из поколения в поколение. Твоя мама носила его. Ее мама до нее. И так до гребаной бесконечности…

– Его зовут Каэлис, – объявляет она, и в ее голосе звучат свирепые властные ноты. Она буравит меня взглядом, который пронзает плоть и кости. – И потому что я влюблена в него.

В глубине моего нутра зарождается гул, обжигая горло таким сильным жаром, что, клянусь, плоть отслаивается.

Я слишком хорошо знаю, насколько пагубными могут быть корни любви. Я страдаю от этого же недуга уже больше эона, и буду страдать до самой смерти.

Кизари тоже страдает – я вижу это по ее глазам. Это чувство завладело ею и не хочет отпускать.

Если бы мой брат не спрятал ее от мира, возможно, она не влюбилась бы в этот проклятый камень. Возможно, она не пыталась бы избавиться от диадемы, которая вполне может лишить ее жизни в миг, когда будет сорвана.

– Не существует реальности, в которой все закончится хорошо, – рычу я сквозь стиснутые зубы, и что-то в ее глазах меняется.

– Ты не можешь этого знать…

–Я знаю, что он оказался в заключении не просто так. Что твой род был наделен силой сдерживать его не просто так.

Кизари отрывает взгляд от меня и опускает на стол так быстро, что, наверное, думает, будто я не заметил тень вины, затуманившей ее глаза.

– Что ты знаешь?

– Ничего, – выдавливает она из себя, и щеки ее заливает румянец.

Я прищуриваюсь.

– Что. Ты. Знаешь?

Она встает.

– Это была ошибка. Забудь, что я сказала.

Мои глаза вспыхивают, когда она накидывает капюшон и направляется к шторам. Обернувшись на меня через плечо, она говорит:

– Оставляю тебя с твоей пустой кружкой.

Она уходит, и ее прощальные слова похожи на капли яда, поданые мне на потускневшей ложке. Штору она оставляет широко распахнутой. Мне открывается идеальный вид на сцену, женщину-музыканта, сидящую на табурете под светящимися снежинками, и свободное место рядом с ней, не дающее мне покоя.

Я смотрю на свою пустую кружку и тяжело вздыхаю.

Задерживаю дыхание.

Кизари права, но пуста не только моя кружка.

В груди у меня тоже невероятно пусто.

Глава 14

Что-то тычется мне в щеку, вырывая из огненных объятий сна, который медленными обжигающими движениями плавил плоть на моих костях. Я распахиваю глаза, и крик застревает в горле, словно рев зверя, грозящий расколоть мир надвое.

Я сажусь, шипя сквозь стиснутые зубы и пытаясь сконцентрироваться на реальности.

На сегодня.

Нуж порхает вокруг меня, отчаянно тыкаясь клювом мне в грудь, пока я тру свою покрытую испариной кожу, пытаясь стереть с себя ужас.

Безуспешно.

Я бегу в умывальную комнату, наполняю каменный таз ледяной водой и, зачерпывая полные ладони, плещу себе на лицо – но это почти не снимает жжения.

– Это был сон, – шепчу я, ополаскивая лицо снова.

И снова.

Нуж продолжает порхать вокруг меня, пока я мочу тряпку в ледяной воде и протираю шею. Снова смачиваю тряпку, вжимаюсь лицом в мокрую ткань.

Просто гребаный сон.

Я поднимаю голову и смотрю в маленькое зеркало на стене. Глаза налиты кровью, радужки цвета голубого льда резко выделяются на фоне покрасневших белков, щеки горят от невыносимого жара, от которого я и проснулась.

Зарычав, я комкаю тряпку и швыряю ее в стену, снова набираю полные ладони воды, умываю лицо и провожу мокрой рукой по волосам. Упираюсь руками в край раковины и закрываю глаза, напеваю свою успокаивающую мелодию, сосредоточившись на кончиках пальцев, затем на ладонях, руках, на всем своем теле. Медленно расслабляю каждую мышцу, убеждая себя, что здесь нет ничего, что могло бы причинить боль.

Сразиться со мной.

Нуж прижимается слишком близко к моим влажным волосам, и в горле закипает предостерегающий рык.

– Не надо, Нуж. Ты же знаешь, как я отношусь к тому, что ты приближаешься к воде.

Резким, порхающим движением она взмывает над моей головой и начинает описывать круги на безопасном расстоянии.

Я не уверена, что на Нуж есть водонепроницаемые руны, и вовсе не горю желанием случайно узнать, что ее создали до того, как их изобрели.

Я утыкаюсь лицом в полотенце и тяжело вздыхаю сквозь пушистую ткань, избавляясь от липких остатков кошмара. Дрожь не отпускает.

Это было так реально. Слишком реально.

Я несколько раз подпрыгиваю, чтобы стряхнуть с себя сон, а затем возвращаюсь в спальню, преследуемая шумом пергаментных крыльев. Вид за окном завораживает: небо такое чистое, что можно разглядеть аврору, которая уже начинает садиться за западный горизонт.

Закат. Вот это да.

Я проспала весь дей…

Желудок урчит, сжимаясь от ноющей пустоты.

Надо проверить Эсси, приготовить нам что-нибудь поесть, если она еще не поела, а потом попытаться снова заснуть. Иначе я еще долго буду не в духе.

Я направляюсь к каменной лестнице, когда сверху раздается глухой грохот – как если бы что-то тяжелое упало на пол.

Нахмурившись, останавливаюсь и прижимаю Нуж к груди, чтобы заглушить звук трепетания ее крыльев.

– Ш-ш-ш, – шепчу ей, глядя в потолок и прислушиваясь.

Воцаряется тишина.

Может, показалось?

Медленно, на цыпочках я поднимаюсь по лестнице, вытаскивая маленький клинок из ножен на бедре. Подхожу к люку и прижимаю ухо к дереву.

Тихий стон заставляет мое сердце замереть.

Эсси.

Я отпускаю Нуж, подталкивая ее в сторону тюфяка.

– Оставайся здесь, – приказываю я, распахиваю люк и запрыгиваю внутрь, закрывая его за собой, чтобы Нуж не вылетела.

Эсси свернулась калачиком на длинном диване спиной ко мне. Она завернулась в шерстяное одеяло, которое скрывает все, кроме ее рассыпавшихся по полу волос. В этом нет ничего необычного, поскольку иногда она не утруждает себя тем, чтобы подняться в свою спальню, и засыпает здесь.

В следующее мгновение я вдыхаю металлический запах, и мое сердце замирает. Я осматриваю комнату и нахожу кровавый отпечаток ладони на подоконнике.

Эсси больно.

Она всегда пытается спрятаться, когда ей больно.

Я бросаюсь к ней, срываю одеяло и, схватив за плечи, осторожно переворачиваю на спину, несмотря на ее сопротивление. В глаза тут же бросаются руки, прижатые к животу: они дрожат, перепачканные в… в… крови.

У меня внутри все переворачивается, когда я вижу, как Эсси побледнела. На лбу у нее блестят капельки пота, но зубы стучат от озноба. Я опускаюсь на колени, отвожу ее руки и поднимаю рубашку, обнажая колотую рану, из которой не прекращая течет кровь.

Каждая клеточка моего тела замирает, легкие сжимаются, как будто их только что пронзили зазубренные осколки льда.

Я вдруг понимаю, что нахожусь в другом месте. В другом времени. Или, может быть, я переживаю один из своих ночных кошмаров?

Да. Должно быть, так и есть. Эсси не лежит на диване, залитая кровью. У нее нет раны на животе – как раз там, где находятся важные органы, для восстановления которых требуются время, умение и специальный врач.

Нет.

Она сидит за столом, как одержимая работает над алмазной накладкой и ест хлеб с маслом, благодаря которому в нашем жилище пахнет домом.

Это не настоящее.

Не реальность.

Нет…

– Я не хочу закончить свою жизнь в снегу, Рейв.

Наши взгляды встречаются, в ее распахнутых глазах бьется дикий страх, который когтями впивается мне в грудь, угрожая разорвать на части.

Снег? О чем она?

– Пожалуйста, не бросай меня на холоде, не зарывай в землю, – умоляет Эсси дрожащими губами, ее глаза раскрыты так широко, что кончики ресниц касаются бровей, а рыжие крапинки в радужках горят, как тлеющие угли. – Предай меня огню, где мне больше никогда не будет холодно.

– Прекрати говорить так, будто ты куда-то уходишь, – рычу я, прижимая к ее ране одеяло, чтобы остановить кровотечение. – Ты останешься здесь, со мной, в безопасности, в нашем доме.

Как только я приведу тебя в порядок.

– С тобой все будет хорошо, – бормочу я, глядя на кухонный шкаф, где хранится набор первой помощи. Нужно взять что-нибудь для перевязки, чтобы Эсси не истекла кровью, пока я буду нести ее вниз ко Рву.

Серим умеет лечить плоть. Она поможет, если я упаду к ее ногам и буду умолять. Скорее всего, она заставит капнуть кровь Эсси во флакон, оправдываясь тем, что это необходимо для лечения, но я найду способ разобраться с этой сукой, как только Эсси окажется в безопасности.

Плевать на последствия.

– Надави сюда. – Я перекладываю ее ледяную руку и прижимаю к одеялу. – Я возьму кое-что, а потом мы пойдем к Серим…

– Мне холодно, Рейв.

Ее надтреснутый голос прорезает дыру в тишине, впивается мне в грудь, лишая легкие воздуха.

Я встречаюсь с ее мутным взглядом, в котором едва теплится огонек сознания.

Страх взрывается за ребрами с такой силой, что по моему каменному сердцу пробегают трещины, обнажая его нежное ядро – такое податливое и уязвимое, корчащееся, как сочный плод, брошенный в прожорливое пламя.

– Я не чувствую твоей ру… – Ее слова обрываются, дыхание становится прерывистым и резким, когда она пытается дышать нормально, в ее глазах вспыхивает паника. – Я не чувствую твоей руки на себе. Я не чувствую ее, Рейв…

– Тебе всегда холодно, Эсси. – Я сглатываю комок в горле, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Я знаю признаки. Я видела смерть слишком много раз, чтобы не узнать гребаные признаки. – Мы живем на холодной стороне. Это нормально.

Это нормально.

Это нормально.

Это…

Она морщится, и я чувствую, как грудь скручивает следом, отчего хочется сжаться в комок от боли.

– Обними меня, – просит Эсси дрожащим голосом, умоляя упасть вместе с ней в голодную пасть смирения. Она вся дрожит, руки сжимают живот, кровь просачивается сквозь одеяло и хлюпает под пальцами. – Пожалуйста?

Я забираюсь на диван и обнимаю ее, опускаю одну руку ей на грудь, а другой переплетаю пальцы с той, что лежит у нее на животе. Эсси прерывисто вздыхает, и я соединяю наши тела, прижимая ее к себе так крепко, будто могу обвить ее, словно бинт. Представляю, как она сидит за столом, превращая обычную безделушку в нечто исключительное, ее разум полон великолепных идей, а в венах бурлит кровь.

Живая.

Счастливая.

Но это не так.

Она сломана в моих руках, истекает кровью…

– Кто это сделал, Эсси?

Она вздрагивает, словно мой холодный, ровный голос пронзает ее насквозь.

– Я не видела. Я завернула за угол и наткнулась на него. Было… т-темно.

Подземный город. Она пошла в Подземный город.

От осознания этого у меня перехватывает дыхание. Руки трясутся, хотя я пытаюсь унять дрожь. Пытаюсь заставить себя сохранять спокойствие и самообладание.

Ради нее.

Я не собираюсь лежать здесь и отчитывать ее за то, чего просила не делать, потому что знала, как опасно там, внизу. Не собираюсь еще больше расстраивать ее, когда она и так разваливается на части.

Я собираюсь обнимать ее.

Любить ее.

Отомстить за нее.

– Он был в капюшоне.

– Хорошо, – шепчу я, убирая волосы с ее лица. – Уже лучше, Эсси. Ты видела цвет его капюшона? Он был красным?

– Н-нет.

Наверное, не местный.

– Чем от него пахло?

– Кожей, – хрипит она. – С д-дымом. Когда он уходил, его сапоги лязгали.

Лязга…

– Скажи мне что-нибудь, от чего мне станет теплее, Рейв. П-пожалуйста.

– Я люблю тебя. – Признание вырывается мгновенно. Тяжелая правда, рожденная невыносимой болью в груди. Все это время слова были там, под шрамами, спрятанные в месте, которое я считала безопасным.

Нигде не бывает безопасно.

– Почему ты не пошла к целителю плоти, Эсси? Почему ты не…

– Потому что я знала, что ты будешь страдать, если я не выберусь. Что ты решишь, что я бросила тебя, как они бросили меня.

Они…

Ее семья.

Мое сердце разрывается пополам.

– Ты здесь, – шепчу я ей на ухо. – Я с тобой. Мы есть друг у друга.

Я крепче сжимаю ее в объятиях, притягиваю к себе, пока она уходит от меня. Кровь заливает диван под нами. Кровь, которую я не могу остановить, просачивается сквозь одежду, прилипает к коже.

Кровь, которая должна течь по ее венам, подпитывая ее жизнь. Но все не так.

Больше нет.

Я прижимаюсь носом к ее волосам, наполняя легкие ее теплым ароматом. Прошлое и настоящее сливаются воедино, когда я вспоминаю другие объятия. Другую любовь.

Другую потерю.

Я напеваю свою успокаивающую песню, пока Эсси дрожит рядом со мной, ее сердце бьется под моей рукой – каждый удар медленнее предыдущего.

Тише.

Слабее.

– Ты – семья, которой у меня никогда не было, – шепчу я, и ее легкие с судорожным выдохом опустошаются…

И она больше не дышит.

Не знаю, сколько времени я держу Эсси, прижимая к себе ее тело, которое больше не двигается.

Больше не согревает.

Достаточно долго, чтобы в комнату впорхнул пергаментный жаворонок и начал биться о подоконник, снова и снова. Возможно, это Серим сообщает мне, что миссия завершена, дети свободны от города.

Достаточно долго, чтобы я поняла, что твердые осколки моего сердца не собираются срастаться обратно и защищать мягкое ядро, которое переполнено слишком сильными эмоциями. Мне придется лелеять боль, пока она не зарубцуется, – осознание этого не добавляет желания подняться.

Достаточно долго, чтобы я без спешки проанализировала каждое мгновение с момента пробуждения, удаляя эмоции, как скорлупу орехов, оставляя только гладкую сердцевину, с которой могу справиться. Я складываю весь хлам на берегу моего огромного замерзшего озера, которое сейчас тише, чем когда-либо, а затем тащу их по поверхности.

Серебристый свет пробивается снизу, пока я вырезаю ледяную могилу, чтобы опустить туда свою боль. Странное сияние, которое преследует каждый мой шаг, перемещаясь за мной туда-сюда между берегом и дырой во льду, обычно пугает меня. Но сейчас я чувствую себя оцепеневшей.

Опустошенной.

Я потеряла Эсси – и всякое желание думать о чем-либо, кроме того, что поможет мне держаться на ногах. Кроме возмездия.

Бросив последний сверток боли под лед, я возвращаюсь в реальность и поднимаю руку, откидываю волосы Эсси с ее слишком бледного лица.

– Спи. – Зажмурившись, я целую ее в висок, позволяя мгновению затянуться. – Я найду того, кто сделал это с тобой, – обещаю я, уткнувшись в ее холодную кожу. – Я найду его, Эсси.

И причиню ему боль.

Я вытаскиваю руку из-под ее остывающего тела. Мои губы дрожат, когда я расцепляю наши ноги и слезаю с дивана. Я укутываю ее плечи одеялом, чтобы ей было тепло, затем на нетвердых ногах иду к лестнице, прижимаясь к стене, чтобы поднять крышку люка.

Нуж свободно парит, тыкаясь мне в щеку, шею и грудь, пока я спускаюсь по лестнице, тупо глядя перед собой. Не утруждая себя тем, чтобы снять залитый кровью комбинезон, пристегиваю ножны к другому бедру и распихиваю по многочисленным карманам маленькие кинжалы из драконьей чешуи, а Нуж продолжает неистово биться в меня. Она устремляется к полу, но я подхватываю ее в воздухе и осторожно опускаю на полку.

Правда, она не задерживается там надолго.

Мои движения становятся резкими и отточенными, я продеваю руки в кожаную перевязь, которая полна железными клинками, засовываю ноги в черные сапоги и зашнуровываю их до колен. Повязываю на шее вуаль и поднимаюсь по лестнице, преследуемая шелестом пергаментных крыльев.

Останавливаюсь у стола, пока Нуж тычется в меня…

Тычется…

Тычется…

Она прижимается клювом к моей шее, будто думает, что там безопасно. Но это не так.

Никто из тех, кто мне дорог, никогда не был в безопасности.

Я сглатываю образовавшийся в горле ком, хватаю перо и макаю его в склянку с чернилами. Затем беру Нуж в руку, расправляю ее клюв, хвост, крылья и тело, укладываю на стол и в последний раз читаю ее послание.

Ты нужна мне

– Нет, не нужна, – хриплю я, выводя слова на пергаменте своим не слишком идеальным почерком и превращая прекрасную Нуж в нечто гораздо менее нежное.

Менее уязвимое.

Глаза щиплет, когда я снова сворачиваю ее, пачкая пергамент кровью Эсси.

Задерживаю пальцы на последнем сгибе, который не трогала раньше.

Линия активации, которая вернет Нуж отправителю.

Я перевожу взгляд на Эсси – та неподвижно и безмолвно лежит на диване.

Мертвая.

Мои пальцы сами собой сжимают сгиб.

Нуж оживает, ее движения теперь плавные и механические. Лишенные всего, что делало ее – ею.

Боль в груди усиливается, когда она плавно скользит к окну, больше не утыкаясь мне в шею и не кружась вокруг, и я понимаю, что ее больше нет. Ее душа вырвалась на свободу, и какая бы «магия» ни привязывала ее ко мне… ее больше нет.

Так же, как нет Эсси.

И Фэллон…

Я отгоняю эту мысль, прочищаю горло и заставляю себя смотреть, как Нуж вылетает в окно и исчезает из виду в безжалостном небе, – и подавляю искушение сорвать кольцо. Умолять Клод вернуть ее мне порывом ветра.

Нет.

Я иду на кухню, завешиваю каменную чашу тряпками, которые перегибаются через край, и прокладываю дорожку к ковру. Затем достаю из шкафчика бутылку со спиртом, откупориваю крышку и поливаю тряпки. Ковер.

Одеяло, согревающее Эсси.

Я смачиваю другую небольшую тряпку, засовываю ее в ножны вместе с кремневым стержнем и иду к окну, ненадолго задерживаясь у дивана, где опускаюсь на колени.

Проводя рукой по волосам Эсси, любуюсь резкими чертами ее неземного лица… Слишком прекрасного для этого мира.

Слишком чистого.

– Я люблю тебя, – шепчу я, запоминая ее веснушки. Я спрячу ее образ в безопасном месте, где он будет храниться вечно. – Я избавлю тебя от холода, хорошо?

Последовавшая за этим тишина – жестокая насмешка, разбивающая сердце. Как будто внутри меня застрял молтенмау и рвет меня на части.

Поцеловав ее в висок на прощание, я заставляю себя отвернуться, вылезти в окно и забраться по окровавленной стене, запятнав руки еще большим количеством крови. Я поднимаюсь в ветровой тоннель и, встав на ноги, смотрю на спускной желоб.

Предай меня огню, где мне больше никогда не будет холодно.

Мое лицо морщится, потом искажается в дикой гримасе, несмотря на неуправляемую дрожь, вызванную покрытым пеплом прошлым.

Одна мысль о том, чтобы сжечь тело Эсси… Мне хочется сжаться в комок и закричать. Мысль о том, чтобы предать ее огню, противоречит всему, что я из себя представляю, – но я не струшу перед огнем, о котором она меня просила.

Я не подведу тебя снова.

Я вытаскиваю из ножен ткань и кремень и делаю шаг вперед. Рука дрожит.

Душа корчится.

Стиснув зубы, я провожу кремнем по каменной стене, высекая искру на ткань. Пламя вспыхивает так быстро, что обжигает кожу, и паника жгучими руками обхватывает мое горло, сжимает так сильно, что я едва могу дышать. Но я продолжаю держать горящую ткань, заставляя себя сквозь стучащие зубы произнести три сдавленных слова:

– Прости меня, Эсси.

Прости, что я не смогла уберечь тебя. Что так и не сказала, что люблю тебя, пока ты не умерла у меня на руках.

Прости, что не была той семьей, которой ты заслуживала.

Я бросаю горящую тряпку, а за ней и кремень в желоб и отшатываюсь от жара, обдавшего лицо, и клубов дыма.

Раздается треск лопающегося стекла, и я жмурюсь, представляя, как одна за другой разлетаются баночки с настойками.

Жар усиливается, и я представляю, как горит ковер. Запах горелой плоти поднимается слишком быстро.

Слишком, мать его, быстро.

Я отшатываюсь от него, и из горла вырывается сдавленное рыдание. От запаха я зажимаю рот рукой.

И задеваю что-то ботинком.

Открыв глаза, смотрю на землю, покрытую красными пятнами. На окровавленный кинжал у моей ноги и кожаную сумку рядом с ним.

Черную.

Эсси.

Мое сердце вздрагивает, ударяясь о грудную клетку с такой силой, что ребра чудом не разрывают кожу.

Осторожно наклоняюсь, заглядываю в сумку и вижу книгу и охлаждающую банку. Должно быть, Эсси взяла книгу в библиотеке.

В Подземном городе.

Я не открываю банку, точно зная, что в ней. Последний ингредиент, необходимый, чтобы прикрепить алмазную накладку к моему зубу…

Накладку, которую она сделала, чтобы защитить меня.

Я перестаю дышать.

Тянусь за кинжалом, который Эсси, должно быть, вытащила из своего живота. Кинжалом, который сделал это с ней.

Забрал ее у меня.

Я уже собираюсь вложить его в ножны рядом со своим, когда кое-что привлекает мое внимание – и я провожу рукой по плоской поверхности лезвия.

Каждая клеточка моего тела замирает, а кровь Эсси превращается в набор кровавых букв:

Послание. Мне.

От Рекка Жароса.

Клинок выскальзывает у меня из пальцев. Падает на землю.

Он нашел меня. Узнал, где я живу. Убил Эсси, чтобы выманить меня.

Каким-то образом.

А значит, это моя вина, что Эсси отправилась в Подземный город. Моя вина, что она получила нож в живот, а затем вернулась домой, вместо того чтобы пойти к целителю плоти, где ей могли бы помочь. Моя вина, что она истекала кровью на диване, пока не перестала двигаться.

Моя вина, что она горит…

Что она мертва.

Гортанный стон вырывается наружу, уничтожая меня изнутри. Осознание наваливается мне на грудь, вспарывает меня, засовывает свою пасть внутрь и пережевывает легкие. Сердце.

Душу.

Лицо разрушается, а за ним и плечи, и позвоночник.

И колени.

Я оседаю на землю, сдуваясь так же быстро, как и моя рушащаяся решимость, раздавленная тяжестью удушающего чувства вины. Кажется, мою грудную клетку разрывает длинными зазубренными лезвиями.

Снова и снова.

Я вздрагиваю от каждого мучительного удара. Мой взгляд падает на залитые кровью руки, которыми я вывела Эсси из темных недр Подземного города – уверенная, что смогу подарить ей лучшую жизнь.

Я обещала, что буду оберегать ее. И вместо этого уложила ее в могилу.

И я…

Я…

Я не могу. Я больше не могу.

Что-то внутри меня ломается, гулкий удар сотрясает тело, смещает кости. Глубоко под ребрами раздается оглушительный треск, а затем меня сотрясает взрыв, разбивая внутренности на тысячу ледяных осколков.

Температура тела падает так быстро, что я слышу, как замедляется биение моего сердца, словно оно борется с моей свернувшейся кровью, качая ее все медленнее и медленнее.

Я с содроганием вдыхаю воздух, который кажется слишком теплым. Как будто я втягиваю в свои замерзшие легкие лаву.

Еще чуть-чуть, и…

По щеке скатывается слеза, пальцы теряют чувствительность.

Потом руки и ноги.

Часть меня хочет бороться с этим. Быть сильной ради Эсси, несмотря на то что я никогда в жизни не чувствовала себя слабее. Разорвать этот гребаный мир в клочья, найти Рекка Жароса и вздернуть его на дыбу. Нанести ему тысячу порезов. Ждать, пока все заживет.

Повторить.

Но большая часть меня все еще лежит на диване, прижавшись к моей юной, удивительной, прекрасной подруге, которая только что рассталась с жизнью, потому что я любила ее. Большая часть меня горит рядом с ней. И эта часть…

Она устала.

Одинока.

Потеряна.

Скорбит.

Сломана сильнее, чем я готова признать.

Эта часть меня хочет просто остановиться и больше никогда не начинать сначала.

Внутри меня ревет ледяной гнев, его сущность разрастается с такой яростью, что кажется, будто органы раздвигаются в стороны. Я больше не чувствую груди и кривлюсь, проваливаясь в холодное оцепенение, окутывающее меня так плотно, что я не могу пошевелиться. Не могу видеть.

Не могу чувствовать.

Прекрасное, блаженное оцепенение. Чистое, как холодная шелковая повязка на моей душе. Такая мягкая, что я почти забываю, что не получу славы, убив Рекка Жароса и отомстив за смерть Эсси. Но, погружаясь в это ледяное утешение, я успокаиваюсь.

Решено.

Он заслуживает того, чтобы его разорвали на части. Чтобы ему раздробили позвоночник и измельчили мозг. Чтобы его внутренности были стерты в порошок странной дикой сущностью, которая живет во мне.

Он заслуживает этого…

Глава 15

Иная бродит по Подземному городу – темному глубокому подземелью, наполненному паутиной мостов, тянущихся через пустоту, где лишь свет нескольких факелов позволяет что-то разглядеть.

Но она не нуждается в свете.

Ее мерцающие искрами чернильные глаза сверкают в темноте, пока она охотится, сжимая в руке клинок, использованный для убийства молодой девушки, которая истекла кровью.

Которая больше не дышит.

Которой больше нет.

Иная подносит рукоять к носу, долго и глубоко вдыхает едва уловимый запах дыма и кожи ее убийцы.

Он будет молить о пощаде, в этом нет сомнений. Но ему не стоит на нее рассчитывать.

С глазами такими же дикими, как и ее кровавые мысли, Иная крадется по неровной тропе, осматривая глубокую расщелину, пока многочисленные взгляды скользят по ее слишком хрупкой коже. Хищники, рожденные в Тени и пробравшиеся сюда через обвалившиеся шахты. Обладающие исключительным зрением, они зимуют в темных углах, никем не тревожимые, и поедают свою добычу в гнездах из костей.

Иная не обращает на них внимания. Она не держит зла на тех, кто убивает, чтобы выжить, прокормиться или защитить свое потомство.

Но те, кто убивает, чтобы причинить боль тем, кого она любит и с кем свила гнездо?

Они заслуживают того, чтобы она разорвала их на части. Содрала с них кожу, как полоски коры. Насладилась болью, пока их теплое сердце еще качает кровь…

Впрочем.

Иная замирает, опустив взгляд на клочок ткани, обмотанный вокруг тонкой уязвимой шеи ее драгоценной мягкой хозяйки, размышляя, не прикрыть ли им лицо. Рейв всегда тщательно маскируется, когда проливает кровь, как бы странно это ни было. Кровь следует носить с честью. Хвастаться свежим мясом и набитым животом.

Убитыми хищниками.

Но Иная уважает свою хозяйку, несмотря на слабые руки и крошечные зубы, которые почти бесполезны для пережевывания чего-то действительно стоящего. Она решает придерживаться странной традиции и хмурится, поднимая ткань и завязывая ее вокруг рта и носа.

Вот.

Она устремляется вниз по неровной лестнице, все глубже погружаясь в темноту. Остановившись на середине моста, склоняет голову набок и смотрит на следующий каменный участок, который пересекает жуткую пропасть прямо под ней…

Возможно, солдаты в доспехах, прижавшиеся к стенам ниш на обоих концах моста, считают, что их не видно.

Но не для нее.

Она родилась во тьме. Для нее их тела словно освещены факелами, которые они, должно быть, погасили, когда устраивали свою маленькую ловушку.

Иная впитывает биение их сердец, осмысливает их почти беззвучный шепот:

– Как думаешь, мне влетит, если я отолью?

– Не стоит. Если только не хочешь, чтобы тебе поджарили яйца.

Иная хмурится из-за их грубых выражений, гадая, находят ли возможные партнеры их вида подобные вещи привлекательными. Она – точно нет.

–Сколько мы уже ждем? Думаю, никто не придет.– Небольшая пауза, затем: – Возможно, та сучка, которую он зарезал, и была из Ath? Его информатор уверен, что у нее черные волосы?

–Длинные, черные и прямые, кожа как снег. Слышал собственными ушами. Она придет, нутром чую.

Другой низко приседает и наклоняется вперед, чтобы лучше видеть.

–А что, если она не приведет подкрепление и все это будет пустой тратой времени ради одной-единственной мятежницы? Надо было просто взять ее жилище штурмом, тогда бы я не стоял здесь, рискуя обоссаться.

—Никто в здравом уме не спустится сюда в одиночку. Но, если она придет, по крайней мере, от нее будет легко избавиться. Вернуться бы домой до восхода. Ужас как жрать хочу.

Иная решает, что эти фейри заслужили тот ужасный конец, который их ожидает. Хотя и жаль, что не получится растянуть его.

Заставить их плакать.

Она осматривает каждого солдата, глубоко вдыхая горячий влажный воздух в поисках того, кто оставил свой запах на клинке, и хмурится.

Этот Рекк умнее тех, кто поджидает в таких очевидных местах. Но не важно. Его выманит кровь.

Она улыбается.

Много крови.

Бесшумно прокравшись дальше, Иная убирает кинжал и останавливается над группой мужчин в тяжелых доспехах на северном конце моста. Срывает с пальца железное кольцо, открывая себя Творцам. Их песням, которые изучала из-под толщи ледяного озера, когда они выли, визжали и кричали сверху.

Она не пугается какофонии, бьющей по барабанным перепонкам. Она носит боль как страховочную сетку – вместе с ужасными мелодиями, проникающими в ее маленькие, слишком нежные уши и неистовый разум.

Она прыгает.

Падает.

Приземляется перед группой невзрачных мужчин – пальцы согнуты, словно когти, на лице дикое ликование.

Она начинает петь удушающую мелодию Клод прежде, чем солдаты с бусинами успевают произнести хоть слово.

Это не нежная песня. Иная не оставляет места для милосердия. Не позволяет глотнуть воздуха, чтобы послушать их задыхающиеся мольбы. Вместо этого она в одно мгновение разрывает их легкие, упиваясь ужасающей агонией.

Кровь хлещет из ртов, красные слезы текут из выпученных глаз. Они хватаются за горло. Некоторые падают там, где стоят. Другие пытаются бежать, натыкаются на стены или падают с моста и погибают задолго до того, как сталкиваются с землей.

Иная выхватывает из перевязи пару кинжалов и начинает вращаться вокруг себя. Взмахивает лезвиями. Кинжалы вонзаются в глаза двум солдатам на другой стороне моста, оказавшимся за пределами досягаемости ее удушающей мелодии, прежде чем они успевают произнести хоть слово.

Они падают на месте.

Еще один солдат спотыкается о трупы и падает за край. Сквозь хаос раздается глухой удар его тела о нижний мост.

Безжалостная улыбка расплывается по лицу Иной, больше не напоминающей свою ослепительно красивую хозяйку. Теперь она резкая и свирепая.

Чудовищная.

Еще больше клинков проносятся в воздухе и находят свое место в плоти и костях, проникают в узкие щели между прочными пластинами доспехов.

Бах.

Бах.

Бах.

Солдаты падают с грохотом металла и тел, а Иная поет, лишая воздух кислорода и сводя на нет способность солдат издавать звуки. Атмосфера становится непригодной для пламени, которое нужно ее противникам, чтобы видеть, что она делает. Куда направлены ее клинки.

Они думали, что тьма – их союзник, но она стала их погибелью. Как это часто бывает со многими, кто недооценивает покров неба, лишенного солнца.

Из южного тоннеля с криками выбегает отряд подкрепления.

Один приказывает мосту рухнуть, прежде чем Иная успевает разорвать ему легкие, и по камню пробегают трещины.

Мост дрожит.

Она шатается, шипит сквозь оскаленные зубы, пытаясь удержаться на ногах, и крепко упирается кулаком в камень.

–Glei te ah no veirie nahh,– кричит она, вскидывая голову.– Glei te ah no veirie!

Клод кружится в визгливом танце, лишая дыхания и разрывая дыхательные пути, порывистыми толчками врезаясь в грудь солдат, сбрасывая их с рушащегося моста, осыпая каменными брызгами.

Многие пытаются отступить, но лишь немногим удается вернуться в тоннель.

Иная смеется, поднимается и бежит за отступающими, быстрыми шагами нагоняя их, пока не оказывается достаточно близко, чтобы одним движением вонзить железные кинжалы им в шеи. Она прыгает, обрушивается на очередного солдата, словно бурлящая волна, откидывает ему голову и перерезает горло.

Кровь брызжет, заливая ей руки и лицо.

Она бросается на оставшихся двоих, чувствуя вкус их крови на губах. Подходит ближе.

Ближе.

Тоннель заканчивается, и она попадает в небольшую круглую пещеру, освещенную таким количеством горящих факелов, что приходится щуриться: ее черные глаза не приспособлены к яркому свету.

Волосы у нее на затылке встают дыбом.

Громкий лязг заставляет обернуться, чтобы увидеть дверь из металлических прутьев, которая теперь блокирует выход. Запирает ее внутри.

Она шипит, кружась в вихре черных волос, крови и ярости, оценивая множество солдат, выстроившихся вдоль стены пещеры – плечом к плечу, в красных шлемах, скрывающих лица, с мечами, пристегнутыми к бедрам.

Ловушка.

Арена для боя.

Некоторые солдаты поют шипящие мелодии, и из защищенных стихиями щитов и горящих факелов вырываются языки пламени.

И устремляются прямо к ней.

С язвительной усмешкой Иная запевает удушающую мелодию Клод.

– Glei te ah no veirie. Ata nei del te nahh. Mele, Clode. Mele!

Языки пламени исчезают, большинство зажженных факелов гаснет, наполняя пещеру блаженным мраком.

Многие солдаты падают на колени, хватаясь руками за горло.

Иная бросается на одного из тех, что заманил ее сюда, и вонзает клинок в щель между доспехов. Из окровавенной раны вываливаются внутренности, а Иная в мгновение ока оказывается рядом со следующим, обхватывает его голову и дергает ее в сторону. Шея ломается с приятным треском, и он падает на землю у ее ног.

Когда она смотрит на оставшихся противников, из ее горла вырывается низкий рык. Будто она только что вытащила острый камень из своего нутра.

– Vobanth!

Пещера содрогается от ответа Булдера: землю рассекает извилистая расщелина, зияя как кривая пасть огромного зверя.

Солдаты кричат, тянутся к грубой стене, падают в зияющую бездну и перемалываются движущимся камнем под аккомпанемент ломающихся костей и лопающихся черепов.

Кровь и мозги брызжут из грохочущей пасти, пока она пережевывает их.

Солдаты пошатываются, переглядываются между собой. В воздухе витает запах мочи, и они, кажется, осознают, что оказались в одной клетке с монстром. Свирепым, могущественным монстром, у которого на мочке уха должны висеть две бусины вместо вырезанного клипа пустой.

Если бы они знали, что она умеет правильно произносить лишь несколько слов Булдера, возможно, они не были бы так напуганы. Но даже так Иная наслаждается страхом в их глазах, а резкая улыбка превращает ее забрызганное кровью лицо в нечто восставшее из глубин кровавого ужаса.

Такие ничтожные противники.

Она сокрушит их, а затем искупается в их крови, прежде чем вырваться из этой клетки и начать охоту на Рекка, который задохнется в зловонии своих павших собратьев.

Она чувствует резкий укол в правое плечо, и пронзительные мелодии, проникающие в ее маленькие, хрупкие барабанные перепонки, стихают.

Уходят.

Иная хмурится.

Стоны умирающих фейри были бы музыкой для ее ушей, если бы она не была знакома с этой особой формой тишины.

Она хлопает себя ладонью по плечу, нащупывая жгучий прокол, и хмурится, когда кончики пальцев соскальзывают с раны с запахом крови ее драгоценной хозяйки. Глаза расширяются, когда она понимает, чем в нее стреляли.

Железом.

Она поворачивается к зарешеченному входу и устремляет взгляд на стоящего за ним фейри, вооруженного арбалетом.

Он целится в нее.

Стянув с головы черный капюшон, мужчина сбрасывает плащ, под которым оказываются черные кожаные штаны и свободная белая рубашка, расстегнутая у шеи.

Иная рассматривает его длинные светлые волосы и лазурные глаза. Он выпускает дым из свернутого пергамента, зажатого между губами, и этот дым клубится вокруг его лица.

С мочки уха свисают красная и коричневая бусины.

Больше всего на Иную производит впечатление то, как уверенно он держится: прислоняется бедром к краю тоннеля, словно наслаждаясь видом.

Раздувая ноздри, Иная наклоняет голову и глубоко втягивает воздух, улавливая запах его кожи и дыма. Такой же густой запах был у кинжала, все еще спрятанного в ножнах.

Вены на ее висках и горле вздуваются, челюсть дрожит от нахлынувшей ярости.

Рекк Жарос.

– Это ты убил нашу Эсси, – рычит она, и в ее рыке слышится резкий диссонанс музыкального голоса и дикого нрава.

– Ту рыженькую? – Рекк вытаскивает оружие из прутьев и бросает на землю. Зажав курительную палочку между губами, он глубоко затягивается, и его следующие слова вырываются с густым облаком белого дыма: – Она визжала, как задушенная птица, когда я вонзил клинок ей в живот.

Иная усмехается и бросается к решетке.

–Stisssteni tec aagh vaghth-fiyah, – выплевывает Рекк сквозь сжатые губы, словно слова прожигают дорожку в его горле, прежде чем вырваться на свободу.

Пламя срывается с оставшихся факелов, и теперь его языки клубятся вокруг Иной, вздымаясь вихрями слишком близко к ее уязвимой коже, сжимая ее в огненном кулаке, из которого невозможно вырваться. Только если рядом не окажется целитель плоти, который залечит будущие ожоги.

Сжав руки в кулаки, она следит за каждым движением Рекка: за пульсом на его шее, за тем, как смещается его худое тело, когда он отпирает засовы и с важным видом входит в пещеру, за резкими чертами лица, освещенными пламенем, за окровавленными шпорами на ботинках, грохочущими при каждом шаге.

Его глаза сверкают садистским удовлетворением, пока он рассматривает Иную, а затем кровавое месиво, в которое она превратила его товарищей.

Он прищелкивает языком, светлые брови поднимаются.

– Впечатляет.

Иная рычит, наклоняясь опасно близко к ревущему пламени, пот выступает у нее на лбу и вдоль позвоночника. Оскалив зубы, она жаждет его крови. Она жаждет почувствовать, как ее зубы впиваются в его плоть.

Рекк зажимает дымящуюся палочку между губами, снова затягивается, а затем отбрасывает окурок и вытаскивает хлыст, закрепленный на бедре. Взмах руки – и черная плеть пронзает пламя, заключая Иную в жесткие объятия, прижимающие ее руки к бокам, а ноги – друг к другу. Она словно оказывается в коконе из шелковых нитей, готовая к пиршеству.

Она с хриплым выдохом падает на колени, а Рекк направляет свое пламя на факелы, висящие вдоль стен. Освобождает ее от огненного вихря, но не приближает к свободе, которую она потеряла.

Она проиграла.

Рекк срывает красную вуаль, открывая ее лицо. Его глаза округляются, когда она рычит сквозь стиснутые зубы, дергаясь в своих путах.

Она.

Проиграла.

– Совсем не то, чего я ожидал, – хмуро бормочет Рекк. Он протягивает руку, касается костяшками пальцев ее щеки. – Думаю, это позор – скармливать драконам такое красивое и могущественное создание…

Щелкнув зубами, она хватает его за палец и кусает.

Сильно.

Рекк ревет, пытаясь выдернуть руку. Оставшиеся солдаты с воплями бросаются к рычащей пленнице, а она с яростью голодного зверя вгрызается в костяшку пальца.

Он вырывается, и откушенная фаланга падает ей в рот.

Рекк отшатывается и подносит дрожащую руку к лицу. По ней стекает кровь. Капает на землю.

Кап.

Кап.

Иная выплевывает палец и растягивает губы в кровавой улыбке.

Рекк моргает, уставившись на окровавленный обрубок, а затем запрокидывает голову и разражается хохотом, смеясь до тех пор, пока хохот не становится сломанным и усталым.

Улыбка Иной гаснет.

Рекк снова встречается с ней взглядом, сжимает свою окровавленную, изуродованную руку в кулак, отводит назад – и с размаху бьет ее кулаком по лицу.

Взрыв боли ослепляет – а потом ее поглощает тьма.

Глава 16

На окраине Незерина холодно, но для того, чтобы яйцо мунплюма вылупилось, оно должно оставаться здесь, в холоде, пока не начнет раскачиваться. Тогда я должна обложить его кусками льда и ждать, когда вылупившийся птенец освободится от скорлупы.

Я должна сделать все это сама, потому что Хейден не может. Потому что я нашла его спящим на дне расщелины. Он обнимал украденное яйцо мунплюма и не мог пошевелить ногами.

Я разбудила его. Сказала ему, что приведу Махми и Пахпи. Он сказал, что я умру, если сама отправлюсь домой. И что его яйцо тоже умрет.

Это меня очень встревожило.

Сани не могут проехать так далеко, поэтому я построила снежную хижину, чтобы Хейдену было тепло и безопасно, пока он спит. Потом я трижды сходила в хижину вылупления и перевезла все наши вещи.

Я снова разбудила Хейдена и сказала ему, что очень-очень постараюсь вытащить его на холод, когда вылупится мунплюм, чтобы он мог с ним сблизиться. Он дотронулся до моего лица и сказал, что любит меня и рад, что я забралась к нему в сани, а затем снова погрузился в глубокий сон.

Он много спит. Я начинаю бояться, что однажды он не проснется. Что его грудь вдруг перестанет двигаться.

От этой мысли у меня самой болит грудь. И хочется плакать.

Но я не буду. Я отказываюсь. Я должна быть сильной ради Хейдена, потому что он не может быть сильным сам.

Но я решила, что, если он не проснется, я не поеду домой. Я не смогу посадить его в сани и не оставлю здесь, в холоде и темноте, одного. Он ненавидит быть один и всей душой ненавидит темноту.

Я скучаю по Махми и Пахпи.

Глава 17

Я погружена в ледяной сон, мягкий, как тонкий хвост, обвивший мое тело, плывущее по течению небытия.

Прекрасного гипнотического небытия.

Пока что-то не щелкает рядом с моим ухом, вырывая на поверхность и бросая в болезненный крик реальности.

Горячей, болезненной, тяжелой реальности.

Мои лодыжки закованы в кандалы, и весь мой вес приходится на запястья, которые связаны вместе сверху. Плечи грозят выскочить из суставов. Правое пронзает острая боль, и я понимаю, что то, чем меня пырнули, прочно засело в кости.

Но эта боль – лишь капля в море той, что я испытываю. Болит каждая мышца, будто меня выжимали под разными углами, а потом встряхивали, как тряпку для мытья посуды. Даже челюсть и десны болят так, словно я грызла что-то плотное и тягучее, пока сознание находилось где-то далеко от невыносимой боли в сердце.

Я провожу языком по зубам и чувствую, что в узкой щели между клыком и соседним зубом застрял вязкий кусочек… чего-то.

Покрывшись мурашками, я решаю, что мне не стоит знать, что это такое.

Удается приоткрыть только одно веко – второе разрывается от боли, глазное яблоко пульсирует.

Я стону, разглядывая окружающую обстановку сквозь слипшиеся от крови пряди волос. Мои кожаные ножны и перевязь свалены в кучу на полу неподалеку, большая часть оружия пропала.

Дерьмо.

Я рассматриваю простые каменные стены, украшенные несколькими зажженными факелами. Прямо передо мной – деревянная дверь, от которой тянется кровавый след, ведущий прямо сюда… туда, где я подвешена…

Мой взгляд падает на комбинезон, который раньше был коричневым, а теперь пропитался красным.

Кроваво-красным.

Мое сердце замирает.

Что бы ни случилось за время моей отключки, я оказалась связанной в незнакомой комнате, вся в крови, с застрявшим между зубами куском чего-то вязкого и, скорее всего, с раздробленной глазницей.

Плохи дела.

Я заглядываю внутрь себя, направляюсь к своему озеру и содрогаюсь от открывшегося зрелища: обычно гладкая, покрытая льдом поверхность теперь усеяна ледяными осколками и вздыбленными остриями торосов, устремленными ввысь.

Ну и бардак.

Я поспешно выбегаю оттуда и возвращаюсь к мокрым стенам маленькой душной комнаты.

Затылок покалывает, будто ко мне подошли вплотную сзади.

Жуткую тишину нарушает ритмичный стук тяжелых, грохочущих шагов, и я вспоминаю слова Эсси: «Когда он уходил, его сапоги лязгали…»

У меня кровь стынет в жилах.

Я слышу, как он кружит вокруг меня, словно один из пресловутых хьюлингов Тени вокруг своей добычи, – смертельный танец хищника, находящегося на вершине пищевой цепочки. Хищника, который заслужил право поиграть со своей добычей, прежде чем сожрать ее.

Сначала я вижу его ботинки, каблуки с металлическими шпорами, покрытыми кровью и ошметками плоти, и рычу еще до того, как поднимаю на него взгляд.

В ответ на меня смотрят холодные, расчетливые глаза – две лазурные сферы.

Рекк Жарос.

Он улыбается.

– Вот и она.

Я дергаюсь в своих оковах так сильно, что кожа на запястьях рвется, вспыхивая жжением, которое меркнет по сравнению с нарастающей болью в груди.

– Ты убил Эсси.

Мой голос срывается, и я чувствую привкус крови.

– Мы это уже обсуждали, – говорит он, закатывая глаза, и встает передо мной: колонна поджарых мышц и плавных кошачьих движений, за ним, как хвост, волочится длинный хлыст с железным наконечником. – Если хочешь поймать бешеную собаку, нужно использовать правильную приманку. В моей работе приходится быть изобретательным. Как бы тебе ни хотелось думать, что ты особенная, на самом деле в этом не было ничего личного.

Я скажу ему то же самое, когда буду вырезать буквы на его груди после того, как освобожусь от этих гребаных пут. Хотя это будет ложью, и он это поймет, потому что я буду все сильнее хохотать с каждым следующим надрезом. Потому что это личное.

Очень.

Я снова дергаю веревки, стягивающие мои запястья.

И снова.

–По крайней мере, это не было личным, пока ты не откусила мне палец, – бормочет он, поднимая правую руку и помахивая перевязанным обрубком.

Я замираю, а язык так и тянется к тому, что застряло между зубами…

Это обретает смысл. Как и моя ноющая челюсть.

Я втайне надеюсь, что не проглотила его палец, вспоминая прошлые случаи, когда отключалась, а потом приходила в себя с болью в животе и странным привкусом дичи во рту.

Лучше не думать об этом слишком много.

Рекк останавливается передо мной, достает из кармана кожаный кисет, разворачивает его, вынимает курительную палочку и засовывает между губами.

– Итак, – произносит он приглушенно, достает из другого кармана серебряный вельд и откидывает крышку, обнаруживая спрятанный внутри язычок пламени, который теперь пляшет наверху инструмента. С его помощью он поджигает кончик своей палочки, окутывая лицо дымом. – Ты – двойной стихиаль.

Дыхание вырывается из моих легких так быстро, что выражение лица почти искажается.

Проклятье.

Похоже, мой внутренний психопат реагирует, подбирая убедительные слова, которые он использует как камни, чтобы утянуть меня на дно этого озера гибели.

Приходится приложить усилия, чтобы не вздохнуть.

– Неужели? – Я заставляю себя озадаченно нахмуриться, отчего кажется, что глаз вот-вот выскочит. – Я думала, это просто непонятные голоса в моей голове. Странно.

Он вздергивает брови.

– Мне трудно в это поверить.

– Может, тебе стоит использовать свое воображение?

Он жадно затягивается, затем выдыхает мне в лицо, наполняя легкие густым мощным ароматом.

– Полегче с этим дерьмом, – говорю я, откашливаясь. – Не хочу, чтобы они уничтожили твои легкие прежде, чем у меня появится шанс сделать это.

Он наклоняет голову набок и прищуривается.

– Твои глаза изменились. Раньше они были черными. Теперь они голубые.

– У тебя и правда богатое воображение! Талантливый мальчик.

Он хмыкает, продолжая наблюдать за мной, делает еще одну затяжку, сжимая палочку поврежденной рукой, и следующие слова вырываются вместе с клубами дыма.

– Кемори Дафидон, странствующий бард из Орига… Как тебя зовут на самом деле?

– Умри медленной, мучительной смертью, и, возможно, я прошепчу свое имя тебе на ухо прямо перед тем, как у тебя остановится сердце.

– Ты, мелкая… – Его взгляд опускается к моей груди и снова поднимается, губы изгибаются в слащавой улыбке. – Хотя вообще-то не такая уж и мелкая.

– Больше, чем ты можешь сожрать и не подавиться, жалкий кусок дерьма.

Он смеется и делает еще одну затяжку.

– Я ненасытен…

– Если я вынуждена выслушивать твою чушь, то, по крайней мере, расскажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю.

–Видишь ли, на этой конкретной работе мне платят за голову. Так что, моя сквернословящая сучка, я предлагаю тебе шанс избежать возмездия за солдат, которых ты меня лишила. И вот за это, – говорит он, поднимая свою раненую руку.

Мое внимание переключается на его хлыст, затем возвращается к глазам.

– Думаешь, я боюсь твоей маленькой игрушки, Рекк?

–А стоило бы.– Он криво ухмыляется, демонстрируя острые клыки и обещание боли.– Железный наконечник кусается.

– Видала и побольше. Но если порка женщины заставляет тебя чувствовать себя сильным мальчиком, то не буду рушить твои мечты. Не волнуйся, я справлюсь. Моих яиц хватит на нас обоих.

На этот раз, когда он смеется, в его смехе нет ни капли искренности.

Он взмахивает рукой.

Хлыст молниеносно рассекает воздух, и дыхание вырывается из моих легких, когда волна боли пронзает мое бедро, разрывая комбинезон и вспарывая кожу.

Я плотно сжимаю губы, борясь с желанием закричать, пока мое тело содрогается. Плоть горит от предвкушения, готовясь к следующему удару, который, несомненно, последует.

– Сейчас ты молчишь, – говорит он, делая еще одну затяжку. – Болтай ты поменьше в «Голодной лощине», ты бы не оказалась в таком затруднительном положении, а твоя подруга не была бы сейчас мертва.

Сердце пропускает удар, потом еще один. Его слова вонзаются в мое нутро, словно наконечники стрел, разрывающие плоть…

Левви.

Он говорит о Левви.

Что означает…

– В свою очередь она передала тебе записку с рунами, с помощью которой я разыскал твое жилье.

Комната кружится, мой беспокойный разум мечется так быстро, что все нити, которые обычно связывают меня воедино, спутываются, пока не превращаются в клубок узлов.

Мои контакты. На случай, если ты захочешь снова выступить вместе…

В тот момент, когда она произнесла эти слова, на ее губах появилась грустная улыбка, как будто они были неприятны на вкус.

Творцы…

Мне не нужно было показывать ей сферу – я бы и без этого обошлась. Но я торопилась. Отвлекалась. Я так отчаянно хотела завершить миссию, за которую боролась.

Я была слепа. Глупа.

Эгоистична.

И теперь Эсси мертва.

Я стону: свежая информация острой болью вспыхивает в моей груди, попадая прямо в рану, которая еще не успела зарубцеваться.

– Представь мое разочарование, когда я активировал руну слежения и понял, что записка не привела меня в Расцвет, – говорит Рекк, направляя на меня дымящуюся палочку и стряхивая пепел. – Значит, ты просто солдат. Та, кого они используют для грязной работы. Понимаешь, мне нужен кто-то, кто имеет тесные связи с Фениксом или, по крайней мере, знает, где находится Расцвет. Ты можешь помочь мне?

Серим.

Я опускаю подбородок, глядя на него исподлобья, мысли мечутся в голове.

Как бы я ни ненавидела эту сучку, я никогда не смогу отдать ее этому придурку-садисту. Это поставит под угрозу не только Руз: если этот монстр завладеет флаконом, который висит у Серим на шее, многие, кого я уважаю, станут жертвами короны.

Это не вариант.

Нет.

– О, не смотри на меня так. – Он глубоко затягивается, а затем бросает свою курительную палочку на землю и давит каблуком. – Мы оба знаем, что, как только я передам тебя короне, Гильдия знати устроит показательное шоу, и это не закончится для тебя – моей хорошенькой бешеной дворняжки – ничем хорошим. Однако в этой комнате, – говорит он, поглаживая рукоять хлыста, – у тебя есть уникальная возможность избежать такой участи, если ты решишь… не знаю… – он качает головой из стороны в сторону, – снова поболтать. Понимаешь, к чему я клоню?

– Да, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – И от всей души отказываюсь.

Нахмурившись, он приседает так, что я смотрю на него сверху, и одаривает меня взглядом, полным замешательства.

–Мне кажется, ты все же не понимаешь. Я даю тебе шанс выжить, ты, тупая сука.

–Ошибаешься. Я знаю, в какую больную, извращенную игру ты играешь. Я отказываюсь в ней участвовать. Так что можешь щелкать своей игрушкой и кромсать меня, но единственное, что ты из меня выдавишь,– моя кровь.

Слова эхом разносятся по помещению, отражаясь от стен.

Я собираю полный рот слюны и плюю.

Плевок попадает ему в глаз, и я с удовольствием наблюдаю, как дрожит его верхняя губа и морщится лицо.

Он поднимает руку, чтобы стереть кровавый след.

– Да будет так, – усмехается он и встает.

В четыре коротких шага он оказывается у меня за спиной и хватает меня за ворот.

Что-то холодное и острое скользит по моей спине.

Раздается треск ткани, когда одежда рвется, как лист оберточного пергамента, обнажая кожу. Лезвие со звоном падает на землю – единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем первый удар впивается в кожу огненной лентой.

Мое тело дергается, но я проглатываю крик, отказываясь выпустить его на свободу. Отказываясь доставить ему удовольствие своим воем.

Еще один свистящий удар рассекает воздух, разрывая мое тело от плеча до позвоночника.

Дрожь зарождается в животе и распространяется по органам, костям, по истерзанной коже, когда он хлещет меня.

Хлещет.

Хлещет.

Брызги крови разлетаются вокруг, мое тело вспарывают снова и снова, пока я не чувствую, как кожа лоскутами отходит от плоти, шлепая по спине каждый раз, когда я вздрагиваю под шквалом беспощадных ударов.

Но как бы сильно он ни бил, боль от хлыста – ничто по сравнению с болью, которую я испытывала, когда ускользала Эсси. Когда она испускала последний вздох и тепло покидало ее тело.

Я смотрела на нее в последний раз и мечтала, что у нее вырастут крылья и она взмоет в небо, чтобы свернуться и занять свое место среди лун, где я могла бы видеть ее. Чтобы мне не пришлось прощаться навсегда.

Поэтому я принимаю эти удары. Рычу сквозь стиснутые зубы, когда расслабляется мой мочевой пузырь.

Умоляю существо внутри меня больше не появляться.

Это мое наказание за то, что я подвела Эсси – во многих отношениях. За то, что верила, будто смогу любить кого-то издалека и их не постигнет та же участь, какая постигла всех, кто проникал под огрубевшие шрамы моего сердца.

Я облачаюсь в удары боли, как в доспехи. Запах моей крови наполняет комнату, пока я не убеждаюсь, что тону в нем.

Пока тьма, затуманивающая мой взор, наконец, не побеждает.