Читать книгу: «Петр и Прут»

Лев Виссарионович тяжело вздохнул, день снова не задавался с самого начала. Птицы вновь отвратительно и назойливо верещали, явно не собираясь давать ему сосредоточиться и наконец, продвинуться в написании первой главы своего монументального и абсолютно прорывного романа о Петре Великом. «Нет в вас никакого почтения к истории, да и просто к человечеству, глупые создания» – ворчливо обратился он к птицам – «Не понимаете что ли, весь масштаб моей деятельности? Все вам только верещать и орать, как перепуганным. Хотя толку абсолютный ноль, что от вас, что от ваших криков, что от ваших детей, которых вы этими несусветными воплями будто бы защищает непонятно от чего. Кота на вас нет…»

Кота на них действительно не было. Старый и ленивый Тишка совершенно не интересовался не только пернатыми горлопанами, но даже и мохнатой соседской красоткой-трехцветкой, зеленоглазой Элеонорой. Для него главным было вовремя выпить сливок из фаянсовой мисочки и в назначенный час улечься точно на то место, куда наиболее благостно светят лучи ласкового утреннего солнца. Потом, разумеется, плавно сдвигаясь вслед за светилом, пока оно не начнет палить совсем уже нещадно. После этого Тишка вальяжно подымался и шел ко Льву Виссарионовичу за новой порцией сливок, обязательно холодных и свежих, иными он брезговал. Хозяин, находясь в творческих муках, неизменно встречал кота легким брюзжанием и столь же неизменно предоставлял ему мисочку, заполненную в строгом соответствии с высоким Тишкиным стандартом.

Льва Виссарионовича одновременно и злила, и вдохновляла непоколебимая важность Тишки и столь же непоколебимое его презрение к окружающим, в том числе и к нему лично. Видел он в этом некую кальку с себя самого, ведь чувство собственного достоинства, это то, что его никогда не покидало, и в самые трудные жизненные моменты. Даже, когда пришлось уволиться из института из-за конфликта с завкафедрой и уйти торговать газетами. Даже тогда, он, Лев Виссарионович из древнего дворянского рода Воронцовых, не опустился до жалоб и оправданий. Гордо бросил, «Вы холоп, и мышление у Вас холопское, честь имею». И ушел. Прямиком на площадь трех вокзалов, где со своим импозантным обликом и гордой осанкой, сумел как-то необычайно быстро занять прочное место среди уличных торговцев и даже собрать какую-никакую, а постоянную клиентуру, людей, которые всецело доверяли его коротким и крайне увесистым вердиктам, относительно очередного номера. Либо небрежное: «Фанера», либо увесистое «Соответствует». «Соответствующее» постоянные клиенты не раздумывая покупали, будучи гордыми чувством причастности к ценному знанию, а «фанеру» оставляли на удел случайных покупателей, коих было все же большинство. Случайных Лев Виссарионович не уважал совершенно, но скрепя сердце терпел. Есть же нужно что-то, вот и приходится терпеть мытарства.

Мытарства впрочем, закончились достаточно быстро. Уже через полгода стояния на площади Льву Виссарионовичу чудесным случаем, сладким млеком из груди судьбы подвернулся удачный человек, редактор одного из многочисленных развлекательных журналов, почти такого же, как и бесконечная череда многих других. Однако характерной чертой этого журнала было то, что в нем, из пафоса ли, из стремления выделиться ли, из личных ли вкусов хозяина, но был специальный раздел, небольшой, в страничку всего, посвященный историческим фактам. Причем больше не официально хвалебным, а всяким загадочным или курьезным. Вроде того, что же такое было в Кунсткамере Петра, чему там быть вовсе не полагалось, или как Александр обманул Наполеона. И прочее в таком духе.

И вот в эту то любопытную рубрику, редактор, человек чрезвычайно занятой, усталый, но не утративший еще до конца в потоках рекламы и желтых новостей, своего ясного орлиного взора, и затащил Льва Виссарионовича в качестве автора, каким-то шестым чувством ощутив, что перед ним не просто настоящий историк (а безработных настоящих историков на улицах в то время было, нужно сказать, не слишком то мало). Но перед ним настоящий историк с чувством вкуса, меры и такта. А это уже совсем другое дело, это уже фрукт редкий, можно сказать единичный экземпляр. Лев Виссарионович невольно расправил плечи, все-таки он не чета тем забитым бумажной работой и указаниями вышестоящих бедолагам, которые видят в истории лишь голые факты и цифры, безропотно отделяя одно от другого, уныло копаясь в работах бесталанных студентов, и не будучи в состоянии хоть когда-нибудь немного воспарить ввысь, ощутить весь блеск и величие своей науки, а также ту тонкую грань, которая отделяет пафос от фарса. И которая неисчислимое количество раз переходилась, как в истории отечественной, так и в истории зарубежной.

И уж его-то Льва Виссарионовича орлиный взор не потускнел с годами, как у приснопамятного редактора, на сегодня пережившего уже пару инфарктов, дай Бог ему здоровья. Не застлался рутиной и работой с дураками и грубиянами, которые даже самый лучший талант могут заставить выгореть и потускнеть. О, нет. Он себя берег, однако берег не ленью или тупой, не выходящей за прописанные границы исполнительностью, а раз и навсегда очерченными самому себе рамками. Гордость и самоконтроль, самоконтроль и гордость, вот два кита, два якоря на которых Лев Виссарионович удержал свой талант, не дал ему ни выгореть от дурной и отупляющей работы, ни потускнеть от однообразия и безделья. О нет. Его орлиный взор стал с годами только острее и даже работу в дрянном (ну будем уж честны сами с собой) журнальчике он сумел повернуть к лучшему для своего интеллектуального развития и для своей будущей книги.

Журнальчик он, разумеется втихую презирал (да и было за что), но свою рубрику искренне полюбил. И относился к ней по-отечески, носился, лялькался, ночами не спал и выдумывал, как бы сделать ее еще лучше, интереснее для читателя. Причем читателя в массе своей такого же дрянного, как и сам журнальчик. Дрянного, конечно в смысле вкуса, не в плане человеческих качеств. Прекрасно понимал Лев Виссарионович, что время нынче тяжелое, денег мало у людей, а работы тяжелой много, на самообразование времени не остается. И не их вина, что не привито им чувство вкуса. Не их. Но не мог себя пересилить, развитое эстетическое чувство постоянно бунтовало в нем, при виде того, какую же дрянь публиковал его журнал на первых страницах, и с каким смаком очень многие эту дрянь проглатывали. Причем неглупые вроде люди, и учителя, и инженеры, и даже полноценные ученые вполне себе попадались среди читателей. Об этом Лев Виссарионович судил вполне уверенно, поскольку социологические выборки о составе читателей журнала видел, одним глазком, случайно проходя. Информация эта зацепила, его, въелась, три ночи потом ворочался в постели, не спал, переваривал ее. И переварил-таки, сделал выводы.

Единственное, что ему оставалось для собственного успокоения – это верить, что все самые ценные и адекватные читатели задерживаются в журнале исключительно его, Льва Виссарионовича усилиями. А значит, его миссия, как историка-просветителя и потомственного дворянина состоит в том, чтобы всячески эти ростки интеллигентности поливать удобрять и поощрять к культурному росту. Чем он и занялся со всем своим упорством и энергией. Платили в журнале не то, чтобы много. Скорее мало, но на жизнь таки хватало, учитывая, что жилье у Льва Виссарионовича было свое, досталось от тетушки покойной. Даже более того, можно сказать два жилья, тетушкина квартира и мамочкина дача, но это к делу не относится. Важно, что можно было полностью отказаться от газет и сосредоточиться на своей рубрике.

Уж как Лев Виссарионович любовно свои статьи готовил. Сначала шел в библиотеку, потом порой и в архив, потом на основе выписок делал научный вариант статьи. Потом, горестно вздыхая, упрощал ее до научно-популярной. А уж потом, начинал дорабатывать стиль и язык. Дорабатывать до того состояния, когда его эстетическое чувство было довольно. И уж когда он до этого состояния свои труды доводил, то после этого начинал драться с редактором с яростью льва за каждую буквицу, за каждый тонко выведенный в тексте оборот и крылатую фразу. Все он чувствовал своим детищем, и когда отрывали это от него, то будто родного ребенка в детский дом отдавал. Может он и преувеличивает, но разве, что самую малость, сказал писатель сам себе, временно выныривая из пучины воспоминаний. Статьи он холил и лелеял, это признавали все, даже те, кто за глаза называл его «беспощадным дьяволом интеллигентности» (добрая половина журнала).

И пускай редактор его поругивал за излишний академизм и неистребимую склонность к высокопарности, даже он признавал, что появление Льва Виссарионовича вдохнуло новую жизнь в увядающую рубрику. Однажды он в порыве откровенности даже сказал: «Знаешь Лев, а ведь даже каждая занюханная прачка и каждый полупьяный грузчик, а все они хотят немножечко почувствовать себя эстетами и аристократами. Немного и ненадолго, но хотят, это щекочет их самолюбие. И ты своим поднебесным пафосом им эту возможность даешь. Что особенно хорошо заметно на фоне остального журнала. Спасибо тебе. От всей души спасибо». Произнеся эту душещипательную речь, он вновь наполнил свою рюмку и надолго замолчал. Лев молчал тоже, поддерживая свою гордость и значительность момента.

Этот разговор впрочем, он отложил на важную полочку в глубине своей памяти и непременно обращался мыслями к нему, когда требовалось самообладание и душевное спокойствие. А тот факт, что вся эта красивая тирада была произнесена за полчаса до того, как редактора вдребезги пьяного увезли с новогоднего корпоратива, Льва Виссарионовича не волновал совершенно. Важно, что он сказал, а не когда и как. И он продолжил шлифовать каждую из следующих статей так, будто собирался подавать ее на Нобелевскую премию по литературе. И даже когда по настоянию редактора в очередной раз приходилось сокращать что-то или заменять ради большего интереса у менее интеллектуальной части читателей, Лев Виссарионович стискивал зубы, но делал это, во многом во имя тех давних слов.

Впрочем, были у него и победы над редактором. Самая главная – это когда на исходе второго года своей работы он сумел выбить согласие на выделение в рамках своей страницы дополнительного подраздела. Отдельно от основного загадочно-интригующего материала, Лев Виссарионович помещал в этот крошечный раздельчик свой личный дайджест современных достижений исторической науки, срез, так сказать, качества. Достижения конечно он отбирал специфическим образом, на основе личных симпатий. И сам раздельчик очень многое говорил о симпатиях автора, будучи больше похожим на кусочек блога, чем на серьезный обзор. Скажем любому дрянному и поверхностному исследованию о Петре Великом было гораздо проще и реальнее попасть в этот дайджест, самой что ни на есть лучшей и до ослепительного алмазного блеска отшлифованной монографии про Сталина, которого Лев Виссарионович откровенно недолюбливал. За вкусовщину ему впрочем, пеняли не раз и не два, тыкали, что раздел у них общеисторический, а не посвященный исключительно имперской эпохе, столь им любимой. Лев Виссарионович стоически отбивался, шел на мелкие уступки, но генеральной линии не менял. Добрых три четверти его материалов были посвящены тому, что произошло в промежуток от первого Петра до последнего Николая. И только одна четвертая всему остальному, и всегда эти статьи были написаны хуже, добросовестно, но без всякого огня. Спокойно и нудно. Как будто советская машинистка напечатала, как шутил сам Лев Виссарионович.

И в какой-то момент редактор отстал, смирился. Было у него по горло других проблем, связанных с журналом и куда более значительных, чем мелкая рубрика. Конкуренция то на рынке выросла сильно, и все труднее было справляться с давлением более крупных и обладающих куда более внушительными бюджетами собратьев. Бултыхался, бултыхался журнальчик, а в какой-то момент не выдержал и всплыл кверху брюхом, обанкротился. И не вина здесь исторического раздела, уж чья угодно, но только не его, подумал Лев Виссарионович с легким внутренним злорадством. Надо было вам голубчики больше качественных материалов делать, а не в грязь скатываться. Впрочем, он быстро себя одернул, с легким чувством вины вспомнив об инфарктах редактора. «А Вас жаль, батенька, жаль» – сказал он вслух – «Но вот твореньице Ваше, на охлос рассчитанное, и не жаль, честно говоря». Тишка самую малость поднял рыжее ухо, оценил, что хозяин в очередной раз сам с собой сотрясает воздух, и, дав отбой тревоге, вновь задремал.

Поводов жалеть о закрытии журнала у Льва Виссарионовича действительно не было. Хотя бы потому, что крах сего малополезного для отечественной цивилизации издания не означал закрытия собственно его рубрики. Права на нее были выкуплены другим, более солидным журналом и теперь он получил не одну, а целых три страницы в свое распоряжение и значительно больше свободы в их наполнении. Да и жалованье, надо признать подняли изрядно. Появилась возможность нет-нет, и шикануть иногда в ресторане, обязательно поблизости от Площади трех вокзалов. А по завершению приятного вечера, фланируя мимо газетчиков мимоходом выдать какую-нибудь из своих коронных фраз. Что-нибудь про труд, интеллект и чувство вкуса, ну и малость приправить латынью. Per aspera ad astra или еще что-нибудь там ввернуть в тему. В плане латыни Лев Виссарионович был довольно предсказуем, и в плане общего направления пафосных высказываний в общем-то тоже. Впрочем, отторжения у газетчиков (многие из которых представляли уже новое молодое поколение) он не вызывал. Скорее притягивал своей оригинальностью и стороны расставались вполне довольные друг другом.

Именно после смены места работы у Льва Виссарионовича и появилась подлинная идея в жизни, идея достойная его таланта и во многом вытекающая из того, что мелкие газетные очерки перестали удовлетворять его творческим масштабам. Хотелось большего, чего-то по-настоящему достойного и монументального, такого, чтобы потомки потом с любовью читали и перечитывали, вдохновенно дискутируя о вторых, третьих и четвертых смыслах, которые великий автор мог вложить в ту или иную фразу. Разумеется, Лев Виссарионович отдавал себе отчет в сложности задачи. Но он ли не готовился, он ли не шлифовал свое мастерство годами ради того, чтобы однажды, после долгих творческих мук выдать свету подлинный бриллиант. Главное, чтобы окружающие сумели сей самоцвет достойно оценить.

И понял он еще одно, не хочется ему бросать все силы на создание блестящего, но скучного для непосвященных исследования, которое будет пылиться на полках библиотек без надежды когда-либо стать известным в народе. Хотелось чего-то такого, что цепляло бы душу каждого русского человека, наполняло бы ее гордостью, не только за героев книги, но и за скромного (тут Лев Виссарионович слегка приосанился) творца сего сверкающего кристалла. И потому-то решил он не уходить в дебри истории, а напротив, сдвинуться от истории к литературе, объединить сухие факты со своим богатым языком и развитым эстетическим чувством. Впрочем, Лев Виссарионович себе честно признавался, что дело не только в этом, а и в том, что историческая литература ему, как творцу куда интереснее простой истории. Хотя бы потому, что есть куда развернуться, показать свои мысли и идеи, даже те, для которых по тем или иным причинам нет достаточной доказательной базы. Одним словом не собирать информацию по крупицам, дотошно вглядываясь в каждую строку подобно муравьишке мелкому, а парить в поднебесье, будто орел небесный.

Дело было в общем-то за малым. Выбрать достойную его внимания тему и вгрызться в нее хорошенько, не отпуская. Рвать и терзать до тех пор, пока не получится тот шедевр, который давно уже нужен миру… Тишка внезапно зашевелился, заскреб лапами по столешнице, едва не сбросив с нее любимую кружку Льва Виссарионовича. «Цыц» – крикнул тот, временно отвлекаясь от важных мыслей в пучины приземленного быта с его извечными проблемами в виде малообразованных соседей, жирных ленивых котов и необычайно шумной молодежи. Тишка лениво приоткрыл один глаз, презрительно глянул на Льва Виссарионовича, но лапами скрести перестал. Достопамятная кружка с изображенным на ней логотипом безвременно увядшего журнала осталась цела, счастливо пережив пограничную стычку с мохнатым злодеем.

Журнал, как уже говорилось, Лев Виссарионович всецело презирал, но вот кружку ценил. Во-первых, потому, что она была на удивление причудливой и пафосной формы, напоминая то ли античный храм, то ли ренессансный дворец (на удивление наняли не вчерашнего студентика, а нормального дизайнера, в кои-то веки), соответствуя его развитому эстетическому чувству. А, во-вторых, он, как всякий подлинный историк был крайне чувствителен ко всему тленному и бренному, тому, что ушло навсегда. Журнал исчез и никогда не возродится, навсегда прошла и целая эпоха из жизни Льва Виссарионовича, эпоха смешная, суетная, но все же имевшая и свою ценность, и свое очарование. А значит, она нуждалась и в памятниках, которые ее увековечат. И эта громадная, не очень-то удобная, но уникальная кружка и была таким памятником. Уничтожь ее зловредный кот и другой ему уже не найти, никто ее такую не выпустит, все шаблоны давно уничтожены, сейчас иные вещи в моде. Чужды стали люди монументальности и развитой эстетике, увы. Перелетают только себе как мотыльки от одного бумажного кофейного стаканчика к другому, вот и все их чувство прекрасного. Впрочем, даже представив на минутку, что можно будет где-то найти полную копию кружки, это все равно будет не то. Не та подлинная истинная кружка, свидетельница множества творческих раздумий и метаний. Жалкая копия и точка.

После спасения кружки Лев Виссарионович вновь обратился мыслями к роману. Так или иначе, а решил он написать именно исторический роман. Не псевдоисторический, а полноценный, с упоминанием ценных архивных документов и прочего, чтобы и специалиста было чем зацепить. Но, чтобы и простой любитель литературы, далекий от истории, мог найти в данном произведении чисто эстетическое удовольствие, посмаковать его, как дорогое вино. И, кроме того (Лев Виссарионович был реалистом и понимал, чего сегодня хотят люди от литературы) в сей благородный напиток следует добавить пряностей, подогреть его, придать так, сказать перчинки. То есть нужен огонь, пафос и необычные повороты сюжета, все то, что обычно понимают под словом «приключения».

И вот с форматом «приключений» у Льва Виссарионовича ладилось плохо. Внутренне он был слишком далек от всего этого, и по образу жизни и по характеру своему. И понимал это, отдавал полный отчет. Но будучи дворянином, сдаваться отнюдь не собирался. В конце концов, сэр Вальтер Скотт тоже был кабинетным ученым, никуда толком не ездил, жизнь искателя приключений не вел, а какие исторические романы отгрохал, молодежь до сих пор зачитывается. Значит и он сможет. Нельзя же русскому дворянину быть хуже английского, смех какой-то, он должен быть лучше, лучше во всем, и точка.

Скотта Лев Виссарионович, разумеется, уважал (пусть и с легким налетом своей принципиальной неприязни к жителям Туманного Альбиона) но собственно сюжетной опорой и ориентиром для его будущего творения был все-таки не он. Имелся конкретный образчик, на который стоило ориентироваться, кое-что разумеется необходимо было улучшить, но в целом, в целом, Лев Виссарионович весьма уважал это произведение. Разумеется, это «Петр Первый» Алексея Толстого. Вот такой вот забавный казус, нося имя одного из общепризнанно величайших русских писателей, Лев Виссарионович гораздо больше уважал и ценил не титана XIX века, а его советского тезку. «Советского» в кавычках разумеется, ведь само собой очевидно, что и воспитание, и образование, и развитие писательского таланта, и первые творения – все это создала в Алексее Толстом Российская Империя. И пусть «Петр Первый» был написан уже в 1930-е годы, весь фундамент под него создавался гораздо раньше. Это Лев Виссарионович твердил себе неустанно и сам почти верил, что так и было.

Конечно, было в романе немало и недочетов, прежде всего в том, что касалось избыточного внимания к разным мелким бытовым мелочам. Вместо пафоса и развитой эстетики Толстой нередко уходил в описание весьма неприглядных и вовсе необязательных картин, твердил себе Лев Виссарионович, а можно было сделать произведение более торжественным, величественным. Причем автор «Петра Первого» все это тоже умел и делал, но как будто по настроению, захотел – вписал большую и пафосную сцену о стрелецком бунте. Захотел, отвлекся на малозначительные подробности из жизни несущественных для эпохи лиц. Впрочем, отдавая должное Толстому, Лев Виссарионович валил большую часть недочетов романа на Сталина, дескать, давил, заставлял, навязывал. Опять же вся эта вечная любовь большевиков к малому человеку, к так называемым «угнетенным». Готовы во всяком мусоре сверкающий бисер искать. И находят, даже когда там нет его, в природе просто нет. Но это тоже мелочи, уж на него-то, на Льва Виссарионовича Воронцова, давить никто не будет. Все в романе будет написано так, как он сам пожелает и никак иначе.

Однако касательно основного сюжета романа была у Льва Виссарионовича большая и неразрешимая проблема, что же именно взять в центр повествования. Хотелось, очень хотелось создать что-то такое, что стало бы органичным и гармоничным продолжением толстовского романа. Но так, чтобы не вторично это все смотрелось, как калька с Толстого, простой и банальный сиквел, как любит говорить нынешняя дурная молодежь, а что-то принципиально иное и поднимающее роман самого Толстого на новый уровень. Чтобы не Толстой вытягивал его Воронцова роман, а напротив, он, Воронцов своим творением как бы испускал лучи отраженного света на произведение Толстого.

Потому то, Лев Виссарионович и не хотел продолжать повествование с того момента, на котором закончил его великий предшественник. Хотелось оставить некую смысловую паузу, водораздел, а потом уже резко и эффектно ворваться в сознание читателя со своим грандиозным трудом, одновременно и продолжающим и в некотором роде возвышающимся над произведением Толстого. Хотелось громче, ярче, эффектнее и одновременно утонченнее и сложнее в смысловом плане, чем базовое произведение. И естественно, возникал вопрос, о чем же писать. Первое, что всякому приходит на ум – разумеется, великая Полтавская баталия. Но именно потому, что она первой вспоминается – она и не подходит. Не хочется быть очевидным, а главное вторичным. Вторичность вообще была главным страхом Льва Виссарионовича, как литератора. Всю жизнь он упорно и ревностно охранял собственное достоинство и собственное «Я» от чужих посягательств. Даже в тех случаях, когда это было тяжело и невыгодно, он все равно сохранял свободу слова и мыслей, оставаясь эдаким соколом в толпе голубей. И чрезвычайно глупо и странно было бы отойти от этого принципа в литературе, области, где никто на него не давил, где он свободный и самовластный хозяин своей мысли и духу, несокрушимый рыцарь слова.

Лев Виссарионович невольно закряхтел, поудобнее сдвигаясь в кресле, у него опять затекла спина. Несокрушимый рыцарь слова с годами становился все более хрупким и капризным во всем, что касалось быта. Кресло у него было специальное, ортопедическое, поддерживающее спину в правильном положении, для занавесок каждый час предусматривалось строго определенное смещение, с тем, чтобы поддерживать определенный уровень освещения. И поддержание этих нюансов требовало от него постоянного внимания и определенных трудозатрат. Вот и сейчас, пришло время опять двигать занавески, коварное солнце уже сдвинулось, вслед за ним, абсолютно незаметно и органично, как будто сам собой сдвинулся мохнатый барометр упитанной Тишкиной рыжей тушки. А он, за воспоминаниями опять увлекся, замечтался, как молодой хомяк среди пшеничного поля, и освещение на дачной веранде опять сбилось. Так вся атмосфера творческая собьется. Лев Виссарионович с обреченным видом стал сдвигать шторки, оборудованные специальным механизмом, чтобы можно было быстро и точно подвигать их на четко выверенное расстояние находясь при этом внизу. Он удовлетворенно оглядел шторки, с легким негодованием – бесстыдно наслаждающегося жизнью Тишку, и с откровенной неприязнью – птиц в саду, продолжающих галдеть, несмотря на то, что хорошенько размявшееся утро уже начинало задумываться как ему превратиться в солнечный майский день.

Одним словом все радовались жизни и весне. И мелкие пернатые демоны, и большой мохнатый вымогатель, и даже соседские малолетние грабители. А вот он Лев Виссарионович Воронцов радоваться весне не смел. Он должен был наконец раз и навсегда определиться с темой и начать писать. Сейчас или никогда. Пути назад нет. Ведь главное начать, а первые строки – они самые важные, это известно всякому автору. Они задают направление мысли, полет фантазии и поэтому очень важно написать их правильно. Иначе даже захочешь отделаться от заложенного смысла – не отделаешься. Хоть ты трижды все сотри и даже пересоздай все файлы. Лев Виссарионович был суеверен, как всякий истинный творец. Он не очень любил себе в этом признаваться, предпочитая различные ярлыки, вроде «вмешательства Высших сил» или «взаимодействия высокоэнергетических аур», но сути это не меняло. Всякое действие помимо базового и основного смысла, несет в себе и возвышенное символическое значение, которое рано или поздно отразится и на реальной жизни, он твердо в это верил.

Именно поэтому, в целом вполне сносно владея компьютером (жизнь и не такому научит) первую главу он твердо решил запечатлеть в своей записной книжке, твердо веря, что зачин надо делать именно так, как делали великие писатели. А уж потом, как пойдет, там можно и печатать начать, когда сверкающие рельсы сюжета уже сами понесут его в сияющее ослепительным литературным успехом будущее. Поэтому пока только записная книжка (роскошная, надо признать, с переплетом из натуральной кожи) и только перьевая ручка (надо сказать жутко неудобная, еще ничего не написав, он уже поставил кляксу на столешницу).

И-и-так. Нужно что-то в меру необычное, эдакое романтичное, по-настоящему приключенческое, связанное с Петром и при этом неизбитое. Последнее просто категорически важно. Вообще понимание романтичности и приключений у Льва Виссарионовича было довольно своеобразным. Понятие романтики он теснейшим образом связывал с необычностью географии, людей и архитектуры, романтика в обыденных декорациях, была по его глубокому убеждению невозможна. Здесь, солидный и начитанный Лев Виссарионович отчетливо напоминал школьника, который зачитывается рассказами про индейцев-могикан, но при этом откровенно дремлет на уроках. Скучно же.

Вот и Льву Виссарионовичу было скучно читать и писать про тупых и ленивых отпрысков боярских родов, с которыми столько бился Петр, как скучно и писать про еще более ограниченных крестьян. Хотелось чего-то более возвышенного и оригинального. А по этому, достаточно своеобразному критерию, в общем-то, и вариантов было немного. Особенно учитывая, что Полтаву Пушкин уже описал, а соперничать с Пушкиным гордому дворянину Воронцову не хотелось вовсе. И уж тем более, слышать хоть от кого-либо обвинения в том, что та или иная сцена скопирована с пушкинской Полтавы. А ведь даже, если ни единого словечка ни сдерешь, все до последней запятой выдумаешь сам – завистники найдутся обязательно. В этом Лев Виссарионович был вполне уверен, уж жизнь то научила, на какие хитрости и подлости могут пойти люди из банальной зависти.

Одним словом Полтава отметалась окончательно и бесповоротно, тем более, что украинская степная романтика все-таки недостаточно героична и романтична на взыскательный вкус истинного ценителя. Всего лишь умеренный климат и всего лишь исконные славянские территории. А истинному историко-приключенческому роману нужны либо промозглые ветра Севера, либо испепеляющее солнце Юга. Мысли законопослушного литератора Воронцова запрыгали между закутанными в окровавленные медвежью шкуры берсерками, воющими под светом северного сияния и разящими кривыми клинками ассасинов, закутанных в шелестящий шелк и пропахших наркотическими снадобьями. Он с некоторым усилием отбросил эти слишком уж яркие видения и вернулся к своей теме – к Петру. Петр, при всем его величии до Святой Земли так и не добрался, да и в войне со Швецией основные его свершения были отнюдь не в Скандинавии. И хотя кое-что интересное в конце Северной войны все-таки было, но немного не хватало масштабности и эпичности, если не брать морские сражения. А море Лев Виссарионович тоже не очень любил, оно ассоциировалось у него с неприятными событиями детства, когда он чуть не утонул в пруду, из-за шутки старших товарищей. При любых мыслях о море весь романтический настрой у него просто сдувало как шапочку с одуванчика. А настрой, как ни крути важен. Об этом уже говорилось.

Часы гулко пробили одиннадцать. Лев Виссарионович хмуро посмотрел на абсолютно чистый лист записной книжки, лежащей перед ним. Он сидит здесь уже больше трех часов, но фактически только двигает занавески, ругается с котом и предается воспоминаниям. Собственно же творческий результат абсолютно нулевой. Хорошо хоть не отрицательный, с таким окружением и то, что знал, забудешь. Потомственный интеллектуал Воронцов недовольно покосился на потомственного прожигателя жизни Тишку. Тишка (который вообще-то Патриарх Тихон, но только для избранных и только в особые моменты), как будто почувствовал его взгляд и внезапно рывком приподнялся со столешницы. Видимо солнце начало слишком уж сильно припекать, да и образ холодных сливок в этот самый момент внезапно всплыл в развращенной негой кошачьей памяти. Одним словом резко взбодрившийся Тишка требовательно и деловито глядел на Льва Виссарионовича, молчаливо ожидая того, что положено ему по праву. По праву мохнатого вымогателя.

Лев Виссарионович грандиозным усилием своей тренированной воли сдержался от ругательств и обвинений в сторону всех тех темных сил, которые мешают реализации истинного призвания всех историков и литераторов. Он лишь присвистнул сквозь зубы и взмолился всем семи музам, чтобы они дали ему хотя бы чуточку вдохновения и сил, чтобы пережить все это безумие.

Сходив за бутылочкой, он аккуратно налил сливки в мисочку и воззрился на Тишку. Оба гордо молчали и не двигались. Оба ждали. Человек смотрел на зверя, зверь делал вид, что не смотрит на человека. И в очередной раз Лев Виссарионович сдался первым. Ибо Тишка никуда не спешил, а ему нужно было работать, как ни крути. «Иди уже, вымогатель, кис-кис» – устало сказал он. Тишка выждал еще три секунды, поднял пушистый рыжий хвост, как флаг победителя, и размеренной поступью главы львиного прайда прошествовал к своей мисочке. Лев Виссарионович смотрел на него устало, но и с некоторой гордостью, как на любимого, но порой доставляющего слишком уж много проблем сына.

Снова плюхнувшись в кресло, гениальный писатель Воронцов решительно поднял свое стальное перо, решив начертать хотя бы название, которое неминуемо должно было начинаться с благородного имени Петра. Однако перо царапнуло по бумаге, оставив царапину и не более того. Чернила успели высохнуть. Лев Виссарионович сердито заправил вновь заправил ручку чернилами и в порыве внезапного вдохновения начертал «Петр и Прут». Удовлетворенно поглядел, а ведь название удачное. В меру двусмысленно-загадочное, при этом дающее отсылку к конкретным событиям и одновременно к труду Алексея Толстого. И, что важно, вполне громкое и звучное. Словом, как ни крути, удачное.

А это значит, что начало положено и с темой он определился окончательно. В сущности, история с Прутским походом давно привлекала внимание историка-романтика Воронцова, но постоянно срабатывал триггер о том, что это поражение. А ведь люди в большинстве не любят читать про поражения, победы куда увлекательнее. Но у Прутского похода есть и существенные преимущества для превращения в сюжет романа, пусть и неочевидные для обывателя, каковым он сам к счастью не является. Лев Виссарионович начал методично загибать пальцы. Во-первых, про Карла XII и шведов всем уже просто уши прожужжали, все новое по этой теме будет так или иначе сравниваться со старым и придирчиво рассматриваться на предмет вторичности. А вторичность, это определенно не наш путь. Это путь посредственностей и только.

Свободный от посредственности дворянин Воронцов покосился на своего не менее свободного питомца, самозабвенно уплетающего сливки и продолжил. Во-вторых, пусть у нас и есть неудачное стратегическое планирование, но, несомненно героическое поведение, и упорная борьба с превосходящим врагом. Причем мужество и героизм проявляла вся армия, от последнего солдата до самого Петра, самозабвенно рисковавшего жизнью в попытках выпутаться из тяжелейшего положения. А значит Прутский поход это тоже слава русского оружия, каким бы не был итоговый результат. И он заслуживает своего увековечивания в литературе. Лев Виссарионович чуть передыхнул и продолжил. В-третьих, (тут он самодовольно улыбнулся) рассмотрение таких спорных и сложных исторических ситуаций воспитывает в людях разум, критическое мышление, а порой и эстетическое чувство. Наконец, в-четвертых, не надо забывать, что Прутский поход при всех своих недостатках ознаменовался великой удачей русской дипломатии, которая в значительной степени нивелировала последствия неудачного стратегического планирования и предотвратила полную катастрофу, а именно смерть или пленение царя, что могло отбросить Россию далеко назад. И дипломатические переговоры в той ситуации – это отдельная история, детективная и невероятно увлекательная. А многое в ней до сих пор осталось неясным, предлагая значительный простор для фантазии умелого литератора, к каковым Лев Виссарионович, безусловно, относил и себя. Тут никаких сомнений быть не могло.

Одним словом жребий брошен, Рубикон перейден. Осталось теперь придумать, с чего начать всю историю так, чтобы она по-настоящему будоражила читателя, возбуждала в нем азарт и чувство романтики. Лев Виссарионович задумался и рассеянно оглянулся вокруг, ломая голову, что же задаст правильный тон повествованию. Может начать со споров в янычарском лагере, с картины, как самые безжалостные из турецких бойцов, ломая с голов белые войлочные колпаки, внезапно сходились друг с другом в яростной схватке, отстаивая перед начальством и товарищами собственный статус и вольности. Один из лучших знатоков военной истории (как он сам считал) живо представил всю эту картину – скрежетали клинки, гортанно кричали османские офицеры, пытаясь остановить кровопролитие. Но янычары не останавливались, рубились насмерть, толпа на толпу, и каждый считал, что справедливость именно на его стороне. А в это время с русской стороны бухают пушки и раздаются бравые возгласы. Лев Виссарионович мечтательно прищурил глаза. Было что-то яркое в этой картине, что-то такое, притягивающее и пробуждающее в груди некое томящее чувство. Именно это ощущение он понимал под романтикой.

Рука уже практически сама потянулась к перу, с тем, чтобы начать расписывать всю эту пеструю и весьма завлекательную картину, как вдруг внезапная мысль остановила его. Все-таки книга о Петре должна носить патриотический характер, ведь именно Петр вытащил Россию из всей той затхлости, в которой она пребывала практически веками (Лев Виссарионович был ярко выраженным западником в плане оценки петровских преобразований). А начиная с мусульманского эпизода, несмотря на всю его яркость, он как бы автоматически бросает мяч противной стороне. Будто бы выступает с позиции турок, архаичных, жестоких и испорченных разными отвратительными и полудикими обычаями. А ведь он дворянин, а не сотник янычарского полка, как-никак.

Лев Виссарионович грустно отложил свое многострадальное перо. Нет, так все-таки не пойдет. Сценка яркая и безусловно займет свое место в книге, но не в начале. Стоит отложить ее в особый уголок памяти, хорошенько отшлифовать все подробности и потом уже вставлять внутрь романа. А пока надо придумать что-то именно для старта, что-то не менее будоражащее и яркое, но более связанное именно со славой русского оружия и величием русской армии в этом походе. Янычары, безусловно, найдут свое место в книге, и пафосу в их описаниях место тоже найдется. Но не так, чтобы они сразу забирали на себя все внимание читателей. А чтобы лишь оттеняли бравых петровских солдат, добавляли экзотики и градуса противостоянию. Словом, чтобы выступали достойным противником, ярким и внушающим уважение, но не более. Янычары должны оставаться янычарами, злыми и опасными. Для каждого героя должен быть свой антигерой, в этом незыблемый закон жанра.

У нас ведь не просто историко-приключенческий роман, у нас полноценная сага, которая должна завораживать до глубины души. А значит, значит, должен быть один из потенциально отрицательных героев, который раскаивается и переходит на сторону положительных. И на роль такого героя лучше всего подходит какой-нибудь из янычар, который разочаровался в османах, и решил перейти на сторону Петра. Можно добавить сюда и какую-нибудь красивую любовную линию, например с молдаванкой, которой при этом родственники не разрешают. Фантазия одинокого холостяка Воронцова опять разыгралась при мыслях обо всех тех романтических перипетиях, которые возможно вставить в сюжет без ущерба для главной, петровской линии. Ведь в этом и состоит прелесть исторического романа, ты имеешь твердую генеральную линию, подтвержденную документами и при этом простор для линий второстепенных. Есть тебе место для твердого исторического исследования, для кропотливой научной работы. И есть при этом и полноценная возможность полностью реализовать свою фантазию, свой творческий потенциал, свое эстетическое чувство (на эстетическом чувстве у Льва Виссарионовича был пунктик, он это знал и ничего не мог с этим поделать, да, в общем-то и не хотел).

Одним словом, еще кое-какой важный фрагментик литературной мозаики встал на свое место. Лев Виссарионович даже привстал от возбуждения и слегка потер свои ручки одна об другую, тем самым неуловимо напоминая какого-то мультяшного злодея. Сам он, правда не отдавал себе в этом отчета, а сказать было некому. Тишку подобные малозначительные подробности не интересовали, вдоволь осуществив все необходимые мероприятия со своей заветной мисочкой, кот вновь блаженно задремал. Правда, теперь уже не на солнце, которое разошлось не на шутку, а в приятном тенечке, на старом, но крайне уютном пледе. Тем временем его хозяин начал расхаживать по веранде, представляя себе все более яркие картины того, как может переплетаться военная история с любовной драмой. Воображение Льва Виссарионовича разыгрывалось все более, отчетливо сдвигаясь в сторону того, что обычно называется мыльной оперой в ее самом ярком и пафосном латиноамериканском варианте.

Одним словом, серьезный исторический роман как то незаметно для его создателя, но вполне отчетливо сдвигался в сторону легкого мелодраматического чтива. Единственным, что его отделяло от классических сюжетов сериалов, было разве что отсутствие выраженного криминального компонента, который в подобном жанре является обыденностью. Впрочем, эту грань внезапно разыгравшееся воображение Льва Виссарионовича тоже было готово перейти. Даже не перейти, а с ходу перескочить лихим кавалерийским наскоком. Как янычар, который похищает любимую девушку от родителей. Пусть и с ее согласия, но по законам того времени, без родительского согласия это очевидное преступление. Приверженец традиционных ценностей и прочного семейного очага Воронцов в этот момент как-то не задумывался о подобных мелочах. Ведь главное – его подхватил поток писательской фантазии, мощная волна вдохновения. Видимо музы вняли его мольбе и спустились с Олимпа. Причем такое ощущение, что не одна или две, а сразу все семь. И каждая предлагает ему какую-то свою идею, и из них одна безумнее другой.

В голове Льва Виссарионовича началось уже какое-то истинное колоброжение безумных идей, начиная от еврейских торговцев, которые на самом деле являются агентами австрийского императорского двора, и, заканчивая веселыми девицами, которые, да простит его Провидение, на самом деле являются проводницами интересов неких тоталитарных сект. Словом, интеллектуальные процессы шли полным ходом, однако все больше трансформировались из собственно интеллектуальных в сторону сюрреалистически-творческих. Жанр произведения менялся все быстрее и неотвратимее.

Неизвестно, к чему бы все это привело, как вдруг Лев Виссарионович внезапно опомнился, ведь он же не выпил вовремя свои таблетки. А сердце уже и так колотится, как буйнопомешанное. А это никуда не годится. Ведь если творец себя угробит, устроив себе внеплановый передоз адреналина. То пострадает не только он сам, но и другие люди, которые не досчитаются столь ценного и важного для мировой культуры произведения, которым определенно обещается стать его будущий роман. Мысли о потенциально загубленном таланте и о подпорченном здоровье несколько охладили полет фантазии новоявленного адаптатора мексиканской картины мира на реалии поздней Османской империи. Стройные ряды янычар в белых колпаках, внезапно сменились другими белоколпачниками, куда менее романтичными и более пугающими (Лев Виссарионович все же не жил в Молдавии и Валахии того времени, а значит и не ощущал того ужаса, который всем внушала страшная янычарская пехота). Умелый творец-литератор, нахмурился, думать о врачах ему, как и всякому человеку его возраста, отчаянно не хотелось. А чтобы не думать о них – необходимо тщательно выполнять все предписания, и в частности пить таблетки. Не хочешь встречаться с «дьяволом» в белом халате – будь добр, своевременно приноси ему свою жертву, приобщайся так сказать к его. Не хочешь – значит будь готов к личной встрече. Так или никак. Последние годы жизни отчетливо его этому научили.

И Лев Виссарионович, чертыхаясь, полез за таблетками. Проглотил их, не разжевывая и потом только спохватился, что безбрежная дорога фантазии завела его слишком уж далеко. Ведь действительно, они же не в Мексике и не про Мексику дело идет. Да и обстановка с воспитанием в янычарских казармах была такая, что тайно встречаться – это еще куда ни шло, но тайно повенчаться, тем более с христианкой – история не то чтобы совсем фантастическая, но таки сильно приближенная к оной. А значит место, да и вообще целесообразность существования данного сюжета в романе следовало хорошенько обдумать. Иначе, уйдя от чрезмерной советско-бытовой описательности жизни «грубиянов и тупого хамья» (как любил называть крестьянство Лев Виссарионович) легко упасть в другую крайность излишнюю слащавость и сентиментальность дамского романа, века эдак восемнадцатого. Подобного для своего грандиозного творения дворянин Воронцов хотел даже меньше, чем обвинений в подражательстве Толстому. Тот, в конце концов, не дамские романы писал, а серьезную прозу.

Растерянно помахивая головой, гениальный историк и по совместительству великий литератор пил большими глотками воду, слушал свое неохотно успокаивающееся сердце и с изрядно потускневшим энтузиазмом размышлял, в какую же все-таки сторону ему повернуть роман. При этом в записной книжке по-прежнему красовалось лишь лихо выведенное заглавие и ничего более. Маловато, явно маловато. Тем более, что Лев Виссарионович отчетливо ощущал, что таких ярких порывов вдохновения как сегодня у него не будет еще долго. А значит, просто позарез необходимо конвертировать недавние буйные фантазии во что-то более степенное, такое, что не стыдно доверить бумаге.

Но с кого же в таком случае начать? Может быть с самого Петра, с того, как он командовал походом, насколько распорядителен был? Ход неплохой, но тогда придется сходу погружать читателя в допущенные царем ошибки, задавать книге негативный тон. Да и начав с великих, читателю потом уже неинтересно опускаться до малых сих. Нет, такой путь не позволит правильно оттенить все художественные достоинства книги. Да и сложная история взаимоотношений Петра и Екатерины требует постепенного в нее погружения.

Есть другой вариант, тоже интересный. Начать с истории молдаван и валахов, как христиан страдавших от гнета османов. Здесь можно создать много бытовых моментов интересных, удивить читателя незнакомым бытом, обычаями и прочей экзотикой. Хорошо поданная и интересно объясненная экзотика всегда привлекает, это факт. Но с другой стороны, резко окунув читателя в столь чуждый ему и во многом непонятный мир, можно слишком уж увлечься экзотикой и сам не заметишь, как перейдешь от монументального исторического романа к смеси советской сельской хроники и все того же мексиканского сериала, но только в более дешевых и менее эстетичных декорациях. Да и погружение все же нужно осуществлять постепенно, так чтобы экзотика будоражила воображение, но не подавляла основную историческую канву (как истый эстет Лев Виссарионович очень следил за балансом между разными стилями и тем, чтобы их смешение не превращало произведение в вульгарный эклектический компот). Словом данный зачин пока полностью не отбрасывался, но уходил в запасники.

Необходим был иной вариант и он, в общем-то, напрашивался сам собой. Рассмотрение похода с точки зрения русской армии. Причем следуя иерархическому принципу, но в обратном порядке. Логично же? Логично. Как истый имперец и патриот, но при этом с демократической просвещенной жилкой. Он первыми покажет простонародье, а последними – высшую знать. Необходимо плавно поднимать читателя от солдатского быта к офицерскому, потом от генералов. Тогда он ощутит все величие петровской армии, весь ее бодрый дух. И одновременно поймет то, какие тяжелейшие трудности пришлось пройти победителям блестящей шведской армии, в этих забытых Богом краях.

А там уж, можно будет развернуться, показать одновременно и весь контраст и глубинное сходство между потрепанной солдатской палаткой и роскошным шатром царя. Показать, что хотя снабжение у них и было разным, но от иссушающей жары страдали все. Как и рисковали все. Банальность, конечно, с одной стороны. А с другой – главное лишь правильно вплести во всю эту историю местный колорит и дело пойдет. Светоч российской исторической науки набрался уверенности и вывел «Вчерашний рекрут Алексашка Воронцов уныло потряс свою флягу и не услышал ни всплеска, посудина была пуста…». Написал и вновь незаметно погрузился в размышления, перед глазами встали всем известные кадры из «Белого солнца пустыни». Казалось бы причем здесь оккупированная турками Валахия и уже советская Средняя Азия добрых двести лет спустя. Но вот как то навеяло. И что тут поделаешь. Солнце оно такое, сожжет кого и когда угодно, если конечно не принять решительных и экстренных мер.

С этими мыслями Лев Виссарионович аккуратно закрыл записную книжку с одним неоконченным предложением и направился в дом. Веранда откровенно раскалилась, находиться внутри нее стало совсем некомфортно. Впрочем, у Тишки были свои резоны и свои температурные границы. Испив холодных сливок и улегшись в тени, он вполне себе сладко дремал, не обращая ни на что внимания. Птицы, однако, смолкли, их тоже доконала жара. «Ну что же, хоть кое-какие изменения к лучшему» – недовольно буркнул Лев Виссарионович, окончательно сваливаясь в достаточно привычную для него хандру. Весь порыв вдохновения оказался потрачен зря на какое-то дурное подражание мексиканскому кинематографу, причем в его не самой лучшей, а скорее самой банальной части. Выражение лица великого писателя приняло вид сморщенного лимона, когда он сопоставил сей безрадостный вывод с другой, не менее важной информацией.

Завтра приезжает племянник, Саша. Не то, чтобы сильно любимый или наоборот чересчур уж ненавидимый. Скорее одинокий и скучающий дядя испытывал к юному племяннику легкую покровительственную симпатию, смешанную одновременно и с опаской. Поскольку Саша имел неприятное качество всячески своего степенного дядюшку тормошить, вовлекать в те или иные истории. Не то, чтобы подобные приключения так уж часто имели негативный конец, вовсе нет. Но они почти всегда были утомительными. Навроде той истории, когда им пришлось добрых два десятка километров идти по рельсам за последней ушедшей электричкой, все потому, что племянник задержался после культурного мероприятия. А в итоге Лев Виссарионович шел, едва волоча ноги и тихо ненавидя все культурные мероприятия и всех племянников. Лишь одна только гордость не давала ему остановиться и просто упасть от изнеможения. Саша же все это время весело щебетал и шел чуть ли не вприпрыжку. После этого эпизода любящий дядя не выходил из дома неделю. Саша впрочем, тоже, видимо из солидарности. И ничуть не унывая, устраивал то поразительные по своему накалу игрища с Тишкой и Элеонорой. То грандиозные архитектурно-инфраструктурные проекты по реконструкции изрядно уставшего дачного хозяйства, которым старший Воронцов не занимался принципиально. Дача – это малая усадьба, и не более. Значит в ней должно расти лишь то, что способно расти само. Так и только так. Верный своему принципу, он даже зелень покупал на рынке.

У Саши же подход был принципиально другим. Отлично зная, что нечто привередливое сажать здесь нельзя, все равно засохнет – он сосредоточился на деревьях и кустах. А предметами его особого интереса были вишня и малина. Самые, как он выражался «сладко-сочные». Причем абсолютная непоседливость Саши за пределами дачи, никак не мешала его умению абсолютно сосредоточенно и практически неутомимо обихаживать своих зеленых питомцев почти всю ту часть светового дня, которую он по тем или иным причинам проводил дома. И все это умножалось на его неиссякаемый позитивизм. После той истории с электричкой он дважды извинился, а потом абсолютно спокойно и с каждодневной веселой улыбкой продолжил свое времяпровождение в стенах дачи, ожидая пока Лев Виссарионович остынет и наберется сил. И ни разу никуда не отлучился, кроме необходимых походов в магазин, несмотря на всю свою любовь к прогулкам.

И спустя неделю сердитый и неприступный дядя сдался, поняв что, выдерживая обиду далее, он выглядит, по меньшей мере, глупо. А уж перед родным племянником так ему выглядеть не хотелось точно. Хотелось раскрыть свою сущность всезнающего и горделивого наставника, а значит, приходилось идти на жертвы и страдать. Причем в ходе Сашиных сомнительных прогулок почти всегда наставником оказывался именно племянник, показывающий, как лучше протиснуться через щель в заборе или откуда вид на ту или иную достопримечательность самый лучший. Но это все малозначительные нюансы, в этом Лев Виссарионович был искренне убежден. Он подавал племяннику правильный семейственный пример благородного отношения старшего в роду к младшему и вот это то только и было важным.

И вот теперь младший мужской отпрыск в их довольно таки оскудевшем роду, приезжает к старшему и уже абсолютно наверняка, ничего толкового написать не даст. Все эти внезапные порывы энергии – настоящая жуть, если задуматься. Никогда не знаешь, в какую историю вляпаешься и какая часть тела там пострадает. Хорошо еще если только ноги и мозоли на них, как в тот раз. Или там руки, расцарапанные в походе за ежевикой. Тяжело тоже, конечно. Но собрав в кулак стальную волю – пережить все же можно. А ежели голова? Скажем, хороший такой советского образца увесистый кирпичик прилетит однажды в самую ценную часть тела Льва Виссарионовича. Что тогда? И ведь не только он пострадает, а и все человечество, что и есть самое печальное в этой истории. А что их с племянником похождения однажды могут закончиться именно так, храбрый первооткрыватель Воронцов отнюдь не исключал. Мало ли старых водонапорных башен, заброшенных промышленных зданий и иных, чудесных для племянника и жутких для него объектов…

А значит, книга откладывается, причем очень надолго. Ибо к отъезду племянника силы Льва Виссарионовича очевидно будут высосаны до самого донышка и нужно будет потом еще столько же времени восстанавливаться. А потом. А потом будет ли вообще вдохновение – это большой вопрос. На который напрашивается скорее отрицательный ответ. Музы обидятся на такое невнимание и отвернутся. И напишет он вместо гениального, цепляющего до самых потаенных сердечных закоулков текста какую-то унылую сухую тягомотину, которую смогут читать только специалисты и никто более. Тоска, одним словом. Если бы Лев Виссарионович пил, то в такой ситуации он бы обязательно употребил бы, чтобы зеленый змий чуть его успокоил и отвратил разум историка от неминуемых бед, его ожидающих.

Но, увы, от винопития он отказался еще в молодости. Дал сгоряча слово и держал его до сих пор. Упорство всегда было его сильной стороной. Хотя как хотелось порой. Да и сейчас тянет к коварному зелью, чего уж скрывать. Но он победит эту мелочную страсть, он мужчина и воин, в конце концов. А значит ему достаточно просто ароматного травяного чая и капельки валерьянки. «Недруги могут сказать, что от таких мощных эфирно-масляных комбинаций тоже бывает зависимость и привыкание, но они ничего не понимают» – с самую малость улучшившимся настроением, подумал Лев Виссарионович, аккуратно нацеживая раз и навсегда определенную дозу своего чудо-снадобья. Мрачно-серый мир приобрел малую толику красок, достаточную для того, чтобы вместо непродуктивных стенаний сосредоточиться на делах. Утомительных, но необходимых.

Значит… Подарки купим уже вместе с племянником, он такой подход уважает куда больше, поскольку все время ему требуются очень странные вещи. От каких-то коллекционных картонок с аляпистыми рисунками до всяких странных подписок, но не на благородные журналы, а на всяческую интернетную ерунду. Но да ладно, пусть дурью мается, возраст такой. Но вот угощение – с угощением подкачать нельзя. Дело даже не в племяннике. А в принципах. Широкая душа и гостеприимство. Это очень по-дворянски, мы же не жадные смерды в конце концов.

Лев Виссарионович внезапно резко начал суетиться, подрастеряв почти всю свою значительность и важность. Он прикинул, что рынку осталось работать в лучшем случае час. А настоящие лакомства для приема гостей уважающий себя человек покупает только на рынке. Потому что в ТЦ один обман, красивые этикетки и ничего больше. Словом, нужно доставать с полки свою знаменитую гусарскую бодрость и вершить большие дела. День резко перешел из томительной раздумчивой фазы в фазу хаоса, пока еще контролируемого, но на грани.

Однако все было не зря. На момент приезда Сашеньки парадная посуда с особенной вологодской росписью блестела свежестью и будто хвасталась грудами персиков, винограда и красавцем ананасом, вызревшим до идеальной, медовой спелости. В понимании Льва Виссарионовича вне зависимости от времени года именно персики и ананас придавали столу особую аристократичность, почему, он и сам не знал, но так уж повелось у них. Ну и конечно груды свежайшей выпечки, пряники, слойки, какие-то причудливые ватрушки и прочее. С начинками на любой вкус. Это уже не то что аристократично, сколько просто по-русски. Национальное гостеприимство.

Саша приехал один. Как обычно мать его отправила, а дядя встретил. Как обычно Сашу чуть позабавила монументальность накрытого стола и как обычно, они потом три дня ели эти ватрушки. Тем не менее, оба были рады друг другу, хоть и старались сохранять мужскую солидность. Саша с высоты своих упрямых четырнадцати лет, а дядя – со своих не менее упрямых пятидесяти четырех. Одним словом, стороны заранее готовились к борьбе, но борьбе достойной, по рыцарским правилам.

Саша никогда не лазал по дядиным вещам, но знаменитая записная книжка в пылу внезапных приготовлений так и осталась не убранной в ящик стола. И на вопросительный взгляд племянника любящий дядя не мог не сделать снисходительно-скучающего вида и не протянуть книжицу юному родственнику, внутренне надеясь, что тот найдет ее как откровенной безделицей. Однако Саша открыл первую страницу, внимательно прочел, потом еще раз перечитал и необычайно серьезно спросил: «А это будет книга, дядя Лева?» Дядя Лева, внутренне уже приготовившийся к насмешкам и прикидывающий план обороны, несколько стушевался от столь явного интереса и пробубнил, что-то про Петра Великого. Интерес племянника это только подстегнуло, оказывается он недавно прочел книгу про русскую армию и про Петра там тоже кое-что было.

Начинающий великий писатель с трудом отбивался от вопросов Саши. А в чем смысл и величие похода, если турки загнали нас в такую западню? А чем русская армия была лучше турецкой? А почему турки не додавили в последний момент? А как дипломаты Петра смогли договориться на такие хорошие условия? И тому подобное. Лев Виссарионович пытался сохранять обстоятельность и мудрый поучающий вид, но под неиссякающим напором племянника это удавалось ему все хуже. Наконец он сдался: «Давай сначала подведем читателя к главному сюжету, а потом уже обсудим вопросы стратегии и снаряжения. На его удивление Саша согласился и внезапно загорелся энтузиазмом относительно совместного творения величественного исторического романа.

Причем он подал на удивление дельную идею, Лев Виссарионович даже немножечко удивился, почему она не пришла в голову ему самому. Сделать в начале книги врезку не из жизни простого солдата, который марширует в строю таких же бедолаг, с трудом перенося жару и жажду. Нужно выбрать оригинального героя, по-настоящему интересного и выделяющегося, чтобы он был подлинным самородком среди прочих, а не одной из монет в копилке. Словом, историческому роману требовался свой супергерой. Конечно, в разумных рамках, чтобы сей славный муж не превращался совсем уж в гипертрофированный образчик кальки на заокеанский кинематограф. Он должен быть реалистичным, но с эдаким русско-казацким огонечком, придающим благородного жара повествованию. Негоже ведь экзотику янычар рекламировать, когда столь же пестрые картины и у себя найти можно. Что-нибудь эдакое повычурнее, да поярче.

И тут сразу приходила на ум разгромленная Петром за два года до похода Запорожская Сечь. В небольшом числе, но были среди сечевиков те, кто приняли сторону царя. Не брать даже если главную фигуру, Игната Галагана, а придумать фигурку чуть поменьше масштабом, но максимально харизматичную и опытную. Тут подал голос Саша: «Дядя Лева, а ты Сенкевича читал, автор такой польский. Лев Виссарионович непритворно оскорбился, как он знаток императорской России, мог не читать Сенкевича, признанного классика. Разумеется, пропольских взглядов последнего он не разделял, но за литературное мастерство и умение копаться в источниках безусловно уважал. Гениальный историк современности никогда бы не признался, но в глубине Сенкевич был для него одним из литературных примеров, которому он стремился подражать. Ведь там и тонкая ирония есть, и исторического пафоса достаточно. Разве что не ту страну славит, не с того колодца воду черпает. Но что с него взять, в конце концов, всю жизнь по своей Великой Польше вздыхал…

В общем, не успел Лев Виссарионович набраться должного благородного негодования и дать чересчур набравшемуся вольностей племяннику благородную отповедь по поводу того, кто из них лучше знает творчество Сенкевича. Как Саша, вполне отчетливо прочитавший эти мысли на его лице, и желающий максимально сократить количество и напор грядущих нравоучений, быстро протараторил: «Я про Богуна, Дядя Лева, представь эдакий удалец, всю Турцию знающий, но перешедший от запорожцев к русскому царю. Выдающийся литературный талант в лице дяди замер на полуслове, начиная осмысливать, какие красочные сюжетные горизонты это ему сулит.

Показать идеологическое превосходство Петра над запорожцами – раз. Ежели уж даже подобный удалец выбрал царскую службу, то очевидно, что это верный путь. Отойти от скучных и изъезженных сюжетов – два. Воображение уже показывало ему постоянное перемещение между лагерем русской армии, молдавскими поселениями и турецкой ставкой. И везде будет неуловимый гениальный царский разведчик Богун, владеющий десятком языков и обычаями всех народов, окружающих Черное море. То есть не Богун, конечно, вопрос имени вообще надо обдумать, но об этом позже. Наконец, возможность вплетать в роман любое количество необходимой экзотики, это безусловное три. Мысли Льва Виссарионовича замелькали, заструились между персидскими гаремами, янычарскими воинскими лагерями, казачьими таборами и томными девицами на окраинах молдавских селений. Его лихой неБогун за свою искрометную казачью карьеру мог к этому моменту побывать уже везде, и красочные картины об этом нужно обязательно вставлять по мере сюжета. Куда уж там янычарам, их жизнь куда скучнее. Лев Виссарионович невольно облизнулся даже и тут же устыдился, увидев вопросительный взгляд Саши.

– Да, ты прав, эдакий Богун 2.0, который будет пока у нас проходить под кодовым именем неБогун (Лев Виссарионович тоже был грешен и иногда все же смотрел шпионские боевики) придется в самый раз. Спасибо, Саша.

– Не за что, дядя Лева.

– Но первые слова в книге мы исправлять не будем, это вопрос принципа (дело, кстати, было не только в принципах Лев Виссарионович боялся стать совсем уж ведомым в далеко идущих замыслах Саши).

Саша знал, когда можно спорить, а когда стратегически выгоднее промолчать, чтобы потом все равно продавить свою линию и с серьезным видом кивнул. Лев Виссарионович несколько торопливо (чтобы и не передумать, да и муз капризных не спугнуть), дополнил надпись. В итоге получилось: «Вчерашний рекрут Алексашка Воронцов уныло потряс свою флягу и не услышал ни всплеска, посудина была пуста, но не успел он по-настоящему огорчиться, как увидел сверкающую дорогим снаряжением, всем известную фигуру, явно несущую большой бурдюк с вином, и судя по всему в его сторону». Имя фигуры он стратегически поразмыслив, писать не стал, ибо неБогун очевидно не подходило для финального варианта, а исправлять позже он не хотел. И сказал торжественно: «Зачин готов. Он останется неизменен, даже если небеса рухнут на землю. А вот дальше, дальше, мы можем черкать и исправлять сколько душе угодно. Так велят мне музы».

На лице Саши, несмотря на все его стоические усилия сохранить нейтральный вид, все же отразилось несколько критичное отношение к подобному подходу в целом и к музам в частности. Племянник, увы, был вульгарным материалистом, и Лев Виссарионович хорошо это знал. Но ничего, это пройдет. Сейчас главное использовать гармонию творческой энергии их двоих в едином порыве, чтобы факел истинного таланта озарил своим светом литературный Олимп.

И дело пошло, пусть и со скрипом, но все же быстрее, чем до этого. Хотя в спорах, конечно, уходило немало времени. Например, романтика и ее место в романе. Лев Виссарионович настаивал на том, что история любви неБогуна к прекрасной молдаванке должна появляться с первых страниц произведения, задавая ему определенную планку. При этом он норовил поглядывать на племянника свысока, дескать, ты мал еще, и даже если историю изучал, то романтику оценить и понять не готов, просто в силу возраста. Однако Саша на его удивление не петушился, не пытался казаться слишком взрослым и умудренным, а абсолютно спокойно и рационально начал доказывать, что во-первых, у них все-таки не рыцарский роман, эпоха уже другая, люди ко многим вещам относятся проще. Так что прямо великая любовь обремененного множеством государственных забот главного героя и условной легкомысленной селянки не вписывается в эту тему. Главное для их неБогуна – это выполнить царское задание, обеспечить разведку и максимум симпатий окружающих для наступающей русской армии. И наверняка он для этого будет использовать, как аккуратно выразился Саша, «беспорядочные личные связи», не на минуту не забывая о главном задании и сохраняя трезвый и холодный разум. А внешняя эпатажность для него должна быть лишь личиной, удобной маской и не более. Словом их неБогун в Сашином представлении становился эдаким казацким гибридом Штирлица и Маты Хари.

Это категорически противоречило первоначальному видению Льва Виссарионовича, который в главном герое видел скорее романтическую фигуру в духе Вальтера Скотта, лишь в определенной степени приправленную пестротой различных культурных колоритов и наличием петровского государственного задания. Они спорили до хрипоты. Наконец сошлись на том, что никаких «беспорядочных связей» не будет, но основное место в повествовании будет занимать именно разведка и военные переговоры. А образ юной кареокой молдаванки будет твердо и четко отодвинут на второе место после воинского долга, что явным образом отразится и в количестве потраченного на ее фигуру читательского времени. Лев Виссарионович понял, что с напористым племянником не сладить, а значит, изрядно сжавшуюся романтическую линию придется впихивать преимущественно в печальные письма прекрасной молдаванки, вечно ожидающей неБогуна из очередного разъезда. С другой стороны, в несчастной любви пафоса и нравоучительности имеется куда больше, чем в счастливой, утешал себя он. Все пойдет на пользу великому роману, в котором смысловых слоев и тайных отсылок будет больше, чем полос металла в добром дамасском клинке.

Только после этого они перешли к имени их секретного царского агента 007. Тут опять обнаружилось расхождение во вкусах и стилях. Саша настаивал на максимально простом и обыденном имени, Иван, Богдан и т. д. Когда же Лев Виссарионович предложил что-то позамудреннее с выраженным славянско-богатырским акцентом, какой-нибудь Доброслав или даже Вырвидуб, то резонно заметил, что казаки вообще-то народ очень смешливый, об этом все пишут. А значит, обладателя слишком уж пафосного и гротескно-величественного имени так уморили бы насмешками, что он и сам не рад был бы и трижды имя поменял. Скрепя сердце, великий знаток русских сердец и умов согласился с внезапным озарением неопытного племянника. Но Лев Виссарионович отыгрался в другом, на прозвище. Оно должно было метким, резким и хлестким, как неотвратимый удар сабли. И обязательно обладать колоритом. С этим Саша не спорил, хотя и заметил, что с последним легко переборщить. И в итоге, чтобы избегнуть совсем уж банальщины, но и не превращать героя в персонажа восточных сказок.

После изрядных прений их неБогун получил практически рифмованное именование Богдан Ятаган. Дескать, пообтесался среди янычар и полюбил их исконное оружие. Хотя подобное прозвище и отдавало легким привкусом латиноамериканской криминальной культуры, но даже Саша был вынужден признать, что казаки мыслили приблизительно схожим образом, да и ятаган применять могли, уж знакомы с ним были точно. Для Льва Виссарионовича же это была завуалированная отсылка к рыцарскому роману и к тому, что у каждого благородного клинка должно быть имя и душа. А Богдан Ятаган всяко звучит явно лучше, чем Богдан Сабля или Богдан Рогатина. Поэтому-то он и настоял, что у оружия Богдана тоже обязательно должно быть имя, которое будет упомянуто в тексте хотя бы раз. Как говорится, кто знает, тот поймет.

На том и порешили. Славный агент царя Петра мастер боевых искусств и гроза девичьих сердец Богдан Ятаган со своим знаменитым клинком «Туркорубом» в полной готовности ожидал воли своих создателей, чтобы отправиться на уничтожение всех врагов Отечества при одновременном поголовном завоевании симпатий местного населения, в особенности женской его части. На романтическое обожание своего героя всей прекрасной половиной молдавских деревень был готов даже Лев Виссарионович, в этом тоже было что-то рыцарственно-дворянское. Но, разумеется, никаких измен прекрасной даме сердца, припечатал он. Саша, едва заметно улыбаясь, согласился.

Однако после черновой обработки героя возник другой, даже более стратегический вопрос. А кто у них будет во всем виноват. Поход окончился неудачей, а перевирать историю не годится. Кто виноват? Петр? Не пойдет. Богдан Ятаган? Тоже не годится, для того ли они с такой любовью выписывали своего многофункционального спецагента, чтобы он оказался простофилей, провалившим данное ему задание. Нужен кто-то еще. С одной стороны, виновник конечно был, это вероломная Валахия и ее господарь Константин обещавший Петру поддержку и помощь, кроме того обещавший своевременно информировать русского царя обо всех действиях османов. Ничего этого сделано не было. В итоге петровская рать осталась фактически в одиночестве в чужой стране, а турки, с их отсталой армией и разведкой, сумели переманеврировать блистательных победителей шведов. Такой вот конфузный парадокс.

Вроде бы и все ясно, виновник найден. Но деликатность ситуации в том, что сам господарь Константин впоследствии все равно умер под турецкими пытками, был признан в православии мучеником, а значит, на роль откровенного предателя подходил плохо. Впрочем, для гения и племянника гения не может быть никаких преград. После напряженного обсуждения сия непростая дилемма таки была разрешена по классической и вполне убедительной схеме, «царь хороший, а бояре плохие». Далее было уже дело техники, не так уж сложно представить наличие у господаря Константина наличие всевластного тайного советника, на самом деле обслуживающего интересы Османской империи. «И он же подведет потом Константина под казнь» – заключил Лев Виссарионович. Саша согласился, добавив, что это все же материала для следующей книги.

Они, было, начали обсуждать черты характера этого воплощения зла, но тут Тишка требовательно замяукал. Он долго терпел, сохраняя достоинство, но дальше ждать было просто невозможно, это было просто унизительно. Ленивые двуногие совсем забыли о своей чести и долге. Навалили на столы всякой дряни, где даже молоко- и творогосодержащие продукты весьма далеки от истинного кошачьего идеала. А сливки, то сливки в мисочку так и не налили. Это возмутительное преступление заслуживало наглядного наказания. Тишка внезапно резко подпрыгнул, и ни на секунду не прекращая надрывного мяуканья, подцепил когтем нарядную скатерть. Его немаленькая масса сработала именно так, как обиженный кот и планировал. Правда все вазы обрушить не удалось, но одна все-таки упала, и помимо нее перевернулись обе кружки с ягодным морсом. На этом трагическом, но закономерном происшествии творческий процесс текущего дня был закончен. Ибо после ликвидации всех последствий дядя с племянником с удивлением обнаружили, что, в общем-то, уже наступил вечер. Оставалось только провести ритуальную прогулку по ближайшей улочке и готовиться к более продуктивному проведению следующего дня.

На удивление Льва Виссарионовича именно шебутной племянник предложил ему твердый график написания книги. Утро, пробуждение и приготовление завтрака должны так же сопровождаться и рабочим процессом. К примеру, он, Саша печатает текст на ноутбуке, дядя Лева занимается завтраком и одновременно они вместе обсуждают собственно текст. И только после не менее как четырех часов работы с текстом они отправляются на прогулку. Лев Виссарионович даже пристыдился слегка, что такая дисциплина и последовательность продемонстрированы не им самим, а племянником. Но тут же утешил себя, что он, как гостеприимный хозяин и просто благородный дворянин, не может позволить себе уронить честь и принуждать к чему-то гостя. А в данном случае гость просто красиво отбил брошенный ему мяч благородства, осознавая, насколько важно данное дело для хозяина. Без лишней скромности, это дело жизни!

На том и достигли благородного сотрудничества и партнерства на пути к созданию большого культурного проекта, который останется в веках и в памяти поколений. А значит, ритм жизни на целый месяц был четко и твердо задан. Отныне все столь нелюбимые Львом Виссарионовичем путешествия по лесным кущам, лазания по укромным уголкам и поиски различных артефактов прошедших эпох сдвигались исключительно на вторую половину дня, а в первой он мог спокойно радоваться жизни и наслаждаться процессом неомраченного отягчающими факторами творчества. И надо честно сказать, что с появлением Саши многие раздражители будто несколько поутихли, перестали столь жестоко царапать хрупкую скорлупу внутреннего равновесия Льва Виссарионовича. Даже хамское щебетание птиц внезапно перестало вызывать у него тихую ярость на фоне того, что Саша никогда не терял сосредоточенного и внимательного настроя, продолжая выдвигать новые варианты развития сюжета. И даже вставший сегодня не с той ноги «дядя Лева» вскоре неминуемо заражался этим настроением, благодушно бормоча в случае совсем уж нахальных заооконных чириканий: «Живите пока, не до вас».

Довольно быстро этот неуклонный методичный труд выработал свой особый распорядок, внедрение которого облегчалось каникулами Саши и отпуском Льва Виссарионовича. Сначала подъем и гимнастика, скорее символическая для старшего члена коллектива и весьма бодрая, на грани обезьяних прыжков (по мнению дяди) для младшего. Далее ритуальный помол кофе со стороны старшего аристократа и сервировка стола от младшего. Далее собственно кухонное священнодействие с одновременным обсуждением наметок по роману. Затем оба творца церемонно откушивают свой идеальный дворянский завтрак и наконец, после ликвидации всех последствий в виде грязной посуды, плотно берутся за работу. Жестко и бескомпромиссно обсуждают все нюансы, с тем, чтобы достичь идеальной шлифовки своего бриллианта. Отвлечь от этого грандиозного действа их не может ни случайный телефонный звонок, ни агрессивные намерения солнца (Лев Виссарионович как-то отошел от своих обычных манипуляций с занавесочками, не до того стало), ни периодические внезапные шумы создаваемые птицами и особенно активничающими собаками. Разве что важная персона в лице Тишки своего не уступала ни на йоту и холодные сливки всегда соблюдали изначально замысленное единство времени и пространства.

Соответственно, судьба лихого Богдана Ятагана начинала обретать все более яркие и захватывающие очертания. Сначала он возвращается с рекогносцировки местности, которую проводил под видом средней руки армянского торговца. Соответственно, во время этой рекогносцировки он и повстречал прекрасную Феличию, которая сразу приглянулась ему своими восторженными рассказами о царе Петре, который придет и обязательно спасет несчастных молдаван и валахов от злых турок и всех их прихвостней. Однако доблестный казак, несмотря на всю свою симпатию, связан долгом, ему необходимо доложить об обстановке царю. А заодно и сколь возможно подбодрить его несчастную погибающую от жары и лишений армию. Здесь конечно, романтический герой рыцарской баллады каким-то неизвестным науке образом приобретал черты удалого Василия Теркина, который каждому встречному и поперечному находил свою утешающую шутку, побасенку и меткое словцо.

И поправляя ремни на груди, поднимал голову драгун, у которого только что издохла боевая лошадь, и смотрел в небо с некоторой надеждой, после братской поддержки Богдана Ятагана. И несчастному артиллеристу будто чуть полегче становилось тянуть свою адскую ношу. И даже тот самый Алексашка Воронцов, вследствие слабой воли автора пробравшийся в начало романа, как то встряхивался, молодецки стучал загрубелым ногтем по гулкой стенке пустой фляжки, ухмыляясь Богдану Ятагану, дескать слышишь как звенит, это колокол по могуществу турецкому гудит. И на его ухмылку герой отвечал своей, не менее широкой, ибо его задача была подбодрить усталое русское воинство всеми способами и держаться эдаким балагуром, хотя сердце у него разрывалось от боли за страдания соотечественников.

Отдельным очень важным и сложным эпизодом пошла длительная беседа Петра и его неутомимого разведчика. Тут опять заспорили дядя с племянником, делать ли противопоставление спокойной государственной мудрости одного и безудержной энергии второго. Лев Виссарионович исповедовал именно такой подход, хотелось ему показать спокойного всезнающего Петра и разведчика, который подтверждает то, что царь и так знает, подталкивая его со всей силой своей бесшабашной души к решительным действиям. Саша же стоял на том, что противопоставлять героев в таком ключе незачем, чтобы не поднимать одного за счет другого. Он предложил другой вариант. Царь знает, как устала его армия, но обвитый лестью и увещеваниями послов, очень хочет верить, что союзники все же придут. Богдан Ятаган знает, в каком ужасе находится местное население перед турками, но хочет верить, что русский солдат все выдержит ради Отечества, неведомо ему, насколько непривычны крестьяне из старорусских губерний к такой иссушающей жаре, как она убивает их, несмотря на все упорство, и солдат и их царя. И оба собеседника пытаясь утешить друг друга, незаметно добавляют себе надежды на удачное завершение похода. И он продолжается, несмотря на всю гибельность условий и то, что валахи с провиантом не придут. Впрочем тогда этого еще не знали, еще была надежда. Лев Виссарионович долго морщил лоб, хмурился, но в итоге согласился. Он тоже полюбил лихого Ятагана, «Ятагашку», как его предпочитал называть, фланируя своим вольным отношением к герою. И хотел, чтобы они оба были друг друга достойны. Казак и Петр. Слуга и господин. Как же иначе, коли так повелось испокон веков на Руси?

В таком случае, после детальной проработки всего происходившего в русском лагере, необходимо было дать детальную картину и иных мест. Двора валашского господаря с одной стороны, и пышного, сочащегося всеми сортами грехов и наслаждений, блистательного Стамбула, столицы не менее блистательной Оттоманской Порты. Прописывая фигуру господарского советника Фомы Кесариота (чьим именем роман сразу намекал на царские амбиции злодея) Лев Виссарионович выложился на полную. Во-первых, он придал его фигуре явные черты своего давнего врага по университетской кафедре, гнусного подлеца Фомина Н. Н. Тут тебе и маленький носик крючочком, и злобно прищуренные не менее компактные глазки, и даже усики, мышиного эдакого образца и с противной рыжинкой. В общем внешность злого Фомы добрый «дядя Лева» описал со смаком, Саша только диву давался.

Во-вторых, длинный список преступлений, совершенных христопродавцем и блудодеем Кесариотом тоже был подготовлен со всеми подробностями. Начиная от мужеложства в рядах янычар (тут правда из педагогических соображений, без детальных описаний), заканчивая заказными убийствами и тайным принесением в жертву молоденьких валашских крестьянок. Тут уж Лев Виссарионович разошелся в описании деталей, зная, что искушенный в компьютерных играх Саша в своих ужастиках и не такое видел. И, в-третьих, конечно паутина невероятно сложной и хитрой агентской сети гнусного Фомушки (Лев Виссарионович называл его так же, как своего давнего врага). Раскинувшаяся не только в Валахии, но и в самой Турции. И кормящая ложью всех, начиная от последнего крестьянина и заканчивая султаном. И уж конечно в уши валашского господаря лжи лилось больше всего. В первую очередь о Петре и его намерениях. Эта часть романа была в наибольшей степени вдохновлена именно Львом Виссарионовичем, его подгоняли давние обиды и вдохновение лезло из него, как пена из кувшина с перекисшей брагой. Саше оставалось только записывать и удивляться про себя.

Впрочем, племянник отыгрался на описаниях султанского двора и особенно янычарских казарм. Здесь в противовес Валахии и для общего разнообразия сюжета, решили поменьше писать о кознях и побольше о блеске, роскоши и об особенностях быта высших сословий. И отдельно о янычарах, их характере, развлечениях, положении при дворе. Здесь дядя и племянник оказались полностью солидарны, обоим хотелось изобразить янычар, как силу грозную, яростную, но излишне уже избалованную, чересчур себя ценящую. И потому то и не принесшую султану грандиозной победы, которая была от него практически на расстоянии клинка сабли. И от которой удержала только доблесть изнемогающих в чужом климате русских солдат, сломившая боевой дух изнежившихся янычар. Это противопоставление обещало стать в романе главным. Так и вышло.

Грандиозные батальные сцены и последовавшие за ними переговоры отделывали дольше всего. Уже все характеры были ясны, тут тебе и турки ужасные первым натиском, но постепенно теряющие боевой дух от русской стойкости, даже находясь в выигрышном положении. И русские солдаты, измученные, но не сдающиеся. И Петр, не боящийся за себя, но рвущий сердце за судьбу государства. И Екатерина, по-своему хитрая, плохо воспитанная, но искренне привязанная к царю. И турецкий везир, грозный и одновременно трусливый. И крымский хан, ничего не боящийся, кроме гнева султана. И, наконец, поздняя звезда романа, великий дипломат Шафиров, умелым трудом которого уступки сделанные туркам были минимальными, исходя из катастрофичности положения. Конечно, следуя логике своего вольного изложения в мексиканском стиле, Лев Виссарионович с Сашей добавили в этом подвиге след Богдана Ятагана, который якобы героически разузнал все о настроениях среди янычар и крымцев, о тайных страхах и слабостях великого везира и всю эту информацию передал Шафирову, чтобы тот точно знал, сколько стоит предлагать. И уж конечно, даже трагическое возвращение русской армии не помешало великому казацкому разведчику суметь похитить прекрасную Феличию и пав пред Петром на колени, добиться разрешения на брак. Злодея Фому решили пока пощадить, ибо Лев Виссарионович предчувствовал невероятный успех произведения, а значит, необходимо оставлять задел для новой, второй части. И уж там героический Богдан Ятаган схватится с отвратительным Фомой не на жизнь, а на смерть, отмстив за всех, в том числе и за самого Льва Виссарионовича.

И вот настает счастливый день. Саша возвращается из дачного поселка в Москву. Но он возвращается не один, с ним гордый и трепещущий дядя Лева, без оставленного на соседское попечение Тишки, но зато с готовым и полностью перепечатанным набело экземпляром книги. Он едет в издательство. Оно неминуемо примет данный гениальный юмористично-патриотичный, образовательно-времяубивательный, классически-фантастический и прочая, и прочая роман. А значит, великий и неповторимый Богдан Ятаган скоро пойдет в массы. И берегись всякий крючконосый кафедральный доносчик Фомушка, добрый казацкий клинок до тебя доберется!