А что если сами люди - всего лишь жестокая шутка, которую Са сыграл с этим миром? Что если Он сказал: "Все прочие существа Я сделаю добрыми и прекрасными, чтобы они жили в согласии с природой вещей. И только людям дам способность к мелочности, жестокости и самоуничтожению. И самой Моей жестокой шуткой будет то, что иным людям Я вложу дар видеть в себе все эти черты..."

Она посмотрела на человека, столько лет делившего с ней постель и оказавшегося вдруг совершенно чужим. Как хотелось бы ей притвориться, будто он никогда не говорил того, что сейчас произнес. Притвориться, будто он ляпнул эти слова в минутном порыве, что на самом деле они не имели ничего общего с его истинными чувствами к ней... Внутри было пусто. И холодно. В порыве, не в порыве это было сказано, не все ли равно?.. Теперь она видела, что в действительности Кайл Хэвен был совсем не таков, каким она его привыкла считать. Она вышла замуж и прожил годы с вымышленным образом, а не с живым человеком. Она попросту выдумала себе мужа. Нежного, любящего, смешливого... подолгу отсутствовавшего дома, ибо таково ремесло моряка... выдумала - и нарекла его Кайлом. И во время его редких и коротких побывок старательно закрывала глаза на любые проявления, искажавшие ее идеал. Каждый раз у нее была наготове добрая дюжина объяснений. «Он устал. Он только что вернулся из долгого и трудного плавания. Мы отвыкли друг от друга и теперь заново привыкаем...» И даже теперь - после всего, что он успел нагородить со времени кончины отца - она изо всех сил пыталась видеть все тот же восхитительный придуманный образ. Тогда как жестокая правда гласила, что он этому романтическому образу не соответствовал никогда. Он был просто мужчина. Самый обычный мужчина. Нет. Он был даже глупей большинства их.

Теперь матросы осваивали очень болезненную науку: не заглядывать в глаза, не смотреть в татуированые лица, не слышать

голосов, которые молили, проклинали, грозили. Это были не люди, это был груз. Просто груз. Блеющие овццы, которых

заталкивают в загоны, пока не заполнят их до отказа...Каждый моряк по-своему усмирял свою совесть,каждый сам придумивал

способы думать о татуированых не как о людях, а как о...каждый сам для себя изобретал подхлдящее слово

«Не выноси суждений и воздержись от каких-либо действий, — поучали его, — пока не поймешь, каковы истинные намерения противостоящих тебе…»

Истинному жрецу Са не пристало заниматься самобичеванием. Оно лишь затуманивало разум. Если тебя что-то тревожит — постарайся доискаться причины. А потом устранить ее. Мучиться виной — не значит совершенствоваться.

Проказница всё не могла разобраться в своих чувствах к Уинтроу. Она была, без сомнения, рада, что он снова с нею. Но радость проистекала из себялюбия, и она это хорошо понимала. И то, что он отверг и бросил её, а она всё равно ему радовалась, - это было унизительно. "Где моя гордость?" - спрашивала она себя. Ибо в тот же момент, когда он объявился на её палубе - грязный, измученный, полубольной от отчаяния, - она тотчас возобновила свою связь с ним. Буквально ухватилась за него и за всё, что было в нём от Вестрита, только так она могла снова стать самой собою. И действительно, ей сразу стало гораздо лучше. От него истекала определённость, некое подтверждение её личности. Раньше она этого не осознавала. То есть она знала, что они с ним накрепко связаны, но всегда думала об этой связи как о "любви", так ценимой людьми. А теперь...теперь она не была уверена. И даже задумывалась, а не было ли какого зла в том, что она так за него цеплялась, черпая из него ощущение собственной личности. Может, это-то он всегда в их связи и чувствовал? И от этого-то и пытался сбежать?

Жуткое было состояние - так отчаянно в ком-то нуждаться...и одновременно гневаться на то, что подобная нужда существует. Проказница не желала жить этаким паразитом, чья полноценность зависит от другого. И она решила выяснить отношения: прямо спросить, не оттого ли Уинтроу от неё бежал, что видел в ней...духовного кровососа. Она очень боялась, что он скажет ей: да, это правда, ты только берёшь у меня, ничего не давая взамен! Но как бы ни было ей страшно, она всё же собиралась задать этот вопрос. Потому что она обязана была знать. Знать, есть ли у неё своя собственная жизнь и душа? Или она всего лишь тень мёртвых Вестритов?

- Ты не стоишь этих людей, - негромко произнёс знакомый голосок. - Не могу взять в толк, за что они любят тебя? Честно тебе скажу: я только обрадуюсь твоему падению, когда однажды тебя выведут на чистую воду. Вот только в тот день будет разбито много сердец, и это заранее огорчает меня. И что за странная случайность подарила тебе верность и преданность стольких людей?

- Вот что, - сказал он. - Ты мне мозги-то не пудри. Сам не желаешь сказать, нужен я или нет и сколько мне намерены платить, - а я на цырлах ждать должен, чтобы сразу бежать, ежели свистнете? А не пошёл бы ты?

"Да что ты творишь, идиот! - в ужасе вопила более здравая часть его существа. - Заткнись, заткнись скорее!" Но слово, как известно, не воробей. Сказанул - и было бы уже полной дуростью взять сказанное назад. И Брэшену осталось только высокомерно добавить:

- И тебе всего доброго, господин мой. Жаль, что нам поладить не удалось.

Как ни жестока была терзавшая Альтию боль, она старательно гнала прочь все мысли, которые могли привести её в ярость. Ибо знала: ярость эта была из тех, что дотла выжигают душу, не оставляя ничего, кроме мертвой золы.

Лишь где-то вдалеке билась вялая мысль: "Это несправедливо. Такие огромные несчастья должны происходить по крайней мере по очереди, а не вместе. Тогда я успевала бы разобраться с ними порознь. Это несправедливо."