Цитаты из книги «Странствия убийцы», страница 15

Рука моя заживала очень хорошо. Не так уж плохо для смертельной раны, сказал я себе и понадеялся, что Чейд никогда не услышит о моем промахе. Как бы он смеялся надо мной!

Иногда... я думаю, что встану завтра и найду какой-то новый смысл в жизни. Но обычно, просыпаясь по утрам от боли в онемевшем теле, думаю, что я вовсе не молодой человек. Я старик, заключенный в израненном теле юноши.

Я просто сидел, чувствуя, как что-то во мне останавливается. Я надеялся, что это мое сердце.

Ничего не оставалось от этих снов, когда я садился в темноте, не было

даже тончайшей ниточки, дернув за которую я мог бы размотать их. Только

боль, страх, ярость, крушение надежд. Но больше всего страх.

Сокрушительный страх, который оставлял меня дрожащим и жадно хватающим

воздух. В это мгновение я отвергал и презирал себя настолько сильно, что хотел

уничтожить все, что было мной или касалось меня. Я свирепо оттолкнул

весь мир, почти вытеснив собственное сознание. Этот страх предостерегал, понуждал к действию и доводил до самой грани

сознания. Но ночной страх был ужасом, лишавшим мужества, когда остается

надеяться только на то, что смерть придет и покончит с ним. Я был

сломлен и знал, что отдам все, чтобы не испытывать больше боли. Ничем

нельзя облегчить такой страх, так же как и стыд, который приходит после

него. Я пробовал ярость, я пробовал ненависть. Ни слезы, ни бренди не

могли смягчить его. Он преследовал меня, как отвратительный запах, и

окрашивал все мои воспоминания, затуманивая мое представление о том, кем

я был. Ни одно мгновение радости, страсти или мужества, которое я мог

вспомнить, теперь уже не представлялось таким, каким оно было, потому

что мое сознание всегда предательски добавляло: «Да, так было некоторое

время, но потом пришло это, и этим ты сейчас стал». Этот изнуряющий

страх постоянно терзал меня. С болезненной уверенностью я знал, что,

если меня прижмут, я превращусь в ничто.

- Почему у вас со Старлинг такая неприязнь друг к другу? - устало спросил я.

- Это не неприязнь, Фитци. С моей стороны это отсутствие интереса. К несчастью, она не может поверить в существование мужчины, который в состоянии смотреть на нее, не испытывая желания переспать с ней. Она воспринимает мое равнодушие к ней как оскорбление и пытается представить это как мой недостаток или даже вину. А я обижаюсь на ее собственническое отношение к тебе. Она любит не Фитца, видишь ли, а возможность говорить, что знакома с Фитцем Чивэлом.***

- Послушай меня, только послушай. Всю мою жизнь это было... Сначала мой отец. Он всегда говорил, что любит меня. Но когда он бил и ругал меня, это совсем не было похоже на любовь. Потом Фитц. Он клялся, что любит меня, и нежно прикасался ко мне, но его бесконечная ложь никогда не казалась мне любовью. Теперь ты... Ты никогда не говорил со мной о любви. Ты никогда не прикасался ко мне, ни в гневе, ни с желанием. Но и твое молчание, и твой взгляд говорят мне о любви больше, чем их слова и прикосновения.

Разве могут разрешиться переговоры, если нет секретов, которыми можно поделиться, а можно и попридержать их?

Вся история - это огромное колесо, и оно безжалостно крутится, поворачиваясь снова и снова.

Перемены говорят о том, что ты и раньше не был как следует готов, а теперь готов еще меньше.

Даже жалобы Тассин каким-то странным образом приносили мне облегчение, потому что занимали меня своей банальностью и не давали сосредоточиться на более серьезных трудностях.

Есть дела, которые не становятся лучше, пока ты сам не исправишь их. Тем или другим способом.