Читать книгу: «Парадокс добродетели»

Посвящается Элизабет

© 2019 by Richard Wrangham

© С. Долотовская, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®

18+

Предисловие

Если бы в начале моей карьеры мне сказали, что через пятьдесят лет я напишу книгу о людях, я бы очень удивился. В 1970-х годах мне выпала честь быть аспирантом в проекте Джейн Гудолл по изучению шимпанзе в Танзании.

Целыми днями наблюдать за человекообразными обезьянами в их естественной среде обитания – что могло быть лучше? Больше всего на свете я мечтал изучать поведение животных и в 1987 году основал свой собственный проект по изучению диких шимпанзе в Национальном парке Кибале в Уганде.

Однако идиллию моих исследований нарушили удивительные открытия, которые трудно было игнорировать. Время от времени шимпанзе проявляли вспышки исключительной жестокости. Чтобы понять эволюционное происхождение такого поведения, я решил сравнить шимпанзе с их ближайшими родственниками, бонобо. В 1990-х годах как раз начинались интенсивные исследования бонобо. Оказалось, что шимпанзе и бонобо составляют любопытную пару: бонобо гораздо более миролюбивы по сравнению с относительно агрессивными шимпанзе. В ходе работы над множеством совместных проектов, которые я описываю в этой книге, – в первую очередь проектов с Брайаном Хейром и Викторией Уоббер, – мы с коллегами пришли к выводу, что бонобо произошли от шимпанзеподобного предка в ходе процесса, который сильно напоминал одомашнивание. Мы назвали этот процесс “самоодомашниванием”. И поскольку человеческое поведение часто сравнивают с поведением одомашненных животных, открытия, сделанные при изучении бонобо, помогли нам лучше понять эволюцию человека. Важнейшее свойство человека заключается в том, что в пределах наших социальных групп мы проявляем очень низкую склонность к конфликтам: по сравнению с большинством диких животных мы весьма толерантны.

При этом я прекрасно понимал, что люди, настолько миролюбивые в некоторых отношениях, во многом остаются очень агрессивным видом. В 1996 году в книге “Демонические самцы: человекообразные обезьяны и истоки людской жестокости” мы с Дейлом Питерсоном объяснили сходство механизмов агрессии у человека и шимпанзе с эволюционной точки зрения. Трудно отрицать, что жестокость – неотъемлемое свойство человеческих сообществ, и эволюционные теории, объясняющие ее происхождение, вполне убедительны. Но как примирить наши “одомашненные” черты с той невероятной жестокостью, на которую способен человек? Этот вопрос не давал мне покоя в течение следующих двадцати лет.

Разгадка парадокса, которую я привожу в этой книге, заключается в том, что наша социальная терпимость и наша агрессивность на самом деле не так сильно противоречат друг другу, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что эти типы поведения основаны на разных типах агрессии. В основе нашей социальной толерантности лежит относительно низкая склонность к реактивной агрессии. А жестокость, делающая человека таким смертоносным видом, основана на проактивной агрессии. В этой книге я впервые расскажу, как в человеке слились эти два свойства: низкая склонность к реактивной агрессии и высокая склонность к проактивной агрессии. Эта история уведет нас в глубины антропологии, биологии и психологии – и в будущем, несомненно, пополнится новыми данными. Но я уверен, что уже сейчас она прольет новый свет на эволюцию нашего поведения и нравственности – а также поможет ответить на волнующий вопрос, как и почему вообще возник наш вид,Homo sapiens.

Многие данные, приведенные в книге, появились настолько недавно, что пока опубликованы только в научных статьях. Здесь я хочу сделать эти насыщенные научными терминами публикации более доступными. Эта история рассказана человеком, который наблюдал за повседневной жизнью шимпанзе по всей Восточной и Центральной Африке. Тех из нас, кому посчастливилось проводить целые дни наедине с шимпанзе, как будто овевал плейстоценовый ветер. Романтика былого – история наших предков – волнует нас всех, и будущим поколениям, ищущим истоки современного мышления в глубине времен, предстоит разгадать еще много загадок. Более глубокое понимание истории и природы человека станет нам не единственной наградой. Мечты, навеянные африканским ветром, также помогут нам более уверенно смотреть в будущее – если только мы откроем наш разум мирам, лежащим за пределами тех, которые мы так хорошо знаем.

Введение. Добродетель и жестокость в эволюции человека

Адольф Гитлер, по чьему приказу были убиты около восьми миллионов человек и на чьей совести лежит смерть еще многих миллионов, был, по словам его секретарши Траудль Юнге, приятным и дружелюбным человеком с мягким характером. Гитлер не выносил жестокого обращения с животными: он был вегетарианцем, обожал свою собаку Блонди и был безутешен, когда она умерла.

За время правления камбоджийского лидера Пол Пота погибло около четверти населения его страны. Знакомые помнили его как учтивого и добродушного учителя французской истории.

Все восемнадцать месяцев, проведенных в тюрьме, Иосиф Сталин вел себя на удивление спокойно, никогда не кричал и не ругался. Он был образцовым заключенным и совсем не походил на человека, который позже уничтожит миллионы людей из соображений политической выгоды.

По-настоящему жестокие люди могут обладать и хорошими чертами. Поэтому мы стараемся не сопереживать их доброте, опасаясь, что тем самым мы как будто рационализируем или оправдываем их преступления. Однако подобные люди хорошо иллюстрируют любопытную особенность нашего вида. Мы не только самые умные из всех животных. В нас также самым удивительным и непостижимым образом сочетаются противоположные моральные качества. Мы одновременно и самый жестокий вид, и самый добрый.

В 1958 году драматург и композитор Ноэл Кауард довольно точно описал эту странную двойственность. Он пережил Вторую мировую войну и был хорошо знаком с темной стороной человеческой природы. “Учитывая врожденную глупость человечества, его жестокость и склонность к суевериям, – писал он, – трудно понять, каким образом ему удалось продержаться так долго. Охота на ведьм, пытки, наивность, массовые убийства, нетерпимость, вся тщетность того, что люди делают на протяжении многих столетий, совершенно не вызывает доверия к человечеству”¹.

И все же гораздо чаще мы совершаем удивительные поступки, не имеющие отношения к “глупости, жестокости и склонности к суеверию”, а, наоборот, основанные на благоразумии, доброте и кооперации. Именно эти наши качества, в сочетании с интеллектом, делают возможными те технологические и культурные чудеса, которые отличают наш вид от других. Примеры, приведенные Кауардом, актуальны и сегодня:

Мы вынимаем сердце из груди человека, мертвое сердце, и после некоторых манипуляций снова вставляем его обратно, работающее как новенькое. Мы покоряем небеса. По небу вокруг Земли кружатся спутники, которыми мы управляем и которые мы контролируем… и вчера в Лондоне была премьера “Моей прекрасной леди”.

Операции на сердце, космические полеты и оперетты – все это основано на прогрессе, который изумил бы наших далеких предков. Однако с эволюционной точки зрения важнее то, что все это основано еще и на нашей исключительной способности работать в команде, а именно на терпимости, доверии и понимании. Именно благодаря подобным качествам наш вид считается таким “хорошим”.

Иными словами, самая большая странность человека – это его огромный моральный диапазон, включающий в себя как неописуемую порочность, так и поразительную щедрость. С биологической точки зрения такое многообразие реакций объяснить очень трудно. Если мы эволюционно приспособлены быть хорошими, то почему мы настолько плохие? А если мы эволюционно приспособлены быть безнравственными, то как же мы можем быть настолько великодушными?

Такое сочетание добродетели и порока свойственно не только современному человеку. И поведение доживших до современности охотников-собирателей, и данные археологии указывают на то, что уже сотни тысяч лет назад люди делились друг с другом пищей, практиковали разделение труда и помогали нуждающимся. Во многих отношениях наши жившие в плейстоцене предки были толерантными и миролюбивыми. Однако те же самые данные показывают, что также наши предшественники занимались грабежом и половым доминированием и применяли пытки и казни разной степени жестокости, по гнусности сравнимые с преступлениями нацистов. Сегодня нам уже очевидно, что способность к чрезвычайной жестокости и насилию характерна не только для какой-то одной группы людей. По самым разным причинам одно общество может существовать исключительно мирно на протяжении многих десятков лет, а другое – переживать одну вспышку насилия за другой. Это совсем не означает, что у людей из разных эпох и частей света есть какие-то врожденные психологические различия. Судя по всему, повсюду люди одинаково склонны и к добродетели, и к насилию.

Такая же двойственность заметна и в детях. Еще не научившись говорить, маленький ребенок может улыбаться, смеяться и даже предлагать помощь взрослым – поразительная иллюстрация врожденной человеческой склонности доверять окружающим. Однако при других обстоятельствах те же самые великодушные малыши, желая добиться своего, будут орать и закатывать истерики, проявляя невероятную степень эгоцентризма.

Существует два классических объяснения этого парадоксального сочетания самоотверженности и эгоизма. Оба объяснения исходят из того, что наше социальное поведение в основном определяется биологией. Оба также сходятся в том, что только одна из этих двух ключевых тенденций появилась в результате генетической эволюции. Отличаются же они тем, какую именно сторону нашей личности считают фундаментальной: добродушие или агрессивность.

Первое объяснение предполагает, что толерантность и добродушие – неотъемлемые свойства человечества. Согласно этой идее, мы добродетельны по сути своей, но подвержены дурному влиянию, что и мешает нам жить в вечном мире. Некоторые религиозные мыслители возлагают вину за такое положение дел на сверхъестественные силы вроде дьявола или “первородного греха”. Некоторые светские философы, напротив, считают, что зло коренится в общественных силах, таких как патриархат, империализм или неравенство. Так или иначе, предполагается, что рождаемся мы добродетельными, но в течение жизни подвергаемся пагубному влиянию разрушительных сил.

Согласно второму объяснению, врожденной является наша плохая сторона. Мы рождаемся эгоистичными и склонными к соперничеству и такими бы и оставались, если бы не облагораживающее влияние цивилизации – к примеру, наставления родителей, философов, священников и учителей или уроки, которые мы извлекаем из собственной истории.

На протяжении многих веков люди стремились упростить запутанный мир, принимая один из этих двух противоположных взглядов. Жан-Жак Руссо и Томас Гоббс – классические представители альтернативных позиций. Руссо выступал за то, что человечество по природе своей добродетельно, а Гоббс – за то, что человечество по сути своей безнравственно².

В каждой позиции есть своя правда. Есть много данных, говорящих в пользу того, что люди от рождения склонны к доброте, – точно так же, как и в пользу того, что мы самопроизвольно испытываем эгоистичные чувства, ведущие к агрессии. И еще никому не удалось доказать, что какая-то из этих двух тенденций более значима с биологической точки зрения или более важна с точки зрения эволюции.

Как только в этот спор вмешивается политика, его становится еще труднее разрешить. Ведь когда абстрактные теоретические аргументы превращаются в доводы, имеющие общественное значение, обе стороны еще упорнее стоят на своем. Если вы руссоист и убеждены в неотъемлемой добродетели человечества, вы, скорее всего, придерживаетесь пацифистских принципов, боретесь за социальную справедливость и верите в народные массы.

Если же вы последователь Гоббса, то при ваших циничных взглядах на человеческую природу вы, вероятно, выступаете за необходимость социального контроля, одобряете иерархию и принимаете неизбежность войн. Спор, таким образом, выходит за рамки биологии и психологии и превращается в дебаты об общественных движениях, политических структурах и моральных устоях. И шансы найти простое решение, соответственно, сходят на нет.

Я считаю, что из бесконечных споров о фундаментальных основах человеческой природы есть выход. Вместо того чтобы пытаться доказать неправоту одной из сторон, нам нужно спросить себя, имеет ли вообще смысл спорить. Ответ подсказывают маленькие дети: и последователи Руссо, и последователи Гоббса в известной мере правы. В нас есть и природная доброта в понимании Руссо, и природная эгоистичность в понимании Гоббса. В каждом человеке заложено и добро, и зло. Эти противоречивые стороны нашей личности определяются биологией и модифицируются обществом. Добродетель может быть приумножена или подавлена, точно так же как эгоистичность может быть усилена или ослаблена.

Стоит только признать, что мы одновременно и хорошие, и плохие от природы, как на смену старому бесплодному спору приходят новые захватывающие проблемы. Если и руссоисты, и гоббсовцы по-своему правы, то откуда взялось это странное сочетание поведенческих тенденций? На примере других видов, особенно птиц и млекопитающих, мы знаем, что естественный отбор может поддерживать самые разнообразные склонности. Некоторые виды не очень склонны к конкуренции, другие относительно агрессивны, третьи проявляют оба этих свойства, четвертые ни одного. Странность человека заключается в том, что в обычных социальных взаимодействиях мы чрезвычайно спокойны, но при этом в некоторых обстоятельствах становимся настолько агрессивными, что легко идем на убийство. Как же так получилось?

Эволюционные биологи следуют принципу, который в 1873 году четко сформулировал генетик Феодосий Добжанский в докладе для Национальной ассоциации преподавателей биологии: “Ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете эволюции”. Впрочем, по поводу того, как именно должна применяться эволюционная теория, до сих пор ведутся споры. Ключевой вопрос этой книги: каково значение поведения приматов?

Согласно традиционным представлениям, умственное развитие животных и человека отличается настолько сильно, что изучать приматов для понимания человеческой природы бессмысленно³. Томас Генри Гексли был первым эволюционным биологом, усомнившимся в этой позиции. В 1863 году он писал, что, изучая человекообразных обезьян, мы можем очень многое узнать об истории поведения и мышления человека: “Я постарался показать, что никакой абсолютной структурной демаркационной линии… нельзя провести между миром животных и человеком”. Гексли был готов к возражениям оппонентов: “Со всех сторон раздадутся крики: “Сила знания – мораль добра и зла, – хрупкая нежность человеческих привязанностей поднимают нас над любым родством с грубым зверьем”⁴. Такое скептическое отношение вполне можно понять, и оно до сих пор не полностью исчезло. В 2003 году эволюционный биолог Дэвид Бараш писал: “Что касается поведения, то весьма маловероятно, что люди унаследовали от приматов хоть какие-то значительные признаки”⁵.

Кроме того, огромное количество поведенческих особенностей определяется культурой. Одно сообщество может быть миролюбивым, другое воинственным. В одном сообществе принадлежность к клану передается по женской линии, а в другом по мужской. Одно сообщество имеет строгие правила полового поведения, а другое в этом отношении толерантно. Разнообразие подчас кажется настолько огромным, что неясно, можно ли вообще привести его к общему знаменателю для сравнения с другими видами. Антрополог Роберт Келли, составивший подробный обзор поведения охотников-собирателей, отказался от идеи, будто поведение человека можно охарактеризовать каким-то единым образом. “Не существует типичного человеческого сообщества или базовой человеческой адаптации, – писал он в 1995 году. – Универсальное поведение… никогда не существовало”⁶.

Если коротко: идея, будто поведение человека так бесконечно разнообразно, что у нашего вида нет никаких характерных черт, сближающих нас с другими приматами, кажется вполне разумной. Однако против нее есть два веских довода.

С одной стороны, вариативность человеческого поведения не бесконечна. На самом деле у нас есть характерные типы сообществ. Не существует людей, которые жили бы стадами, как павианы, отдельными гаремами, как гориллы, или полностью промискуитетными сообществами, как шимпанзе или бонобо. Человеческие сообщества образованы семьями, которые объединяются в группы, формирующие, в свою очередь, более крупные союзы. Такая структура характерна для нашего вида и отличает его от других видов.

С другой стороны, поведение людей и приматов и правда во многом сходно. Эволюционист Чарльз Дарвин одним из первых обратил внимание на сходство в выражении эмоций у человека и других животных: и у тех и у других наблюдается “поднимание волос дыбом под влиянием крайнего ужаса или демонстрация оскала при неистовой ярости”. Такая “общность определенных выражений, – писал он, – становится несколько более понятной, если мы признаем их происхождение от общего прародителя”⁷¹.

Тот факт, что мы улыбаемся и хмуримся так же, как и наши родственники-приматы, интересен сам по себе, но даже он меркнет по сравнению с тем, что мы начали узнавать о поведении шимпанзе и бонобо в 1960-х годах и продолжаем узнавать до сих пор. Шимпанзе и бонобо – самые близкие родственники человека среди человекообразных обезьян, и нас связывает одинаковая степень родства. Они составляют феноменальную пару. Внешне они настолько похожи друг на друга, что в течение многих лет их считали одним видом. В поведении каждого из этих двух сестринских видов есть множество общих черт с поведением человека. Но при этом во многих отношениях социальное устройство шимпанзе и бонобо диаметрально противоположно.

У шимпанзе самцы доминируют над самками, а насилие встречается относительно часто. У бонобо самки часто доминируют над самцами, насилие встречается редко, а эротизм обычно замещает агрессию. Различия в поведении этих двух видов подозрительно перекликаются с двумя конкурирующими социальными позициями современного человеческого мира: несовпадением мужских и женских интересов, например, или борьбой между иерархией, конкуренцией и силой, с одной стороны, и эгалитаризмом, толерантностью и решением конфликтов путем переговоров – с другой. Шимпанзе и бонобо олицетворяют настолько противоположные представления о базовой человекообразной обезьяне, что их противопоставление стало чем-то вроде поля битвы в приматологии, где каждая из противоборствующих школ настаивает на том, что именно ее вид лучше подходит на роль предков человека. Как мы увидим ниже, идея, будто только один вид – либо шимпанзе, либо бонобо – стоит у истоков нашего поведения, не очень конструктивна. Интереснее было бы понять, почему оба вида так похожи на человека, но каждый по-своему. Контрастность поведения шимпанзе и бонобо перекликается с основным вопросом, волнующим меня в этой книге: почему люди одновременно очень толерантны, как бонобо, и крайне жестоки, как шимпанзе?

В главе 1 мы начнем разбирать этот вопрос, изучая поведенческие различия между людьми, шимпанзе и бонобо. Многолетние исследования показывают, как могут эволюционировать видовые различия агрессии. Раньше агрессивность считалась “одномерным” качеством, уровень которого может меняться от низкого к высокому. Но сегодня мы знаем, что агрессия бывает не одного, а двух основных видов и каждый из них имеет собственную биологическую основу и эволюционную историю. Как я покажу в главе 2, люди явно дуалистичны в отношении агрессии. Мы находимся в нижней части одной шкалы (реактивной агрессии) и в верхней части другой (проактивной агрессии). Реактивная агрессия – это агрессия “горячего” типа, когда выходят из себя и набрасываются на обидчика. Проактивная агрессия – это агрессия “холодного” типа, продуманная и спланированная заранее. Поэтому основной вопрос моей книги превращается в два вопроса: почему мы настолько лишены реактивной агрессии и настолько искусны в проактивной? Ответ на первый поможет понять происхождение нашей добродетели, а ответ на второй объяснит, откуда взялась наша жестокость.

Низкая склонность к реактивной агрессии лежит в основе нашей относительной доброжелательности и толерантности. Толерантность редко встречается среди диких животных, по крайней мере в той радикальной форме, которая характерна для человека. Однако она свойственна одомашненным животным. В главе 3 я расскажу, что объединяет одомашненных животных и человека, и объясню, почему все больше ученых полагают, что современного человека можно считать одомашненной версией ранних людей.

Одна из замечательных особенностей биологии одомашненных животных заключается в том, что ученые обнаруживают у них все больше загадочных признаков, общих для многих неродственных видов. Почему, например, у кошек, собак и лошадей, в отличие от их диких родственников, часто встречаются белые пятна? В главе 4 я расскажу о новых теориях, связывающих эволюцию подобных физических признаков с изменениями в поведении. Количество таких признаков у человека позволяет считать его одомашненным видом. Однако эта догадка, появившаяся у ученых еще двести лет назад, поднимает новый вопрос. Если человек и правда одомашненный вид, то как так получилось? Кто мог нас одомашнить?

Ответ подсказывают бонобо. В главе 5 я привожу свидетельства того, что бонобо, как и люди, имеют много черт одомашненного вида. Ясно, что бонобо одомашнили не люди. Это произошло естественным образом без вмешательства человека. То есть бонобо, судя по всему, претерпели процесс самоодомашнивания. Такая эволюционная трансформация, по-видимому, широко распространена среди диких видов. И если это так, то нет ничего исключительного в самоодомашнивании предков человека. Поэтому в главе 6 я привожу данные, говорящие в пользу того, что синдром одомашнивания наблюдался уHomo sapiens с момента формирования этого вида около 300 тысяч лет назад. Гипотез, объясняющих причины происхождения Homo sapiens, на удивление мало. Как станет понятно из этой главы, даже самые недавние палеоантропологические теории не пытаются ответить на важный вопрос, почему отбор поддержал формирование относительно толерантного, миролюбивого вида с низкой склонностью к реактивной агрессии.

В целом вопрос, как происходит самоодомашнивание, остается открытым, и, скорее всего, для каждого вида ответ будет разным. Ключ к разгадке в каждом случае кроется в том, что именно мешает агрессивным особям доминировать над другими. У бонобо агрессивных самцов сдерживают в основном объединенные усилия самок. Поэтому вероятно, что в основе самоодомашнивания бонобо лежала способность самок наказывать излишне агрессивных самцов. В небольших человеческих сообществах женщины не контролируют мужчин в той же степени, в какой это происходит у бонобо. Вместо этого люди прибегают к радикальному способу решения проблемы мужской агрессии: агрессивных мужчин убивают другие взрослые мужчины. В главах 7 и 8 я рассказываю, как человеческие сообщества используют казни, чтобы заставить строптивых мужчин подчиняться всеобщим нормам. Также я объясняю, почему, по моему мнению, именно самоодомашнивание, основанное на казнях в качестве движущей силы отбора, привело к снижению реактивной агрессии в начале существованияHomo sapiens.

Если генетический отбор против реактивной агрессии и правда произошел с помощью самоодомашнивания, то поведение человека должно иметь и другие общие черты с поведением одомашненных животных, помимо сниженной агрессии. В главе 9 я обсуждаю эту идею. Я подчеркиваю, что в этом контексте человека не очень уместно сравнивать с человекообразными обезьянами, потому что со времени жизни нашего общего предка накопилось слишком много эволюционных изменений. Скорее человека нужно сравнивать с неандертальцами, которых, на мой взгляд, можно использовать в качестве модели наших предков, живших до появленияHomo sapiens. В главе 9 я привожу обзор данных, указывающих на то, что у Homo sapiens была гораздо более развитая культура, чем у неандертальцев. Эта разница предположительно связана с тем, что агрессивность, свойственная их общим предкам, у Homo sapiens снизилась в большей степени, чем у неандертальцев.

Пониженная склонность к реактивной агрессии повышает способность к толерантной кооперации. Однако это не единственная причина социальной добродетели человека. Важнейшую роль также играет нравственность. В главе 10 мы попытаемся понять, почему нравственная чувствительность, возникшая в результате эволюции, часто заставляет людей бояться критики. Там я делаю вывод, что чувствительность к критике способствовала эволюционному успеху благодаря формированию того же нового социального явления, которое лежало в основе самоодомашнивания, – коалиций, готовых при необходимости осуществлять казни. Нравственные чувства наших предков помогали им соблюдать правила и не совершать преступлений, тем самым защищая их от казней.

Способность взрослых особей (в первую очередь мужчин) сообща организовывать смертные казни стала частью более крупной системы социального контроля, основанной на проактивной агрессии и характерной для всех человеческих сообществ. В главе 11 я рассуждаю о том, как поведение человека в этом отношении сходно с поведением шимпанзе, пусть и сильно превосходит его по сложности. Поскольку проактивная агрессия дополняет реактивную агрессию (а не замещает ее), проактивная, предумышленная агрессия может подвергаться воздействию положительного отбора одновременно с эволюционным подавлением импульсивной реактивной агрессии. Именно благодаря этому люди научились пользоваться неравенством сил для убийства конкретного противника. Это уникальное умение оказалось революционным. Оно привело к появлению в наших сообществах иерархических отношений, намного более деспотичных по сравнению с другими видами.

Одна из типичных и важнейших форм проактивной агрессии проявляется во время войн. Поэтому в главе 12 я покажу, как психология агрессии может влиять на способы ведения войны. Хотя современные войны гораздо более регламентированы, чем типичные межгрупповые столкновения в доисторических сообществах, важную роль в них играет как проактивная, так и реактивная агрессия, иногда помогая, а иногда и мешая достижению военных целей.

В главе 13 я обсуждаю парадокс: почему в человеческой жизни столь важны и добродетель, и жестокость. Разгадка этого парадокса не так проста и не так приятна, как нам бы хотелось: человека нельзя назвать ни хорошим, ни плохим. Мы эволюционировали в обоих направлениях одновременно. И толерантность, и жестокость стали адаптивными признаками, игравшими важнейшую роль в формировании современного человека. Идею, что человек по природе своей одновременно и добродетелен, и жесток, довольно трудно принять, ведь нам всем, пожалуй, хотелось бы простого объяснения. Фрэнсис Скотт Фицджеральд сформулировал так: “Способность удерживать в сознании две противоположные идеи, ничуть этим не смущаясь, есть признак зрелого интеллекта”. “Мне приходится примирять противоречия… – писал он, – между мертвой рукой прошлого и высокими устремлениями будущего”². Мне нравится мысль Фицджеральда. Нравственные противоречия нашего эволюционного наследия не должны мешать нам трезво оценивать собственную сущность. И пока мы помним об этом, надежда еще остается⁸.

Глава 1. Парадокс

Я начал задумываться о биологических основах пацифизма несколько десятков лет назад, когда жил в глухом уголке Демократической Республики Конго. Позже в Конго произойдет много страшных событий, но тогда, в 1980 году, когда наше с Элизабет Росс девятимесячное свадебное путешествие в лесу Итури только начиналось, все было спокойно.

Вместе с еще одной парой мы составляли исследовательскую группу. Нашей задачей было документировать жизнь сообществ, обитавших по соседству друг с другом: земледельцев лезе и охотников-собирателей эфе. Маленькие деревушки земледельцев лезе были разбросаны по всей широкой долине Итури, некоторые в двух днях пути друг от друга. Пигмеи эфе жили в той же долине. В голодные времена они селились на окраине какой-нибудь дружественной деревни, и женщины эфе работали в огородах лезе в обмен на кассаву, бананы или рис.

Мы жили в глиняной хижине, под крышей из пальмовых листьев, на отдельной полянке возле одной из деревень лезе. Мы не говорили на их основном языке, килезе, но нашего знания кингвана, одной из версий суахили, было достаточно для непринужденного общения. Люди Итури почти ничего не знали о внешнем мире. Их экономика была в основном бартерной. Ядерные бомбы, газировка, электричество – ничего этого в их мире не существовало.

Жилые помещения и эфе, и лезе были тесными и темными и в течение дня почти не использовались. Поэтому вся жизнь от рассвета до заката происходила на открытом воздухе, что для нас означало возможность целыми днями беспрепятственно наблюдать за их поведением. Мы ходили за ними по пятам, смотрели и слушали. Мы делили с ними пищу и участвовали в их занятиях. Как биолог, изучавший до этого поведение шимпанзе и наблюдавший их буйную агрессию по отношению друг к другу, я и здесь был готов к тому, что люди будут поминутно пускать в ход кулаки или хвататься за лук со стрелами. Я вырос в сонной британской провинции, где даже разговор на повышенных тонах был редкостью, не говоря уже о драке в общественном месте, и мне хотелось посмотреть, будет ли агрессия более выражена в этой глухой конголезской деревне.

Мы видели самые разные социальные взаимодействия, и это было замечательно. Однако в плане агрессии не происходило почти ничего интересного. Даже когда несколько десятков человек делили мясо убитого слона, все ограничивалось тем, что время от времени кто-то повышал голос. Однажды я встретил трех мужчин в набедренных повязках и в боевом облачении, направлявшихся в деревню, где жил старейшина. Они услышали, что их сестры-подростки оказались на празднике у родственников старейшины, и теперь спешили помешать разврату. Им удалось вызволить сестер без применения силы. Однажды нам рассказали про мужчину эфе, ударившего жену горящим бревном. Наверняка были еще какие-то случаи, скрытые за глиняными стенами хижин и пересудами. Но мы ни разу не видели телесных повреждений, которые не были бы вызваны несчастным случаем или болезнью.

Жизнь наших итурских товарищей была невероятно тяжелой. Питались они тем, что удавалось вырастить, убить или найти в неплодородном лесу. Их постоянно преследовали голод, нищета, физический дискомфорт и неизлечимые болезни, притом что доступа к современной медицине у них практически не было. Культурные обычаи, казалось, делали их жизнь только тяжелее. Девочкам грубо скалывали края зубов – это считалось красивым. О бабушках и дедушках говорили, что они были каннибалами. На наших консервных банках с тушенкой были картинки с улыбающимися людьми, и лезе дразнили нас, говоря, что европейцы, которые едят тушенку, тоже каннибалы. На похоронах разгорались споры о ценности умершего: достаточно ли детей родила женщина, чтобы окупить свадебный выкуп из семи куриц? Даже самые простые неудачи они объясняли колдовством – вечным источником иррационального страха. Во многих отношениях Итури казалось местом, где можно ожидать чего угодно¹.

Однако если отвлечься от всех жизненных трудностей и безумных суеверий, по своей базовой психологии лезе и эфе были, в сущности, совершенно обыкновенными людьми. Нелепые предрассудки, бедность и странные медицинские практики принимали разные формы в деревнях Англии и Конго, но они существовали и там, и там. По большому счету люди Итури были удивительно похожи на сельских жителей моей родной Англии: они любили своих детей, ссорились из-за возлюбленных, сплетничали, искали союзников, боролись за власть, обменивались новостями, не доверяли чужакам, устраивали праздники, уважали ритуалы, жаловались на жизнь – и очень, очень редко вступали в драки.

Конечно, уровень насилия может меняться в зависимости от социального контекста. В Конго тогда было центральное правительство, и хотя люди Итури от него почти не зависели, они все же не были полностью изолированы. Может быть, миролюбивость лезе и эфе стала следствием облагораживающего влияния цивилизации, исходившего из далекой столицы Киншасы? Ведь была, например, полиция. Полицейскими в основном были мужчины, приходившиеся родственниками местным старостам. Они использовали свое положение не столько чтобы охранять закон, сколько чтобы эксплуатировать деревенских жителей.

В тех редких случаях, когда они совершали обход местности, происходило это так. В деревню являлись несколько полицейских, прошагавших до этого несколько часов пешком. Еды у них с собой никогда не было. Придравшись к какой-нибудь мелочи, они забирали у несчастного хозяина курицу в счет штрафа, той же ночью ее съедали и потом оставались жить до тех пор, пока у хозяина не кончалась еда. Такая повседневная коррупция, конечно, вызывала негодование у жителей, так что уважением полиция не пользовалась. И тем не менее можно предположить, что редкое присутствие полиции, связанной с государственным аппаратом, как-то сдерживало спонтанные проявления агрессии. Иными словами, что влияние современного общества снизило уровень агрессии у людей Итури.

Чтобы понять, сохраняется ли такая же кротость нравов в группах, по-настоящему независимых от каких бы то ни было правительственных органов, нужно найти сообщество, в котором нет ни полиции, ни армии, ни каких-то иных наделенных властью институтов принуждения.

Новая Гвинея – одно из немногих мест на земле, где сохранились небольшие сообщества, живущие в состоянии настоящей политической анархии и свободные от какого бы то ни было вмешательства со стороны государства. Такие культуры особенно интересны потому, что позволяют увидеть, как ведут себя люди, находящиеся под постоянной угрозой нападения соседних групп.

Антрополог Карл Хайдер посетил одно из таких сообществ. В марте 1961 года он на маленьком самолетике вылетел с северного побережья Новой Гвинеи, поднялся в воздух над внутренней частью острова, долетел до высокого горного хребта, нашел свободный от облаков перевал и увидел зеленую, широко раскинувшуюся Великую долину реки Балием. Этот затерянный мир еще в 1944 году открыли американские солдаты, совершившие здесь вынужденную посадку. Обнаружив в долине пятьдесят тысяч земледельцев дани, живущих как будто в каменном веке, они наивно назвали местность Шангри-Ла – в честь вымышленной долины, которую Джеймс Хилтон описал в своем романе-утопии 1933 года “Потерянный горизонт”. Однако кажущаяся безмятежность плодородной страны дани была обманчива. Это был вовсе не рай. Это был театр военных действий².

Частота убийств в племени дани оказалась одной из самых высоких в мире. Время от времени Хайдер видел, как небольшие группки мужчин собирались, чтобы устроить налет, напав из засады на ничего не подозревающую жертву. Иногда происходили сражения, и часто небольшие стычки на нейтральной территории между деревнями перерастали в настоящий хаос, унося до 125 жизней за раз. Чтобы почтить павших воинов, у девочек, которым зачастую было не больше трех лет, отрезали палец, ведя таким образом зловещий подсчет погибших. Женщин, у которых были бы целы все пальцы, среди дани почти не было. Как показали данные, которые собрал Хайдер, если бы весь остальной мир жил подобно дани, то уровень смертности в результате военных действий, составивший в XX веке жуткие 100 миллионов, возрос бы до совсем уж невообразимых двух миллиардов³.

Тем не менее в качестве подзаголовка своей книги о дани Хайдер выбрал словосочетание “Мирные воины”, подчеркивающее важнейший парадокс человечества. Эпизоды кровопролития чередовались у дани с периодами спокойной повседневной жизни, и в эти периоды “Шангри-Ла” и правда было подходящим названием для Великой долины. Дани вели типичный для земледельцев размеренный образ жизни, выращивая свиней и корнеплоды. По словам Хайдера, они обладали сдержанным характером, мягкими манерами и редко злились. Это были миролюбивые, отзывчивые люди, и их жизнь была основана на взаимной зависимости и поддержке. В хижинах дани всегда текла неспешная беседа, прерываемая песнями и смехом. Их повседневное общение отличали сдержанность и уважение друг к другу. В периоды между войнами дани были во многих отношениях самыми обыкновенными деревенскими жителями, ведущими спокойную и полностью лишенную агрессии жизнь⁴.

Образ жизни дани, при котором мир внутри отдельных групп сочетался с уничтожением чужаков, оказался типичным для отдаленных горных районов Новой Гвинеи. Другая группа Новой Гвинеи, бактаманы, обитала в верховьях реки Флай. Все члены сообщества бактаманов жестко, часто с применением насилия, пресекали нарушение их границ. Территориальные конфликты были настолько ожесточенными, что на их долю приходилась треть всех смертей в сообществе. Однако в самих деревнях насилие строго контролировалось, и “убийство считалось немыслимым”⁵. Такая же картина наблюдалась и в бассейне реки Тагари, на востоке центральной части Папуа – Новой Гвинеи, где племя хули держало в страхе своих соседей, но не применяло насилия в своих деревнях⁶. Позже, с появлением миссионеров и государственной власти, жизнь всех этих новогвинейских племен стала стремительно меняться. Однако, прежде чем в их жизнь вмешалось правительство, эти племена успели пролить свет на нечто очень важное: даже люди, живущие в состоянии непрекращающейся войны, проводят четкую границу между “миром дома” и “войной вне дома”.

На свете есть всего несколько мест, где, как в Новой Гвинее, еще остались независимые от государства сообщества. Антрополог Наполеон Шаньон в течение 30 лет, с середины 1960-х годов, изучал изолированную популяцию людей яномамо в Венесуэле⁷. Там он обнаружил такой же резкий контраст. Несмотря на высокую частоту убийств во время конфликтов между деревнями, внутри деревень – хотя людей яномамо Шаньон описывал как “буйных” – семьи жили “очень безмятежно”, а вспышки агрессии в основном удавалось свести к церемониальным поединкам⁸.

Антропологи Ким Хилл и Магдалена Уртадо изучали межгрупповые конфликты среди охотников-собирателей аче в Парагвае вскоре после того, как одну из групп аче переселили в правительственную резервацию. Аче рассказывали, что раньше при виде чужаков они хватали лук и стрелы и стреляли без предупреждения. Все это было причиной высокой смертности. Однако за семнадцать лет наблюдений, в ходе которых Хилл и Уртадо часто проводили по нескольку недель в лесу, не упуская группу из виду, не произошло ни одной драки⁹.

Ранее, в эпоху Великих географических открытий, европейские первооткрыватели сталкивались с аборигенными народами в разных частях света, включая обе Америки. Марк Лескарбо, адвокат, писатель и поэт, был одним из первопроходцев. В 1606–1607 годах он целый год прожил с индейцами микмак в Восточной Канаде. Он открыто писал об их так называемых пороках – чревоугодии, каннибализме, жестокости к пленникам, – но столь же честно описывал и их достоинства. Среди микмаков почти не случалось драк, писал он. “Что касается правосудия, у них нет никаких законов… кроме данного им Природой – не грешить против своих ближних. И ссоры среди них происходят очень редко”. Наблюдения Лескарбо оказали большое влияние на общественное сознание: в Англии XIX века стало популярным представление о “благородном дикаре”, олицетворяющем врожденную добродетель. Сегодня образ благородного дикаря часто связывают с Руссо, но сам Руссо никогда не употреблял этого выражения и в целом был далеко не так снисходителен к человечеству, как принято считать. Напротив, если верить истории развития концепции благородного дикаря, изложенной специалистом по музыкальной этнографии Тером Эллингсоном, представления Руссо о человеческой природе были настолько циничны, что сегодня его вряд ли отнесли бы к “руссоистам”!¹⁰

Лескарбо был не единственным, кого впечатлила миролюбивая жизнь внутри аборигенных сообществ. К концу XVII века, как писал Жильбер Шинар, “сотни путешественников упоминали добродетельность примитивных народов”. Вся эта “добродетельность”, однако, распространялась только на людей из того же сообщества¹¹. В 1929 году антрополог Морис Дэви привел следующее обобщенное описание жизни аборигенов, остающееся верным и сегодня: насколько они добры к членам своего сообщества, настолько жестоки они ко всем остальным.

Есть две системы морали, два набора нравственных норм, один для товарищей внутри группы, а другой для чужаков из других групп, и оба набора основаны на одних и тех же интересах. В отношениях с чужаками считается похвальным убивать, грабить, осуществлять кровную месть и красть женщин и рабов, но внутри своей группы ни одно из этих действий не разрешено, потому что они привели бы к разногласиям и ослабили бы всю группу. У сиу мужчина должен убить человека, чтобы стать воином, а у даяков – чтобы жениться. Однако, как писал Тайлор, “между собой сиу считают убийство преступлением, если только это не кровная месть, а у даяков убийство подлежит наказанию… Убийство врага в открытом бою считается праведным поступком. Более того, в основе многовековых законов лежит принцип, что убийство члена своего собственного рода и убийство чужака – это преступления совершенно разного порядка”¹².

Контраст между тем, как люди ведут себя на войне и дома, хорошо знаком солдатам в индустриальных странах. Гражданская война в Испании 1936 года была, как и любая война, чудовищной. Джордж Оруэлл участвовал в ней добровольцем и по выходным наблюдал ужасы передовой, а в рабочие дни возвращался домой к жене. Смена атмосферы была “резкой и ошеломляющей”. В Барселоне, которую от кровавой бойни отделяли всего несколько остановок на поезде, “улицы заполняли толстые мужчины, имеющие вид преуспевающих дельцов, элегантные женщины и роскошные автомобили”. В Таррагоне “жизнь модного приморского курорта продолжалась почти без изменений”¹³.

В лесу Итури, в высокогорьях Новой Гвинеи – повсюду в мире наблюдается одна и та же картина. Независимо от того, участвуют ли люди во внешних войнах, у себя дома они остаются необычайно миролюбивыми. Судя по всему, то, что я наблюдал в Конго, типично для нашего вида в целом.

С точки зрения сравнительного анализа уровень физической агрессии, которую человек проявляет “у себя дома”, довольно низок. Однако с точки зрения морали он все равно выше, чем хотелось бы большинству из нас. Специалист по эволюционной психологии Стивен Пинкер наряду с другими учеными показал, что за последнюю тысячу лет вероятность умереть насильственной смертью во многих странах снизилась. Мы все должны быть благодарны за эту тенденцию. Несомненно, жизнь миллионов людей станет гораздо приятнее, если уровень насилия продолжит падать¹⁴.

Но с эволюционной точки зрения уровень физической агрессии в человеческом обществе уже сейчас на удивление низок. Пример шимпанзе, одного из двух ближайших родственников человека, позволяет ясно увидеть это в сравнении. Шимпанзе совсем не похожи на людей. Проведя день с шимпанзе, вы наверняка увидите, как одни животные гоняют других, и услышите испуганные крики. Пробыв с ними месяц, вы с большой вероятностью заметите кровь и раны. Вместе с приматологами Мартином Мюллером и Майклом Уилсоном мы сравнивали обычную группу шимпанзе и крайне неблагополучную популяцию австралийских аборигенов, которые только недавно перестали вести образ жизни охотников-собирателей. В группе австралийских аборигенов наблюдался высочайший уровень физической агрессии, вызванный, судя по всему, социальной разобщенностью и алкоголизмом. Однако даже при сравнении с настолько проблемной группой людей шимпанзе оказались в сотни, если не в тысячи раз агрессивнее. Разница в частоте физической агрессии среди людей и шимпанзе колоссальна¹⁵.

Еще один наш ближайший родственник – это бонобо. Внешне похожие на шимпанзе, по сравнению с ними бонобо считаются, и не без оснований, очень миролюбивыми. Однако и они не лишены агрессии. Как показало недавнее долгосрочное полевое исследование, свободноживущие самцы бонобо примерно в два раза менее агрессивны, чем самцы шимпанзе, но зато самки бонобо более агрессивны, чем самки шимпанзе. Так что, хотя самцы бонобо и менее склонны к насилию, чем самцы шимпанзе, уровень агрессии у обоих видов все равно выше, чем у человека. В среднем частота физической агрессии среди людей составляет менее одного процента от частоты агрессии у любого из наших ближайших человекообразных родственников. В этом отношении мы и правда исключительно миролюбивые животные¹⁶.

Действительно ли люди настолько исключительно миролюбивы в пределах своих сообществ? Это утверждение требует тщательной проверки. В целом статистика агрессивных столкновений вроде бы дает однозначный ответ. Хотя новости о массовых расстрелах и появляются в США довольно регулярно, их частота все равно остается низкой по сравнению с уровнем насилия среди шимпанзе и бонобо. Допустим, это так. А как же домашнее насилие?

Даже среди знаменитых своим миролюбием охотников-собирателей из бушменского племени кунг в Ботсване (сегодня их чаще называют жуцъоанси) домашнее насилие встречается не так редко. Более того, вполне вероятно, что эта форма агрессии последовательно не включалась в отчеты. Ранние путешественники и антропологи были в основном мужчинами из патриархальных обществ. Кроме того, жен обычно бьют за закрытыми дверями, и антропологи могли об этом просто не знать. А раз уровень мужской агрессии по отношению к женщинам так высок, то не значит ли это, что человека вовсе нельзя считать таким уж неагрессивным в пределах домашних общин? Если сравнить уровень мужского насилия по отношению к женщинам у человека и других приматов, насколько жестоким окажется человек?¹⁷

Безусловно, насилие над женами – и в целом насилие по отношению к сексуальным партнерам – широко распространено среди людей. В 2005 году Всемирная организация здравоохранения опубликовала результаты международного исследования женского здоровья и домашнего насилия, в котором были проанализированы подробные данные от двадцати четырех тысяч женщин из десяти стран¹⁸. Физическое насилие со стороны партнеров включало шлепки, толчки, удары, пинки, таскание за волосы, удушение, нанесение ожогов и применение или угрозу применения оружия. В городах процент женщин, сообщавших о физическом насилии со стороны партнера, составил в среднем 31 %, от 13 % в Японии до 49 % в Перу. В сельских районах показатели были выше, в среднем 41 %. От 50 до 81 % случаев насилия со стороны партнера были признаны “жестокими”. В США эти показатели были немного ниже: по результатам более девяти тысяч подробных опросов, 24 % женщин рассказали, что подвергались жестокому насилию со стороны сексуального партнера¹⁹. Учитывая такие высокие показатели, неудивительно, что исследователи ВОЗ Кристина Паллитто и Клаудия Гарсиа-Морено сделали следующее заключение: “Очевидно, что необходимо предпринять новые усилия в ряде областей, как для того, чтобы предотвращать само возникновение насилия, так и для того, чтобы оказывать необходимую помощь женщинам, подвергающимся насилию”²⁰. Если добавить к физическому насилию сексуальное, картина получается еще мрачнее. Исследование ВОЗ 2013 года показало, что в 10 изученных странах доля женщин, испытавших физическое или сексуальное насилие, составляет в среднем 41 % в городах и 51 % в сельской местности. В США аналогичный показатель составил 36 %²¹.

Поэтому, каким бы ужасным нам это ни казалось, трудно отрицать, что насилие над женщинами распространено по всему миру. От 41 до 71 % женщин хотя бы раз в жизни подвергались физическому насилию со стороны мужчин. Однако по сравнению с родственными нам видами животных эти показатели все равно остаются относительно низкими. 100 % взрослых самок шимпанзе подвергаются регулярному насилию со стороны самцов²². Даже среди бонобо, у которых самки, как правило, находятся выше самцов в иерархии, самцы часто нападают на самок. Изучая подгруппы бонобо, состоящие в среднем из девяти животных, приматолог Мартин Зурбек показал, что самцы атакуют самок в среднем раз в шесть дней²³. Если бы среди охотников-собирателей эфе и земледельцев лезе в конголезском лесу Итури частота насилия была сопоставимой с этими показателями, то за девять месяцев, что мы с Элизабет провели там, мы увидели бы, как мужья бьют жен (или хотя бы услышали рассказы об этом), несколько сотен раз. Но мы не видели подобного ни разу и только изредка слышали отдельные рассказы о побоях.

Мужская агрессия по отношению к женщинам, судя по всему, особенно распространена в небольших сообществах, где принято превозносить мужчин-воинов. Безусловно, существует немало горьких историй о том, как мужчины запугивают и травят женщин, например в племени самбия в Новой Гвинее²⁴ или яномамо в Венесуэле²⁵. Антропологи изучали оба племени в те периоды их истории, когда агрессивные столкновения между деревнями происходили особенно часто. Но опять-таки, хотя частота и степень агрессии по отношению к женщинам была так же высока, как, пожалуй, в любом другом человеческом сообществе в подобной ситуации, она меркла по сравнению с тем уровнем агрессии, который наблюдается среди наших человекообразных родственников. Неудивительно, что Элизабет Маршалл Томас назвала свою книгу о племени кунг “Безобидный народ”, книга Джин Бриггс об инуитах была озаглавлена “Никогда не злиться”, а Пол Мэлоун назвал свою книгу о племени пенан с острова Борнео “Мирные люди”²⁶.

Домашнее насилие ужасно, и относиться к нему нужно соответствующим образом. Но факт остается фактом: мы действительно менее агрессивны по сравнению с нашими ближайшими родственниками, даже с учетом повсеместно распространенного мужского насилия по отношению к женщинам.

Война, однако, – это совершенно другая история. События в Демократической Республике Конго хорошо иллюстрируют контраст между мирной домашней жизнью внутри общин и жестокостью по отношению к чужакам. После геноцида тутси в Руанде в 1994 году и прибытия в Конго повстанческих отрядов хуту лес Итури превратился в сплошное поле боя. В период между 1996 и 2008 годами люди Итури пережили Первую и Вторую конголезские войны. Жизнь в лесу стала настоящим кошмаром. Кочующие военные отряды пользовались своей властью, убивая и насилуя простых деревенских жителей. В лесу Итури и прилежащих областях Восточного Конго было убито по меньшей мере 5 миллионов человек, и сотни тысяч женщин были изнасилованы²⁷.

Война может исчезать из жизни общества на десятки лет. Но когда она возвращается, уровень насилия, согласно статистике, превышает показатели, характерные для шимпанзе и любых других приматов. Лоуренс Кили показал, что в небольших сообществах, таких как группы охотников-собирателей или земледельцев, убийства в результате межгрупповых конфликтов происходят чаще, чем в популяциях приматов. Более того, частота убийств в таких межгрупповых конфликтах превышает показатели, зарегистрированные в России, Германии, Франции, Швеции и Японии в период с 1900 по 1990 год, когда эти страны понесли огромные потери в двух мировых войнах²⁸. У исследователей нет уверенности по поводу того, насколько точно данные Кили отражают долгосрочные средние показатели. Однако его данные определенно показывают, что частота межгрупповых убийств в небольших человеческих сообществах может достигать крайне неприятных значений²⁹.

Убийства и другие формы насилия встречаются вовсе не повсеместно, и их частота может сильно варьировать в разных сообществах и в разное время. Но общая тенденция остается неизменной: для человека, по сравнению с другими приматами, характерен исключительно низкий уровень насилия в повседневной жизни, однако исключительно высокий уровень насилия во время войны. Это противоречие и составляет суть парадокса добродетели.

Глава 2. Два типа агрессии

После Второй мировой войны встал важный вопрос: как контролировать излишнюю агрессию? В 1965 году физиолог Хосе Дельгадо, рискуя жизнью, продемонстрировал прорыв в этой области. В тот день Дельгадо вышел в одиночестве на арену для боя быков – без красного плаща, шпаги или хоть какого-нибудь средства самозащиты. Но при себе у него был радиопередатчик, а подготовился он к этому моменту с помощью хирургической операции. Его пациентом был взрослый “боевой бык”, порода, в которой специально поддерживают агрессивность и которая внушает страх даже самым отважным матадорам. Дельгадо вживил в мозг быка электрод: его конец он поместил точно на гипоталамус, а провода вывел на поверхность черепа. Кроме того, он заранее убедился, что может контролировать активность электрода с помощью радиосигнала.

И вот настал момент истины.

Быка выпустили на арену. Увидев Дельгадо, бык немедленно понесся на него. Видеозапись этих моментов можно посмотреть наYouTube. Хрипящий бык приближается. Дельгадо не двигается с места, что выглядит полным безумием. Он нажимает на кнопку.

Бык останавливается, Дельгадо поворачивается и уходит.

Эксперименты Дельгадо появились на волне энтузиазма, вызванного идеей, что склонность к насилию можно контролировать с помощью научных биологических методов. Дельгадо был нейробиологом и изучал агрессию животных. Он надеялся, что эксперименты, подобные опыту с боевым быком, найдут более широкое применение. Он мечтал о том, чтобы “психологически облагородить” людей с помощью “имплантируемых в мозг электродов, которыми можно было бы управлять дистанционно”¹. И хотя эта задумка не удалась, трюк Дельгадо с быком показывает, что уже в 1965 году в науке начало формироваться понимание нейронных основ агрессии. С тех пор мы узнали очень много нового.

Агрессивное поведение включает сложный и разнообразный комплекс биологических предрасположенностей и эмоций. Некоторые люди гораздо агрессивнее других. Выражают агрессию люди тоже по-разному. Одни склонны к провокациям, другие к пассивной агрессии, третьи к злословию. Разнообразие агрессии настолько велико, что в нем, казалось бы, просто невозможно выделить отдельные типы.

Тем не менее в 1960-х годах усилия множества ученых, пытавшихся нащупать природу агрессии, привели к появлению одной важной идеи. Агрессию, то есть поведение, направленное на причинение физического или психического вреда другому человеку, можно разделить на два главных типа. Они настолько отличаются по своим функциям и природе, что с эволюционной точки зрения их нужно рассматривать по отдельности. Я использую термины “проактивная агрессия” и “реактивная агрессия”, но тот же самый смысл можно передать и другими парами слов: холодная и горячая, наступательная и оборонительная, предумышленная и импульсивная. В основе всех этих противопоставлений лежит одно и то же фундаментальное различие².

Реактивная агрессия – это реакция на угрозу. Это тот тип агрессии, которую проявлял бык Дельгадо, и такая агрессия хорошо знакома большинству из нас. Ее легко увидеть на спортивных соревнованиях, когда игроки, потеряв самообладание, начинают кричать на судью или друг на друга. Этому типу агрессии всегда отводится важное место в учебниках по поведению животных, где его описывают на примере схваток бойцовых рыбок или гона благородных оленей. Он больше характерен для мужчин, чем для женщин, и ассоциирован с высоким уровнем тестостерона³. Большинство людей проявляют реактивную агрессию не так часто и не так ярко, как другие животные. Но бывают, к сожалению, и исключения. Вот один печальный пример.

В октябре 2015 года, в день своей смерти, шестнадцатилетний Бейли Гвинн вместе с другими подростками ел печенье в школе города Абердин в Шотландии. Один из мальчиков поменьше взял печенье, съел его и попросил еще. Гвинн не дал, обозвал мальчика жирной свиньей и отвернулся. “Твоя мать жирная сука”, – парировал обиженный подросток. Этого обмена оскорблениями оказалось достаточно. Гвинн повернулся и принял боевую стойку. Подростки начали молотить друг друга кулаками. Гвинн был крупнее и, обхватив противника рукой за шею, принялся бить его головой об стену. Мальчик поменьше выхватил ножик и ударил Гвинна в грудь. Гвинн упал без сознания.

Убийца был полон раскаяния. “Это я во всем виноват”, – сказал он директору школы, когда Гвинн лежал, истекая кровью. Гвинн умер через несколько минут. Когда на подростка надевали наручники, он сказал полиции: “Я просто вышел из себя”. “Я не хотел бить его ножом, – говорил он потом, – просто так получилось”. В суде его признали виновным в убийстве, совершенном в состоянии аффекта, и приговорили к девяти годам тюремного заключения⁴.

Мелкая перебранка в одно мгновение разгорелась в смертельную драку, противники даже не успели остановиться и подумать. Смерть Гвинна служит примером трагически неверной оценки соотношения затрат и выгод, типичной для вышедших из-под контроля “битв характеров” или “убийств чести”, классических форм реактивной агрессии в крайнем ее проявлении. “Битвы характеров” часто начинаются со словесной перепалки в баре. Двое мужчин, не очень хорошо контролирующих себя под воздействием алкоголя, начинают друг к другу цепляться. Они выходят на улицу “разобраться”, один из них выхватывает оружие, и внезапно перебранка превращается в нечто гораздо более серьезное. В 1958 году криминолог Марвин Вольфганг провел первое в истории масштабное исследование причин убийств в США. Он обнаружил, что за четырехлетний период в Филадельфии “битвы характеров” стали причиной 35 % всех убийств в городе, заняв первое место среди всех типов убийств. Сходные показатели были обнаружены и в других местах⁵.

Реактивную агрессию часто описывают как гневную, враждебную, импульсивную, аффективную или горячую. Она всегда ассоциирована с гневом и часто с потерей контроля или самообладания. Это ответ на провокацию: на предполагаемое оскорбление, стыд, физическую опасность или просто досаду. В состоянии крайнего возбуждения, типичного для реактивной агрессии, человек кидается на любого, кто подвернется под руку. Единственная цель того, кто находится во власти реактивной агрессии, – избавиться от провоцирующего стимула, то есть зачастую от обидчика⁶.

Точно так же, как люди различаются по склонности к реактивной агрессии, различаются и виды. Большинство животных, например шимпанзе и волки, более склонны к реактивной агрессии, чем человек. Особенности распространения реактивной агрессии широко изучались на животных. Наиболее часто она встречается у самцов, соперничающих за место в иерархии или право на спаривание. Как правило, стычки между самцами заканчиваются бескровно, но если ставки высоки, схватки могут быть очень серьезными. Как показало исследование поведения самцов вилорогих антилоп во время гона, 12 % конфликтов из-за права на спаривание с самками в эструсе заканчивались смертью одного или обоих самцов⁷. В разных популяциях благородных оленей от 13 до 29 % смертности среди самцов приходится на стычки во время гона. Исследований, подобных этому, немало. И все они показывают, что если бы человек был так же склонен к реактивной агрессии, как самцы копытных во время гона, то смертность в результате “битв характеров” среди американских мужчин составляла бы более сотни тысяч смертей в год – в то время как в реальности она составляет менее десяти тысяч смертей в год⁸.

Давайте сравним реактивную агрессию с хладнокровным предумышленным насилием – таким, например, как убийство Мэтью Пайка, совершенное Давидом Хайссом. Хайсс жил в Германии, недалеко от Франкфурта и очень далеко от дома Пайка в Ноттингеме в Англии. Обоим было по двадцать с чем-то, когда в 2007 году они познакомились на игровом онлайн-форуме, который вела девушка Пайка Джоанна Уиттон. Хайсс влюбился в Джоанну и решил, что должен непременно с ней встретиться. В 2008 году Хайсс без предупреждения приехал домой к Джоанне и Пайку в Ноттингем, чтобы объявить о своей страсти. К несчастью для Хайсса, Джоанна и слышать о нем не хотела. Но так легко от Хайсса было не отделаться. Он остался в Англии еще на месяц, посылая Джоанне любовные записки и преследуя ее.

Через месяц Хайсс вернулся в Германию, но спустя еще несколько недель одержимость снова привела его в Ноттингем. Джоанна опять отвергла его, он опять уехал. В сентябре 2008 года Джоанна объявила, что собирается выйти замуж за Пайка. Это и стало триггером. Хайсс снова выехал из Германии в Ноттингем, но на сей раз он подготовил себе алиби, написал подложную предсмертную записку от имени Пайка и вооружился ножом. Он приехал к дому Джоанны и Пайка, дождался, пока Джоанна уйдет на работу, и позвонил в дверь. Как только Пайк открыл, Хайсс напал на него. Он нанес ему восемьдесят шесть ударов ножом. Умирая, Пайк написал имя убийцы своей кровью. Завоевать полового партнера Хайссу, конечно, таким способом не удалось. Его приговорили к тюремному заключению сроком минимум в восемнадцать лет. Однако в качестве стратегии по устранению соперника действия Хайсса оказались весьма успешными⁹.

Поступок Хайсса – классический пример проактивной агрессии. Проактивную агрессию также описывают как преднамеренную, хищническую, инструментальную или холодную. В отличие от реактивной агрессии, она представляет собой умышленное нападение, целью которого является внешняя или внутренняя награда, а не желание устранить источник страха или угрозу. Проактивная агрессия – это заранее спланированные действия профессионального убийцы, который направляет самолет в заполненное людьми здание или целенаправленно въезжает на арендованном грузовике в толпу невинных людей. Это тщательно продуманные действия того, кто устраивает массовый расстрел в школе. Во время самого акта проактивной агрессии выраженный гнев или другие эмоции присутствуют необязательно – хотя эмоции, конечно, играют важную роль в принятии решения. Более того, у проактивных убийц, как я покажу ниже, эмоции обычно выражены чрезвычайно сильно, судя по активности их мозга.

Целью предумышленного насилия может быть что-то конкретное, например деньги, власть или любовь, или более абстрактное, например месть, самозащита или просто попытка сдержать обещание. Многое из того, что люди делают во время войны, спланировано заранее – скажем, внезапные налеты. Высокий уровень смертности во время войн говорит о том, что люди, как и шимпанзе, обладают повышенной преду мышленной агрессией по сравнению с большинством других видов. Мы хорошо умеем планировать, охотиться, совершать набеги и, когда этого хотим, убивать. Антрополог Сара Хрди приводила такой пример: если посадить в самолет несколько сотен шимпанзе, то там разразится кровавая бойня – однако большинство людей ведут себя вполне уравновешенно даже в условиях давки. Но при этом, как отмечает Дейл Питерсон, перед посадкой на самолет пассажиров приходится старательно просвечивать, чтобы убедиться, что тайный злоумышленник не пытается пронести на борт взрывчатку. Этот контраст хорошо иллюстрирует разницу между пониженной склонностью человека к реактивной агрессии и повышенной склонностью к проактивной¹⁰.

В тех случаях, когда насильственное действие преступно, нарушитель иногда оказывается психически больным человеком. Воспаленный мозг Хайсса, судя по всему, считал, что совершает убийство, чтобы завоевать Джоанну Уиттон или, может быть, наказать ее за неверный выбор. Чаще всего, однако, убийца по формальным признакам психически здоров. И неудивительно, ведь проактивная агрессия требует когнитивных процессов высокого уровня, включая разработку детального плана и умение ему следовать, а также способность фокусироваться на одной цели. Такое поведение работает по принципу положительной обратной связи: оно доставляет убийце удовольствие само по себе, а не просто служит для устранения отрицательного раздражителя. В основе проактивной агрессии могут лежать самые разные мотивирующие факторы: желание денег, власти или контроля либо садистские фантазии, зачастую совершенно невообразимые для обычных людей¹¹. Но важно, что успешные агрессоры начинают действовать только тогда, когда они уверены, что вероятность успеха достаточно высока, а цена усилий достаточно низка¹².

Для людей с относительно высокой склонностью к проактивной агрессии характерен набор определенных социальных эмоций. Как правило, такие люди обладают пониженной социальной чувствительностью, испытывают меньше эмпатии к своим жертвам и менее склонны к раскаянию.

Соотношение количества проактивных и реактивных убийств (вне военного времени) изучено не очень хорошо, но в целом реактивные убийства случаются чаще. Как показал Марвин Вольфганг, 35 % убийств в Филадельфии происходят в результате “битв характеров”. При этом, как заключает Вольфганг вместе с криминологом Франко Ферракути, “судя по всему, менее 5 % всех известных убийств являются предумышленными, заранее спланированными и преднамеренными”¹³. В сумме получается всего 40 %, и неясно, какая доля из оставшихся 60 % приходится на проактивные или реактивные убийства. Неклассифицированные убийства попадают в категории “домашних ссор” (14 %), “убийств на почве ревности” (12 %) или “убийств из-за денег” (11 %)¹⁴. Безусловно, какая-то часть убийств из этих оставшихся 60 % относится к проактивным, потому что вызвана желанием мести. Криминолог Фиона Брукман показала, что месть служила мотивирующим фактором 34 % убийств в Великобритании, когда и убийца, и жертва были мужчинами, а поскольку месть всегда требует определенного планирования, эти убийства можно назвать проактивными¹⁵. Есть и вторая причина, по которой показатель в 5 %, скорее всего, остается заниженным: поскольку проактивные убийцы обычно долго и осторожно планируют свои действия, им, вероятно, часто удается скрыть преступление. По данным Федерального бюро расследований США, по меньшей мере 35 % убийств в США никогда не доходят до суда. Таким образом, проактивные убийства, скорее всего, происходят чаще чем в 5 % случаев¹⁶.

Тем не менее специалист по эволюционной биологии Йохан ван дер Деннен показал, что именно реактивная, а не проактивная агрессия лежит в основе большинства убийств. Исследование преступлений в семнадцати городах США подкрепило данные Вольфганга по Филадельфии, показав, что причиной большинства убийств становятся мелкие ссоры: “Судя по всему, перебранки служат главным мотивирующим фактором как в этом, так и в предыдущих исследованиях”¹⁷. “Битвы характеров” снова оказались частой причиной убийств. Говоря словами одного следователя по убийствам из Далласа: “Люди выходят из себя. Начинается драка, кто-то выхватывает нож или пистолет. У меня были дела, в которых фигуранты ссорились из-за десятицентовой песни в музыкальном автомате или из-за долга в один доллар в настольной игре”. Связано ли преобладание импульсивных убийств с доступностью современного оружия – например пистолетов? Судя по всему, нет: в Оксфорде XIII и XIV веков, как отмечает ван дер Деннен, большинство убийств тоже были спонтанными¹⁸.

У проактивных и реактивных убийств разные причины. Поскольку проактивные убийства совершаются преднамеренно, их легче понять. Как демонстрирует случай Давида Хайсса, у проактивного убийцы всегда есть определенная цель, которая ему самому кажется полностью осмысленной, пусть даже на самом деле он и заблуждается. Реактивные убийства объяснить сложнее, потому что сила агрессии часто совершенно непропорциональна поводу, а само убийство нередко оказывается случайным. Убийца обычно испытывает раскаяние, часто он попадает под арест и несет наказание, как это случилось с юным убийцей Бейли Гвинна. Специалисты по эволюционной психологии Марго Уилсон и Мартин Дейли считают, что большинство убийств, происходящих в результате мелких ссор, связаны с желанием поддержать свой статус – желанием, которое было бы вполне адаптивным в мире без алкоголя и современного оружия. В наши дни, однако, это стремление перестало быть адаптивным, потому что из-за него агрессор часто становится убийцей¹⁹. Криминологи Кеннет Полк и Фиона Брукман подчеркивают, что драки из-за статуса особенно часто происходят среди неквалифицированных рабочих и бедных слоев населения: поскольку материальных ресурсов у таких людей почти нет, вопросам чести они придают повышенное значение. Также Дейли и Уилсон показали, что реактивная агрессия чаще встречается в популяциях с высоким уровнем имущественного неравенства²⁰. Кроме того, считается, что реактивная агрессия легче вспыхивает в обществах с так называемой культурой чести, где понятию чести по культурным причинам придается большое значение – как, например, на Юге США²¹. Таким образом, хотя на частоту реактивной агрессии влияет множество экономических и культурных факторов, в результате такой агрессии, как правило, проигравшими оказываются как убийца, так и жертва. А это позволяет предположить, что подобные убийства чаще всего представляют собой просто вышедшие из-под контроля драки. Однако даже в тех случаях, когда смертельный исход случаен, интенсивность, которой могут достигать реактивные драки, показывает, какую важную роль в человеческом обществе играют честь и уважение.

Реактивная и проактивная агрессия отличаются не только частотой, но и отношением к ним общества и закона. Поскольку проактивная агрессия подразумевает осознанный выбор, мы склонны судить виновных в ней строже, чем тех, кто совершил акт реактивной агрессии. Вспомним, к примеру, Уильяма Пенна, прославленного квакера. Когда Пенн основал Пенсильванию в 1682 году, он был пацифистом и противником смертной казни. Но при всей своей гуманности даже он считал, что проактивное убийство заслуживает высшей меры наказания. Согласно изданным им проектам конституции Пенсильвании 1682 и 1683 года, “если любой человек… осознанно или предумышленно убьет другого человека… то такой человек должен, согласно Закону Божьему, быть казнен”²².

Именно хладнокровное планирование делает убийство таким чудовищным. Во время дебатов по поводу конституции в 1705 году генеральный прокурор Пенна настаивал, что убийства, совершенные без предварительного планирования, должны быть менее строго наказуемы. Он считал, что смертной казнью следует карать только заранее спланированные убийства:

Закон об убийстве, по которому каждый, кто осознанно или предумышленно убил другого человека… должен быть казнен, я считаю неблагоразумным, поскольку осознанное убийство может быть результатом внезапной ссоры, и, следовательно, закон должен звучать как “осознанно и предумышленно”, а не “осознанно или предумышленно”²³.

Королева Анна согласилась с этим рассуждением, и соответствующий закон был принят. В течение некоторого времени преступников приговаривали к смертной казни, только если убийства были заранее спланированы.

Убийства, совершенные под влиянием вспышки гнева, считались более простительными. Предъявленное обвинение в умышленном убийстве могли смягчить до обвинения в убийстве, совершенном в состоянии аффекта, если удавалось доказать, что во время преступления убийца потерял контроль над собой в результате “достаточной по силе” провокации – например, если он обнаружил измену супруга или супруги или узнал о том, что его ребенок подвергся сексуальному насилию. К реактивной агрессии, вспыхнувшей в результате таких провокаций, относились настолько сочувственно, что в отдельных случаях преступника даже могли полностью оправдать.

Возьмем случай Эдварда Мейбриджа. В 1874 году он был известным фотографом, недавно женившимся на женщине на двадцать один год моложе, Флоре Шеллкросс Стоун. Мейбриджу принадлежит множество новаторских изобретений, в том числе система, позволяющая фотографировать движения животных, например бегущих лошадей. Он часто путешествовал по рабочим делам, и во время этих отлучек его жену иногда сопровождал в свет молодой и энергичный театральный критик, майор Гарри Ларкинс. Однажды, будучи в гостях у акушерки Флоры, Мейбридж заметил у нее фотографию их с Флорой маленького сына. Перевернув ее, он увидел подпись “Маленький Гарри”, сделанную рукой Флоры. Мейбридж пришел в ярость и потребовал от акушерки все ему рассказать. Той пришлось показать ему любовные письма Флоры к Ларкинсу.

На следующий день Мейбридж приступил к разработке плана. Сначала вместе со своим партнером он привел в порядок рабочие дела. Потом он выехал из Сан-Франциско, сел на паром, затем на поезд, потом проехал восемь миль на старой телеге, запряженной лошадью, и наконец добрался до ранчо в долине Напа, где гостил Ларкинс. Мейбридж постучал в дверь и попросил вызвать Ларкинса. Когда тот вышел, Мейбридж, как рассказывают, объявил ему: “Добрый вечер, майор, меня зовут Мейбридж, и я привез вам ответ на письмо, которое вы послали моей жене”. Он выстрелил в Ларкинса из шестизарядного револьвера “смит-и-вессон” второй модели. Ларкинс умер на месте. Во время суда Мейбридж настаивал на своей невменяемости, но его собственные показания ясно говорили о том, что все его действия были четко спланированы, и судья не сомневался, какой приговор вынести. Объявив, что преступление было предумышленным, а обвиняемый вменяемым, судья попросил суд присяжных признать Мейбриджа виновным в предумышленном убийстве.

Присяжные, однако, не вняли указаниям судьи. Они рассудили, что преступление, которое совершил Мейбридж, было неконтролируемой реакцией на сильные эмоции, вызванные предположением об измене жены. Поэтому они признали его виновным только в убийстве при смягчающих вину обстоятельствах и оправдали. Мейбриджа освободили прямо в зале суда. Здание он покидал под одобрительные возгласы. Реактивная агрессия – а именно так общество классифицировало преступление Мейбриджа – заслуживала, по мнению публики, прощения. Мейбриджу повезло родиться тогда, а не сейчас: сегодня судебная система уже не так великодушна. Считается, что Мейбридж был последним счастливчиком в Калифорнии, которого отпустили на свободу, признав виновным в убийстве при оправдывающих обстоятельствах²⁴.

Противостояние судьи и присяжных в деле Мейбриджа показывает, как трудно бывает понять, какая агрессия лежит в основе преступления: проактивная или реактивная. В настоящее время в судебной системе США применяют четыре критерия, согласно которым убийство можно классифицировать как простое осознанное убийство (основанное на реактивной агрессии), а не тяжкое предумышленное убийство (основанное на проактивной агрессии), хотя эти критерии и допускают различные интерпретации³.

(1) Убийству предшествовала достаточно сильная провокация. (2) Обвиняемый действительно был спровоцирован.

(3) Спровоцированный таким образом человек не мог успеть успокоиться за время, прошедшее с момента провокации до нанесения смертельного удара.

(4) Обвиняемый действительно не успел успокоиться за это время²⁵.

Слова, казалось бы, понятные, но значение их зависит от субъективной оценки. С какого момента провокация становится “достаточно сильной”? Кто-то скажет, что новость об измене партнера – провокация достаточная, чтобы убить соперника. Именно так решили присяжные в деле Мейбриджа. Но другие могут с этим не согласиться. Насколько кратким должен быть промежуток между провокацией и убийством, чтобы убийца не успел успокоиться? Как пишут психологи Брэд Бушман и Крэйг Андерсон, в некоторых штатах США убийство считается предумышленным, “если убийца заранее обдумывал преступление в течение хотя бы “нескольких секунд”. Таким образом, жертва изнасилования, убившая насильника непосредственно во время акта, будет считаться более достойной оправдания, чем та, которая сделала это минутой позже. А жертву, совершившую убийство на следующий день, скорее всего, обвинят в предумышленном убийстве. Такое преступление будет наказано строже, потому что его сочтут более обдуманным. Хотя закон уже давно признал роль свободного выбора в совершении предумышленного убийства, он все еще не нашел универсального способа отличать предумышленное убийство от убийства, совершенного в состоянии аффекта, – или, если пользоваться терминологией этой книги, проактивную агрессию от реактивной²⁶.

Хотя и закон, и общество уже давно признали, что есть принципиальная разница между умышленным преступлением и реакцией на провокацию, границу между ними провести все-таки непросто. Возможно, этим и объясняется распространенное мнение, что агрессия по сути своей всегда одинакова и отличается только по силе: слабая или сильная. Чтобы отыскать различия между проактивной и реактивной агрессией, потребовались совместные усилия ученых из самых разных областей. В середине XX века поиском границы между проактивной и реактивной агрессией занимались специалисты по детскому развитию, криминологии, клинической психологии и поведению животных. К 1993 году, когда психолог Леонард Беркович подвел итоги всех этих исследований в книге “Агрессия. Причины, последствия и контроль”, двойственная природа агрессии наконец-то стала понятна²⁷.

Беркович обозначил типы агрессии как “реактивная” и “инструментальная” и применял эти термины по отношению ко всем типам конфликтов, а не только убийств. Парные термины “реактивная” и “проактивная” впервые были использованы для обозначения типов агрессии в исследовании по детской психологии 1980 года. Реактивная агрессия – это сиюминутный ответ на непосредственную угрозу, включающий злость и/или страх. Ответ начинается с возбуждения симпатической нервной системы, которая запускает реакцию “бей или беги”: в кровь выделяется адреналин, сердце начинает биться быстрее, организм мобилизует запасы глюкозы, зрачки расширяются, во рту становится сухо, а второстепенные процессы вроде пищеварения замедляются. Проактивной агрессии, напротив, не предшествует реакция возбуждения, ведь никакой непосредственной угрозы, на которую надо реагировать, нет. Для проактивной агрессии характерно наличие тщательно продуманного плана и зачастую отсутствие эмоций во время совершения самого преступления²⁸.

Разделение проактивной и реактивной агрессии важно в криминалистике. Оно позволяет понять, что лежит в основе самых разных типов поведения, от детской агрессии до убийств (включая убийства на сексуальной почве и массовые убийства), навязчивого преследования и домашнего насилия. По данным психолога Рида Мелоя, большинство случаев домашнего насилия легко классифицируются как подавляющие (проактивные) или импульсивные (реактивные). Подавляющие партнеры обычно более жестоки в целом, более склонны к доминированию и контролю и чаще применяют насилие, особенно когда супруги им возражают. Импульсивные личности, напротив, с большей вероятностью выйдут из себя, если партнер попытается избежать ссоры. Понимание этих различий помогает выделить факторы риска физической агрессии, выявить тех, кто склонен к повторному насилию, и назначить правильное лечение для управления агрессией²⁹.

Таким образом, изучение биологических механизмов важно для понимания разницы между проактивной и реактивной агрессией. Исследования биологических основ агрессии в основном проводят на убийцах. В 1994 году нейрокриминолог Эдриан Рейн провел первое исследование мозговой активности осужденных убийц, чтобы понять, отличается ли она в зависимости от того, было убийство проактивным или реактивным. Рейна поразило, насколько разными оказались убийцы. Рэнди Крафт был компьютерным консультантом с IQ 129. Он насиловал и убивал молодых мужчин в течение 12 лет, вплоть до 1983 года, подмешивая им наркотики и избавляясь потом от тел. Он действовал настолько внимательно и осторожно, что успел убить, как считается, минимум шестьдесят четыре человека, прежде чем его случайно задержали за вождение в нетрезвом виде. Крафт соответствует “проактивному” типу убийцы. Антонио Бустаменте был мелким преступником. Он обладал импульсивным нравом, и когда во время очередного ограбления его застиг врасплох восьмидесятилетний старик, Бустаменте до смерти забил его кулаками. Действия Бустаменте были неорганизованными и неэффективными. Когда он попытался обналичить украденные чеки, на них оставалась кровь, и даже его одежда была в крови, когда его задерживали. Незапланированное убийство, которое совершил Бустаменте, было, безусловно, результатом вспышки реактивной агрессии³⁰.

Поиски особенностей мозга, лежащих в основе различий между проактивными и реактивными убийствами, Рейн сосредоточил на префронтальной коре головного мозга. Кора головного мозга представляет собой тонкий, всего в три миллиметра толщиной, слой ткани на поверхности мозга, образующий множество складок и борозд. Она участвует в осуществлении высших когнитивных функций, таких как мышление и сознание. Часть коры, находящаяся в передней области мозга, называется префронтальной. Префронтальная кора отвечает, в частности, за контроль эмоций – или, иными словами, за подавление их спонтанного выражения. Реактивная агрессия возникает, когда префронтальной коре не удается подавить эмоции страха или злости. Отсюда возникает вопрос, которым и задался Рейн: будет ли у импульсивных (реактивных) убийц, обычно плохо контролирующих свои эмоции, понижена нейронная активность префронтальной коры по сравнению с другими людьми? Рейн предполагал, что да³¹.

Рейн проводил исследования в тюрьмах Калифорнии с помощью метода позитронно-эмиссионной томографии. Метод позволяет оценить скорость, с которой разные участки мозга поглощают глюкозу, что, в свою очередь, показывает, насколько эти участки мозга активны. Он просканировал мозг сорока мужчин, обвиняемых в убийствах (хотя некоторые из них за время исследования были признаны невиновными). Чтобы классифицировать обвиняемых как проактивных или реактивных агрессоров, два сотрудника Рейна изучали истории судимости заключенных, их психологические и психиатрические характеристики, записи бесед с адвокатами, газетные публикации и медицинские карты.

В одном отношении реактивные и проактивные убийства оказались неразличимыми. По сравнению с никогда не убивавшими людьми у всех обвиняемых в убийстве наблюдалась повышенная активность подкорковых структур мозга – в том числе лимбической системы, которая обрабатывает эмоциональные реакции. Это указывало на то, что все обвиняемые в убийстве склонны к особенно сильным эмоциям. В остальном, однако, мозг проактивных и реактивных убийц различался – как и предполагал Рейн. У реактивных убийц была менее активна префронтальная кора – ингибиторный участок мозга. Это наблюдение помогает понять, почему некоторые люди более склонны к импульсивным преступлениям: им труднее контролировать себя.

Рейн собирал свои данные спустя долгое время после того, как убийства были совершены. А значит, те различия в активности мозга, которые он обнаружил, нельзя было объяснить возбуждением от самого акта преступления. Эти различия отражали уровни мозговой активности, характерные для конкретных людей. Некоторые люди действительно оказались более эмоционально реактивными, чем другие.

Последующие исследования на людях с диагностированной психопатией расширили наше понимание того, как кора головного мозга контролирует эмоции. В отличие от импульсивности, которая в основном ассоциирована с реактивной агрессией, психопатия скорее связана с проактивной агрессией. Поэтому, изучая психопатов, можно лучше понять те черты, которые способствуют проявлению проактивной агрессии³².

Психопатия встречается по всему миру. Согласно стандартной шкале оценки, разработанной психологом Робертом Хейром, существует двадцать признаков психопатии. В их числе – поверхностное обаяние, привычка врать, склонность к промискуитету и низкая терпимость к скуке. Психопатов не волнует, что думают и чувствуют другие. Из этого они могут извлекать выгоду – по крайней мере в краткосрочной перспективе, – ведь, несмотря на высокомерие, честолюбие и готовность обманывать, уверенность в себе нередко делает их привлекательными. Психопаты менее склонны к эмпатии, чем обычные люди, и, как правило, реже испытывают чувство вины или сожаления. Из-за этой своей неспособности думать о других они более склонны к агрессии. Ведь психопаты, как правило, стремятся во что бы то ни стало получить желаемое. Одним словом, психопаты – это эгоистичные, равнодушные к окружающим люди со смещенными моральными ориентирами. Поэтому нет ничего удивительного в том, что они часто становятся преступниками. Кроме того, большинство психопатов – мужчины³³.

Во время опроса в Великобритании психопатия была обнаружена у менее 1 % населения, что, скорее всего, примерно соответствует мировым показателям. Психопатия чаще встречается у мужчин и молодых людей, чем среди женщин и людей среднего или старшего возраста. Психопаты чаще других проявляют насилие. В Великобритании психопатия также ассоциирована с попытками самоубийства, судимостями, наркозависимостью, диссоциальным расстройством личности и отсутствием постоянного места жительства. Картина психопатии складывается из многих компонентов, и самым важным из них считается отсутствие совести³⁴.

Отвлечемся ненадолго от психопатов и посмотрим на разные виды животных, чтобы понять, какую функцию выполняет та часть мозга, которая отличает психопатов от других людей. Лимбическая система представляет собой набор небольших сообщающихся друг с другом подкорковых структур в глубине мозга, которые участвуют в выработке эмоциональных реакций: гнева, страха, тревоги и удовольствия. У диких млекопитающих лимбическая система обычно крупнее, чем у одомашненных, поскольку и эмоциональные реакции у них более сильные. В состав лимбической системы входят хорошо изученные миндалевидные тела, или миндалины, представляющие собой два участка мозга размером с миндальный орех. Известно, что увеличенные миндалевидные тела ассоциированы с усиленными реакциями страха и агрессии. Кроме того, увеличенные миндалевидные тела чаще встречаются у диких животных, чем у домашних³⁵.

Психопаты кажутся совершенно лишенными страха. Это хорошо согласуется с тем, что миндалевидные тела у них, как показывает томография головного мозга, часто уменьшены, деформированы и менее активны по сравнению с другими людьми. Низкая активность миндалевидных тел становится особенно заметной, когда психопатов ставят перед такими задачами, как принятие нравственных решений, распознавание страха и социальная кооперация: психопаты обычно демонстрируют относительно слабую эмоциональную реакцию на те стимулы, которые у большинства людей вызывают эмпатию или страх. Слабая выраженность страха и эмпатии характерна для проактивной агрессии. Таким образом, весьма вероятно, что именно пониженная активность миндалевидных тел лежит в основе слабо выраженных реакций страха и эмпатии у некоторых людей. Это объясняет, по крайней мере отчасти, почему такие люди склонны к проактивной агрессии³⁶.

Нейробиология проактивной агрессии не очень хорошо изучена на людях, потому что провести этически приемлемые эксперименты на мозге не так-то просто. Однако недавно появился новый подход, открывающий замечательные перспективы. Группе ученых под руководством Франциски Дамбахер удалось понизить уровень агрессии у мужчин – подобно тому, как это делал Дельгадо в своем эксперименте с быками. Правда, Дамбахер, в отличие от Дельгадо, работала с проактивной, а не реактивной агрессией. К счастью, метод Дамбахер не требовал операций на мозге. Исследователи стимулировали активность нейронов определенного участка префронтальной коры (правой дорсолатеральной) с помощью нового метода под названием “анодная транскраниальная микрополяризация” (ТКМП). Испытуемых просили “стрелять” в воображаемых соперников звуковыми выстрелами и по громкости и длительности выстрелов оценивали их склонность к проактивной агрессии. Эксперимент показал, что у мужчин (но не у женщин) уровень проактивной агрессии заметно снижался под воздействием ТКМП³⁷.

В том, что различия в агрессивном поведении связаны с нейронной активностью, нет ничего удивительного. В целом результаты, полученные для миндалевидных тел и префронтальной коры, вполне соответствуют ожиданиям. Одна из функций миндалевидных тел – это обработка отрицательных эмоций (например страха); у психопатов, склонных к проактивной агрессии, активность миндалевидных тел понижена. Префронтальная кора отвечает за самоконтроль, работу системы награды и наказания и планирование; у людей, склонных к реактивной агрессии, активность префронтальной коры снижена. Исследования анатомии и активности миндалевидных тел и префронтальной коры пока находятся на ранних стадиях. Однако уже сегодня благодаря им мы знаем, что в основе двух типов агрессии лежат разные нейробиологические механизмы.

Чем лучше мы будем понимать биологические основы реактивной и проактивной агрессии у человека, тем проще нам будет контролировать агрессию. Нейронные цепочки префронтальной коры, регулирующие реактивную агрессию, активируются под воздействием нейромедиатора под названием “серотонин”. Поэтому люди с низкой концентрацией серотонина в мозгу более склонны к импульсивной агрессии. Психически больным, склонным к избыточной реактивной агрессии, может помочь прием селективных ингибиторов обратного захвата серотонина – препаратов, повышающих концентрацию серотонина в мозге³⁸. С проактивной агрессией, однако, дело обстоит иначе: на сегодняшний день не известно ни одного психофармакологического способа ее контроля³⁹.

Регуляторная функция серотонина определяется не только его концентрацией, но и плотностью соответствующих рецепторов. У людей с повышенной импульсивностью (то есть склонных к реактивной агрессии) часто наблюдается исключительно высокая плотность рецепторов определенного типа (рецепторы 5-HT_1A) в тех участках префронтальной коры, которые ассоциированы с самоконтролем. Также на серотониновую систему влияют половые стероидные гормоны (андрогены и эстрогены). Среди мужчин с низким уровнем серотонина в мозгу наиболее агрессивны те, у кого выше отношение уровня тестостерона к уровню гормона стресса кортизола.

У женщин распределение рецепторов 5-HT_1A меняется в зависимости от уровня циркулирующих в крови гормонов, который, в свою очередь, зависит от менструального цикла. При сильно выраженном предменструальном синдроме, когда повышается раздражительность и агрессивность, женщинам могут помогать селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. И опять-таки все эти фармакологические вмешательства, воздействующие на уровень серотонина, помогают контролировать только реактивную, но не проактивную агрессию⁴⁰.

Исследования на людях показывают, что за реактивную и проактивную агрессию отвечают разные участки мозга. Однако такие исследования не позволяют разглядеть деталей. Для этого нужны эксперименты на животных; с их помощью мы можем узнать, какие конкретно нейронные пути контролируют проактивную и реактивную агрессию.

Первые свидетельства того, что агрессия у животных делится на два типа с разными механизмами мозговой активности, были получены еще до Второй мировой войны. Было показано, что кошки по-разному реагируют на стимуляцию разных участков гипоталамуса. Гипоталамус – это небольшой орган нервной системы, расположенный у основания мозга и контролирующий выработку гормонов во всем организме за счет физической связи с гипофизом – маленькой железой на поверхности мозга. Ученые показали, что поведенческая реакция на стимуляцию гипоталамуса электродом зависит от того, на какую часть гипоталамуса воздействует электрод. Воздействие на один участок приводило к “молчаливому нападению”: кошки молча бросались на мышей, подсаженных к ним в клетку. Такая реакция, как мы увидим ниже, представляет собой форму проактивной агрессии. Стимуляция другого участка гипоталамуса вызывала “защитную агрессию” – форму реактивной агрессии, направленной на других кошек или на экспериментаторов.

“Молчаливое нападение” тогда классифицировали как кормовое поведение. По сути это верно, потому что оно входит в состав охотничьего процесса. Однако из-за этого поведенческие реакции, возникающие в ответ на стимуляцию разных участков гипоталамуса, долго не рассматривали как альтернативные виды агрессии. Наблюдаемые различия считали просто различиями между кормовым и агрессивным поведением⁴¹.

Представление, что “молчаливое нападение” – это не более чем кормовое поведение, изменилось после того, как похожие исследования провели на грызунах. Основными объектами исследований стали крысы и мыши, потому что и те и другие иногда демонстрируют проактивную агрессию по отношению к представителям своего вида. Главным объектом были крысы: они отличаются тем, что могут преследовать других крыс, нападать на них и даже убивать. Оказалось, что агрессия типа “молчаливое нападение” у крыс контролируется тем же участком гипоталамуса, что и у кошек. Но поскольку крысы, в отличие от кошек, нападали не на кормовые объекты (мышей), а на других крыс, на этот раз “молчаливое нападение” уже не классифицировали как кормовое поведение. Атаки были направлены на представителей своего вида, и потому их справедливо сочли проявлением проактивной агрессии.

Подобные исследования на животных позволяют лучше понять нейробиологические основы проактивной и реактивной агрессии. И у кошек, и у крыс тип агрессии зависел от того, какой участок гипоталамуса был простимулирован. Стимуляция медиобазальной части гипоталамуса вызывала “защитную” реактивную агрессию, а активация латеральной части гипоталамуса вызывала проактивную агрессию – “молчаливое нападение”. Это было замечательное и неожиданное открытие. Такая ничтожная разница в положении электрода – и такие радикальные отличия в форме агрессии. Также примечательно, что эти отличия наблюдались у столь далеких родственников, как кошки и крысы.

Похожие отличия были обнаружены и для другого участка в глубине мозга. Центральное (или периакведуктальное) серое вещество – это контрольный центр, лежащий в основании мозга. Эксперименты показали, что активация дорсальной части центрального серого вещества вызывает реактивную агрессию, а активация вентральной стороны – проактивную.

Существует ли взаимосвязь между реактивной и проактивной агрессией? Может быть, усиление агрессии одного типа приводит к усилению агрессии другого типа (взаимная стимуляция)? Или, может быть, напротив, они работают в противофазе, так что проявление агрессии одного типа подавляет проявление агрессии другого типа (взаимное торможение)? Понимание взаимодействия проактивной и реактивной агрессии в пределах одного организма позволит нам узнать, какие адаптивные функции исходно имели обе эти формы агрессивного поведения. Пытаясь ответить на эти вопросы, группа ученых под руководством венгерского нейробиолога Йожефа Халлера обнаружила крайне любопытные различия между кошками и крысами.

У кошек те два участка гипоталамуса, о которых мы говорили выше, оказались связанными по принципу взаимного торможения: повышение активности одного участка подавляет активность другого. Как мы уже видели, “молчаливое нападение” у кошек представляет собой вид охотничьего (кормового) поведения, в то время как у крыс та же самая реакция направлена на других крыс. Халлер предположил, что у кошек во время драки (то есть реактивной агрессии) нервы, выходящие из медиобазальной части гипоталамуса, тормозят активность нервов латеральной части гипоталамуса, тем самым подавляя агрессию типа “молчаливое нападение”. В результате кошка не может одновременно драться и охотиться – удобная адаптация, позволяющая не совершать два несовместимых действия (драка и питание) одновременно. У крыс, напротив, связи между медиобазальным и латеральным гипоталамусом очень слабые, так что проявление агрессии одного типа почти не подавляет агрессию другого типа. Поэтому, если в разгаре преднамеренного, проактивного “молчаливого нападения” жертва вдруг начнет сопротивляться, крыса немедленно ответит реактивной агрессией. Таким образом, у крыс отсутствие механизма взаимного торможения позволяет проактивной и реактивной агрессии проявляться одновременно⁴².

Когда запланированное нападение превращается в драку, умение быстро среагировать, проявив “защитную” реактивную агрессию, может оказаться для нападающего человека очень полезным. Поэтому можно предположить, что у человека, скорее всего, отсутствует взаимное торможение проактивной и реактивной агрессии – как и у крыс. Если механизм, открытый Халлером, применим и к людям, то связи между медиобазальным и латеральным гипоталамусом у человека должны быть очень слабыми – ведь известно, что человек во время нападения легко переключается на реактивную агрессию.

Данные о том, что у животных за реактивную и проактивную агрессию отвечают разные нейронные пути, указывают на то, что разные виды могут быть в разной степени склонны к проявлению того или иного вида агрессии. Вместе с тем исследования на людях демонстрируют существование индивидуальных различий активности мозга, которые могут объяснить, почему одни люди более склонны к проявлению проактивной или реактивной агрессии, чем другие.

Однако не все биологические основы агрессии определяются генетикой. Жизненные события тоже порой играют свою роль. История Эдварда Мейбриджа – пример, как склонность к реактивной агрессии может возрасти в результате события, случившегося за много лет до совершения преступления. В 1860 году, когда Мейбриджу было тридцать, он в компании семи других пассажиров ехал в коляске вниз по горному склону в Техасе. Возница потерял управление, и коляска на полной скорости влетела в дерево. Экипаж разлетелся на куски, один человек погиб, все получили ранения. Мейбридж сильно ударился головой. Он потерял сознание и позже не мог ничего вспомнить об этом происшествии. У него двоилось в глазах, он страдал от нарушения вкуса и обоняния – симптомов, характерных для повреждения префронтальной коры. Восстановление заняло несколько месяцев.

Пятнадцать лет спустя, когда Мейбриджа судили за убийство, несколько свидетелей показали, что его характер сильно изменился после аварии. Он стал эксцентричным, раздражительным и настолько социально раскрепощенным, что позировал обнаженным перед камерой. О его приступах ярости даже писали в газетах. На основании симптомов Мейбриджа нейропсихолог Артур Шимамура заключил, что такая избыточная эмоциональность возникла в результате повреждения орбитофронтальной коры – области префронтальной коры, участвующей в принятии решений. Мозговая травма, судя по всему, привела к тому, что Мейбридж утратил способность к самоконтролю, в том числе к контролю реактивной агрессии⁴³.

Ценный источник информации о генетических основах агрессии – близнецовые исследования. Идея их состоит в том, что геномы однояйцевых (монозиготных) близнецов совпадают на 100 %, в то время как геномы двуяйцевых (дизиготных) близнецов совпадают всего на 50 % – не больше, чем геномы обычных братьев и сестер. Поэтому, когда монозиготные близнецы по какому-то признаку более сходны между собой, чем дизиготные, это значит, что данное сходство имеет генетическую основу. Таким образом, сравнивая сходство монозиготных и дизиготных близнецов, можно определить, в какой степени признак определяется генетикой.

Влияние окружающей среды оценить сложно, потому что “окружающая среда” – очень широкое понятие, включающее не только физические, но и социальные факторы. Проблема большинства близнецовых исследований заключается в том, что, когда монозиготные близнецы живут вместе, их внешнее сходство заставляет людей обращаться с ними сходным образом. В результате окружающая среда часто становится для монозиготных близнецов более единообразной, чем для дизиготных близнецов, не обладающих таким сильным внешним сходством. Идеальная для исследований ситуация – когда близнецы разлучаются в раннем детстве и растут в разных семьях. Но такое происходит сравнительно редко. Одно из первых исследований такого рода было проведено в Миннесоте и длилось 20 лет, с 1936 по 1955 год (после чего еще несколько десятков лет по нему публиковались статьи). Исследование было основано как раз на таких редких случаях близнецов, выросших в разных семьях. Оно показало, что генетическое родство влияет на множество признаков начиная с интеллекта, религиозности и удовлетворенности жизнью и заканчивая осанкой⁴⁴.

Проведенный в 2015 году метаанализ всех опубликованных на тот момент близнецовых исследований агрессии (а их только за предыдущие пять лет вышло 40) показал, что генетическая компонента агрессивного поведения составляет от 39 до 60 % – в среднем 50 %. То есть генетические и социальные факторы играют примерно равную роль в формировании агрессии у человека. Интересно, что для некоторых видов поведения, на первый взгляд очень сходных с агрессией, – например склонности к нарушению правил – это оказалось совсем не так. В отличие от агрессии, склонность к нарушению правил, по всей видимости, связана почти исключительно с влиянием социального окружения⁴⁵.

Исследований, где проактивную и реактивную агрессию изучали бы по отдельности, совсем мало. Большинство исследований агрессии проводят на мальчиках. Чтобы измерить агрессию, исследователи просят родителей, учителей и/или самих мальчиков заполнить опросник. Среди актов агрессии, которые классифицируют как проактивные, встречаются, например, такие как “угрожает и издевается над другими детьми” и “ломает вещи ради удовольствия”. Примеры реактивной агрессии включают “ломает вещи, когда злится” и “выходит из себя или кидается в драку, когда другие дети дразнят его”⁴⁶.

В одном недавнем исследовании сравнивались близнецы из 254 монозиготных (идентичных) пар и 413 дизиготных (разнояйцевых) пар, жившие в одних и тех же семьях с рождения до 12 лет. Здесь агрессивность детей оценивали их учителя. Оказалось, что генетическими факторами объясняется от 39 до 45 % изменчивости по шкале проактивной агрессии и от 27 до 42 % изменчивости по шкале реактивной агрессии. В работе делается вывод, что для проактивной агрессии генетическая наследуемость немного выше, чем для реактивной. К тому же выводу пришли и несколько более ранних исследований. Все эти работы указывают на то, что проактивная агрессия, судя по всему, в большей степени определяется генами, чем реактивная. Однако на данный момент единственное, что мы можем сказать с уверенностью, – это что оба типа агрессии подвержены влиянию генетики⁴⁷.

Близнецовые исследования позволяют оценить величину генетической компоненты, но ничего не говорят о роли отдельных генов. И в целом, несмотря на многочисленные исследования, мы до сих пор мало знаем о влиянии отдельных генов на агрессию. Это неудивительно. Гены влияют на самые разные биологические системы: на системы, отвечающие за стрессовые реакции, на нейронные пути, отвечающие за тревогу, на сигнальные каскады серотонина и нейромедиаторов и на системы определения пола в процессе развития. Сложные поведенческие реакции могут быть подвержены влиянию сотен и тысяч генов. Выделить эффект одного-единственного гена из примерно 20 тысяч генов человеческого генома крайне сложно, ведь для этого нужны огромные выборки в десятки тысяч людей. И даже когда исследователям удается получить такое количество генотипов, они сталкиваются с другой проблемой: как систематически измерить агрессивные тенденции в таких больших группах⁴⁸.

Тем не менее некоторый прогресс в этом направлении уже достигнут. Так, ученым удалось понять, как генетические факторы влияют на реактивную агрессию через активность серотонина. Классический пример – генMAOA, расположенный на половой Х-хромосоме. Поскольку у мальчиков всего одна Х-хромосома, у них есть только один вариант этого гена. Поэтому влияние редких вариантов гена MAOAу мальчиков не маскируется вторым вариантом – в отличие от девочек, у которых Х-хромосомы две (то же самое было бы, если бы этот ген был расположен не на половой хромосоме, а на аутосоме). Кроме того, агрессию у мальчиков оценивать проще, чем у девочек, потому что мальчики более открыто ее выражают. Поэтому большинство исследований агрессии проводят на мальчиках.

Нормальный генMAOA кодирует фермент под названием “моноаминоксидаза А”, который отвечает за распад серотонина и двух других нейромедиаторов: дофамина и норадреналина. Альтернативные варианты этого гена относят к семейству так называемых MAOA низкой активности (сокращенно MAOA-L). Ферменты, которые кодируют эти варианты, метаболизируют нейромедиаторы уже не так эффективно. Предполагается, что люди с такими нарушениями работы серотониновой системы хуже контролируют свои эмоции и более склонны к рискованному поведению и реактивной агрессии.

Метаанализ 2014 года, в который вошло 31 исследование, показал, что мужчины – носители вариантовMAOA-L чаще проявляют антисоциальное поведение; тенденция заметна слабая, но устойчивая. Сходный эффект был даже продемонстрирован экспериментально. В опыте, проведенном политологом Роуз Макдермотт с коллегами, испытуемые могли заставить обидевших их оппонентов съесть столько острого соуса чили, сколько сочтут нужным. Оказалось, что носители вариантов MAOA-L заставляют оппонентов съедать больше соуса, причем сила эффекта зависела от степени провокации⁴⁹.

Из-за подобных исследований генMAOA-L часто называют “геном воина”. Однако это не самое удачное название, потому что многие носители этого гена склонны к агрессии ничуть не более других людей. И даже у носителей гена сила эффекта зависит от жизненного опыта. Поэтому влияние MAOA-L на вероятность антисоциального поведения проще предсказать, зная условия, в которых рос ребенок: взрослые носители MAOA-L более склонны к агрессивному поведению, если с ними плохо обращались в детстве. Что касается проактивной агрессии или психопатии, то тут никаких ассоциаций с MAOA-L выявлено не было.

Тот факт, что пережитое в детстве насилие влияет на проявление генаMAOA-L, напоминает нам, что никакие гены не существуют в вакууме. Условия, в которых растет ребенок, почти наверняка влияют на все генетические компоненты поведения. Поэтому в большинстве случаев индивидуальные генетические особенности обладают весьма ограниченной предсказательной силой.

С той же осторожностью нужно относиться и к данным об активности мозга. После того как Эдриан Рейн обнаружил различия в активности мозга у проактивных и реактивных убийц, он просканировал и свой собственный мозг. Результаты ПЭТ показали, что по активности мозга он находится ближе к группе проактивных убийц и психопатов, чем к группе тех, кого никогда не обвиняли в убийстве. Это заставило его призадуматься. “Трудно не насторожиться, – говорил он, – когда снимок твоего мозга похож на снимок мозга серийного убийцы”. Беспокоили его и другие факторы, сближавшие его с психопатами, например низкая частота сердцебиения. Ему очень повезло, решил он, что его жизнь сложилась удачно и он стал ученым. Ведь он легко мог бы стать преступником. Гены могут влиять на поведение, но редко его предопределяют⁵⁰.

На агрессивное поведение влияют гены; проактивная и реактивная агрессия контролируются разными нейронными путями и имеют разные наследственные компоненты; некоторые гены повышают уровень реактивной, но не проактивной агрессии. Можно надеяться, что будущие близнецовые исследования, исследования приемных детей и исследования работы самих генов будут открывать все новые факторы риска реактивной и проактивной агрессии. На сегодня же мы можем утверждать, что эти два типа агрессии складываются из очень непохожих эмоциональных и когнитивных реакций и имеют разные биологические основы.

Таким образом, можно предположить, что реактивная и проактивная агрессия эволюционировали независимо друг от друга. Это предположение было подтверждено в исследовании на крысах, проведенном в России. Отбор серых крыс на покорность человеку привел к снижению уровня реактивной агрессии, что подтверждалось повышенным уровнем серотонина. Однако склонность крыс к проактивной агрессии при этом не изменилась⁵¹.

По сравнению с другими животными человек обладает пониженной реактивной и повышенной проактивной агрессией. Как же так получилось? Поиски ответа мы начнем с разговора о низкой склонности человека к реактивной агрессии. Многие животные, обладающие, подобно людям, повышенной миролюбивостью, являются одомашненными. Поэтому давайте посмотрим, что происходит с видом, когда он подвергается одомашниванию.

Глава 3. Одомашнивание человека

Одомашнить – это не то же самое, что приручить. Дикое животное иногда можно приручить, но это не сделает его одомашненным. Рэймонд Коппингер мог бы кое-что об этом рассказать.

Коппингер был биологом и участвовал в гонках на собачьих упряжках. Он разводил собак и понимал их как никто на свете. В 2000 году его друг Эрих Клингхаммер, директор Парка волков в Индиане, предложил ему зайти в клетку с ручным волком. Коппингер колебался. “Я не умею обращаться с прирученными волками”, – сказал он. Клингхаммер заверил его, что все будет в порядке. Предки его волков жили в неволе уже в течение нескольких поколений и имели мало общего с дикими волками. С десятидневного возраста их выращивали люди, “волчьи родители”. Даже повзрослев, они все равно каждый день взаимодействовали с людьми. Они носили ошейники и были настолько ручными, насколько вообще могут быть волки. “Просто обращайся с ними как с собаками”, – посоветовал Клингхаммер.

Коппингер так и сделал. Он зашел в загон, где уже находился Клингхаммер и его волки. Пробормотав что-то вроде “хороший волчок”, он похлопал взрослую волчицу Касси по спине.

По словам Коппингера:

И тут волчица оскалилась всеми своими зубами. Без всякого предупреждения она бросилась на меня, так что я еле удержался на ногах. Эрих испуганно кричал: “Уходи отсюда, уходи! Они убьют тебя!”, и я не знаю, как мне удалось ему повиноваться. Обратите внимание на выбор слов: “Они убьют тебя!” Словно в тумане, я видел, как вокруг меня собираются волки, как один волк тянет меня за штаны, пока Касси терзает мою левую руку.

“Зачем ты ее ударил?” – позже спросил Эрих, так тихо, что я еле его услышал за бешеным стуком своего сердца.

“Я не ударил! Я похлопал ее по спинке! Ты сказал вести себя с ними как с собаками, и именно так я себя с ними себя и веду – но при этом, даже если у меня с ними возникает какое-то недопонимание, они не отгрызают мне за это голову. Интересно, почему это у всех вас, кто работает с волками, такие жуткие шрамы!” – сказал я на одном дыхании, накладывая давящую повязку на изуродованный рукав моего пуховика. С тех пор мне ни разу не приходило в голову обращаться с ручными волками как с собаками¹.

Волки отличаются от собак. Сколько ни приручай волка, одомашненным он не станет. Волк может много лет подряд вести себя послушно, а потом вдруг забыть все, чему его научили. Диким животным доверять нельзя, потому что они все обладают очень высокой реактивной агрессией. Одомашненные животные между тем отличаются от своих диких предков генетически, и вызвать у них реактивную агрессию гораздо сложнее.

Дело тут не в том, насколько животное обучаемо. Шимпанзе – одни из самых умных животных, и если у них с конкретными людьми установились хорошие отношения, они могут слушаться так же, как волки слушались Клингхаммера. Возьмем специалиста по охране природы Карла Амманна. У них с женой Кэти в их доме в Кении в течение двадцати лет жил шимпанзе по имени Мзи, спасенный от браконьеров. Карл рассказывал, что Мзи продолжал спать с ними, даже достигнув половозрелости. Больше всего Мзи любил засыпать, устроившись между Карлом и Кэти и держа их за руки.

Я познакомился с Мзи несколько лет назад в гостях у Амманнов. Он вел себя вполне прилично, но в нашем общении всегда оставалось какое-то напряжение. Однажды во время завтрака мы с ним одновременно потянулись к кувшину с апельсиновым соком. Он схватил мою руку, державшую кувшин, и сильно сжал ее. Ух! “После тебя”, – проскрипел я. Спустя несколько минут, когда Мзи уже допил свой сок, я все еще растирал пострадавшую руку. У Карла и Кэти были с ним прекрасные отношения, но большинству других людей потребовалось бы очень долго приручать Мзи, чтобы спокойно жить с ним в одном доме – а уж тем более спать в одной кровати.

Мзи так хорошо ладил с Амманнами потому, что они посвящали ему очень много времени. То же самое можно сказать и о других человекообразных обезьянах, которые жили или тесно общались с людьми, – таких как, например, горилла Коко у Пенни Патерсон или шимпанзе Уошо у Роджера Фаутса. Тем не менее взрослым человекообразным обезьянам никогда нельзя давать той же свободы, которую мы предоставляем хорошо воспитанным собакам: это небезопасно. В своем рассказе о том, как психолог Роджер Фаутс и его команда работали с говорящей шимпанзе Уошо, в целом написанном в доброжелательном тоне, дрессировщица Вики Хирн упоминает цепи, крюки и электрошокер. Все это могло бы пригодиться Чарле Нэш, которая лишилась зрения, лица, рук и части мозга в результате нападения шимпанзе по имени Трэвис. Трэвису, заслуженному актеру телевизионных шоу, было тринадцать лет, и его хозяйка, Сандра Херольд, обращалась с ним как с полноправным членом семьи. Но однажды, увидев в руках Чарлы, подруги Сандры, одну из своих игрушек, Трэвис напал на нее и нанес чудовищные травмы².

Даже когда шимпанзе живут в семьях или проводят всю жизнь вместе с людьми, которые изучают их и относятся к ним с искренней любовью и заботой, это все равно не гарантирует, что во время приступа агрессии они не воспользуются своей физической силой – даже если в остальном прекрасно понимают правила. Некоторым шимпанзе – как, например, Уошо – везет, и они живут вместе с другими шимпанзе в местах, специально приспособленных для того, чтобы они чувствовали себя комфортно. Другим везет меньше, и они проводят всю свою взрослую жизнь в одиночном заключении. Но в обоих случаях свободу шимпанзе приходится ограничивать – из-за их неспособности к самоконтролю. Как пишет Хирн, по-настоящему доверительные отношения мы можем иметь только с одомашненными животными.

Человек занимает вполне определенное место на шкале прирученности/одомашненности. По сравнению с дикими животными мы спокойны и больше похожи на собаку, чем на волка. Мы можем смотреть друг другу в глаза. Мы не так легко выходим из себя. В большинстве случаев мы умеем сдерживать приступы агрессии. Один из самых мощных стимулов агрессии у большинства приматов – это присутствие чужака. Но, как отмечает детский психолог Джером Каган, он сотни раз наблюдал за тем, как двухлетние дети встречаются с незнакомыми детьми, и ни разу не видел, чтобы кто-то из них ударил другого. Способность мирно взаимодействовать с другими людьми есть у нас с рождения. Как и у одомашненных животных, у человека высокий порог возникновения реактивной агрессии. В этом отношении мы гораздо больше похожи на одомашненных, чем на диких животных³.

Представление о том, что люди – это одомашненные животные, возникло еще в Древней Греции. Тогда, больше двух тысяч лет назад, эта гипотеза имела две версии. Согласно одной, одомашненность – общая характеристика всего человечества. Согласно другой – к несчастью, более распространенной, – разные группы людей одомашнены в разной степени. Теофраст был последователем Аристотеля и главой школы перипатетиков в Афинах. Он считал, что одомашненность характерна для всех людей в равной степени. К сожалению, не все были с ним согласны. Аристотель придерживался другой точки зрения, и когда о его идеях вновь заговорили в XIX веке, ни к чему хорошему это не привело. Аристотель считал, что большинство людей – например греки и персы, с которыми он был знаком лучше всего, – гораздо менее агрессивны, чем дикие животные, и по шкале прирученности относил их к той же категории, что и лошадей, коров, свиней, овец, коз и собак. Однако охотников-собирателей он считал дикими, а значит, неодомашненными. Таким образом, Аристотель полагал, что одни люди менее одомашнены, чем другие.

Из такого презрительного отношения к отдельным группам людей впоследствии выросли аргументы, которыми нацисты оправдывали истребление тех, кого они считали менее одомашненными, чем они сами.

Две тысячи лет спустя тема одомашнивания людей снова возникла в рассуждениях влиятельного антрополога Иоганна Фридриха Блуменбаха. Блуменбах родился в Германии в 1752 году и работал в Геттингене. Он рано достиг успеха, в двадцать три года опубликовав диссертацию на пятнадцати страницах под заглавием “О естественной изменчивости человечества”. В двадцать четыре он стал профессором медицины и всю оставшуюся жизнь посвятил изучению места человека в природе. В то время захватывающие открытия в биологии следовали одно за другим, и средневековое невежество постепенно уступало место более реалистичным представлениям о человеческой природе. Блуменбаха всю жизнь интересовал вопрос о том, что собой представляет человек как животное.

Блуменбах внес огромный вклад в науку. Великий систематик Линней утверждал, что орангутан и человек относятся к одному виду. Блуменбах доказал, что это не так. Он также показал, что шимпанзе и орангутаны – это разные виды, и стал автором описания шимпанзе (Pan troglodytes[Blumenbach 1775]). Что касается человека, то тут его больше всего интересовали популяционные различия. Он создал классификацию рас, которая включала “кавказскую” (то есть европеоидную) расу – термин, предложенный им самим⁴. Из-за этого сегодня его иногда критикуют как одного из первых расистов. На самом же деле Блуменбах был кем угодно, только не расистом. Он настаивал на том, что все человеческие популяции имеют равный интеллект, и осуждал рабство. Как сказал палеонтолог Стивен Джей Гулд: “Из всех деятелей эпохи Просвещения, писавших на тему человеческого разнообразия, Блуменбах обладал наибольшим милосердием и был самым большим противником расизма и самым горячим сторонником равноправия”. Блуменбах умер в 1840 году, увенчанный академической славой, – выдающийся ученый, которого иногда называют отцом антропологии⁴.

Несмотря на все почести, одну идею Блуменбаха никто не воспринимал всерьез. Он был уверен, что человека от животных отличает конкретное свойство: “Человек, – писал он в 1795 году, – гораздо более одомашнен и более далек от своих истоков, чем любое другое животное”. В 1806 году он пояснил, что одомашнивание человека связано с его биологией: “Существует всего одно домашнее животное… (домашнее в истинном смысле, а не в том, какой обычно связывают с этим словом), которое также превосходит в этом отношении всех остальных животных, и это животное – человек. Разница между человеком и другими домашними животными заключается только в том, что для них одомашненность не была настолько врожденным свойством, как для человека, которого природа создала уже одомашненным животным”. Не изменились его взгляды и в 1811 году. “Человек – это одомашненное животное… созданное и назначенное природой быть самым полностью одомашненным животным из всех… самое идеальное из всех когда-либо существовавших домашних животных”⁵.

Но категоричные суждения Блуменбаха оценили не многие. Проблема была в расах. Как и Теофраст, Блуменбах говорил об одомашнивании применительно ко всему человечеству, а не только к отдельным популяциям. Для образованного общества того времени это было чересчур. Критики Блуменбаха считали, что в мире полно нецивилизованных, а следовательно, неодомашненных людей. По их мнению, одомашненными были только некоторые группы⁶.

Нецивилизованные люди, о которых говорили оппоненты Блуменбаха, были двух типов. Первой группой считались “дикари”, которых европейские экспедиции тогда обнаруживали в самых разных частях света. Большинство скептиков, впрочем, никогда не встречались с этими дикарями лично. Второй группой нецивилизованных людей были брошенные дети, которых периодически находили в европейских лесах. Эта группа оказалась более полезна в научном смысле, потому что таких детей можно было находить и изучать.

В 1758 году биолог Карл фон Линней включил “диких детей” в десятое издание своей великой классификации биологического разнообразия,Systema Naturae. Место, отведенное им в книге, хорошо иллюстрирует хаос, царивший в биологии тех времен. Вместо того чтобы назвать этих детей несчастными изгоями общества с ограниченными умственными или физическими способностями, каковыми они и являлись на самом деле, Линней счел их отдельным подвидом человека. Он назвал его Homo sapiens ferus. В современной ему науке Линней был божеством, непререкаемым авторитетом; он был на сорок пять лет старше Блуменбаха. Если он утверждал, что “дикие дети” произошли из “дикой популяции”, большинство людей просто верили ему на слово. Но не Блуменбах: ему эта идея казалась лишенной всякого смысла⁷.

Блуменбах бросил дерзкий вызов великому Линнею, занявшись изучением недавно обнаруженного “дикого ребенка”. Когда Питера из Гамельна нашли в Германии в 1724 году, ему было предположительно около 12 лет. Мальчик был совершенно диким. Он питался лесными растениями, не умел говорить и время от времени передвигался на четвереньках. Он был лишен чувства стыда и не смущался отправлять естественные потребности на глазах у людей. Король Великобритании Георг I велел привезти его в Англию, где он стал предметом увлечения всего образованного общества, включая поэта Александра Поупа и писателя Джонатана Свифта. Начиная с XIV века науке было известно всего несколько подобных детей. Поскольку случай Питера представлял интерес для актуального тогда спора о сравнительной роли наследственности и среды, он стал сенсацией – “более яркой, чем открытие Урана”, по словам лингвиста лорда Монбоддо, который сам тоже весьма интересовался этим мальчиком.

Монбоддо, как и Линней, считал, что Питер происходил из дикой человеческой популяции. С ними соглашался и Жан-Жак Руссо. Вместе с другими интеллектуалами они прославляли Питера как “образец настоящего естественного человека”. Монбоддо писал: “Я рассматриваю его (Питера) историю как краткую хронику, или резюме, истории прогресса человечества, от простого животного до первых этапов цивилизованной жизни”⁸. Сегодня утверждения Линнея, Монбоддо, Руссо и их сторонников кажутся невообразимыми. Ведущие ученые того времени, они, судя по всему, полагали, будто европейские леса настолько обширны, что скрывают целые популяции неодомашненных людей, о которых известно только потому, что иногда кто-то случайно находит таких детей, как Питер. Признание существования Homo sapiens ferusимело очевидные последствия: абсолютная нецивилизованность Питера как представителя дикой популяции вступала в противоречие с идеей Блуменбаха о всеобщей одомашненности человечества. Блуменбах, отвечая на критику, провел целое детективное расследование, гораздо более тщательное, чем изыскания его оппонентов. Он доказал, что Питер был вовсе не диким человеком, а просто несчастным мальчиком, которому сильно не повезло в жизни. В раннем детстве он жил с отцом, но после появления в доме мачехи его стали избивать и в итоге выгнали на улицу. Говорить он не умел потому, что был умственно отсталым – именно поэтому новая жена отца и отказалась его принять. Тем не менее умственных способностей Питера хватило на то, чтобы целый год прожить в лесу в полном одиночестве и не умереть. Питер был больным ребенком с крайне неблагополучным детством, но родился он в самом обычном деревенском доме, а вовсе не в мифической популяции диких людей⁹.

Открытия Блуменбаха показали, что “дикие дети” были вовсе не “дикими”. “Дикие дети” оказались мифом, который не привносил ничего нового ни в теории о происхождении человека, ни в вопрос о его одомашнивании. И если лучшим доказательством существования неодомашненных людей были “дикие дети”, то из этого следовал однозначный вывод. В заключение своего отчета о Питере Блуменбах писал: “И самое главное, никакого исходно дикого природного состояния у Человека не было: он родился домашним животным”¹⁰.

Суматоха вокруг “диких детей”, таким образом, улеглась. Линней и Монбоддо оказались неправы. Казалось бы, опровержение концепции “диких детей” как примитивной формы человека должно было наконец открыть дорогу идеям Блуменбаха, согласно которым человек, будучи от природы мирным и воспитанным, должен считаться одомашненным видом.

Была, однако, и другая трудность, и она оказалась настолько серьезным препятствием, что в течение целого столетия идеи Блуменбаха никто не принимал всерьез. Заключалась эта трудность в следующем: как могло произойти одомашнивание людей? В случае обычных домашних животных за одомашнивание очевидным образом отвечали люди. Но кто же отвечал за одомашнивание самого человека? Кто мог одомашнить наших предков?

Ответа на этот вопрос не было даже у Блуменбаха. Он высказал всего одно предположение, спрятав его в примечаниях к своему “Руководству по естественной истории”. Он предположил, что разгадка – в существовании некоего “очень мудрого психолога”, имени которого он не назвал. Это решение подразумевало некую божественную сущность. “В примитивном мире должен был существовать класс высших сущностей, для которых человек выступал своего рода домашним животным”. Вымерший вид сверхлюдей, одомашнивших человека? Эту странную идею никто не принял всерьез¹¹. Судя по всему, неспособность Блуменбаха объяснить, как люди стали одомашненными, мало беспокоила его самого, потому что он рассуждал как истинный креационист: принимал человеческую природу как данность, не задаваясь вопросом, откуда она взялась. Он умер в 1840 году, за девятнадцать лет до того, как Чарльз Дарвин представил свою теорию эволюции путем естественного отбора в “Происхождении видов”. Блуменбаха, судя по всему, вполне устраивала идея, что человек был одомашненным с момента своего создания.

В отличие от Блуменбаха, Дарвина – еще одного великого ученого, много размышлявшего о месте человека в природе, – смущало, что одомашнивание человека не имело никакого объяснения. Дарвин, конечно, исходил из того, что человек появился в результате эволюции. Также он понимал: чтобы убедить всех в своей правоте, очень важно показать, как именно работает эволюция. В двухтомнике 1868 года “Изменение животных и растений в домашнем состоянии” идея, что люди могли быть одомашнены, еще не затрагивается. Но уже в 1871 году, в книге “Происхождение человека и половой отбор”, Дарвин рассуждает о гипотезе Блуменбаха. Если люди и правда были одомашнены, он хотел знать, как и почему.

Дарвин соглашался с Блуменбахом в том, что “цивилизованные люди… в некоторых отношениях одомашнены в высокой степени” и что “во многих отношениях человека можно сравнить с давно одомашненными животными”¹²⁵. Однако то, что Дарвин знал об одомашнивании, вскоре создало новую проблему. В “Происхождении видов” он рассматривал эволюцию диких животных на примере домашних голубей. Он утверждал, что эволюция основана на отборе, который благоприятствует более успешному размножению одних особей по сравнению с другими. Согласно Дарвину, отбор происходит либо силами природы, как в случае диких животных, либо силами человека, как в случае одомашненных животных. Поэтому эволюция одомашненного человека, по его мнению, требовала наличия кого-то, кто этот отбор производил, – подобно тому, как это происходит на скотном дворе. Проблема в том, что он не мог придумать, кто бы это мог быть¹³.

В своих трудах Дарвин рассказывает только об одной попытке отбора на конкретные признаки в человеческой популяции. Эта безумная история наглядно показывает, почему так сложно представить себе искусственный отбор для нашего вида.

С 1731 года до своей смерти в 1740 году король Пруссии Фридрих Вильгельм I, самонадеянный деспот и пьяница, пытался сделать свой Потсдамский гвардейский полк самым устрашающим в мире. Для этого он нанимал вербовщиков, которые прочесывали пятнадцать европейских стран в поисках самых высоких мужчин и доставляли их в Пруссию. На все это король тратил огромные деньги. Вербовщики получали настолько щедрые награды, что не брезговали никакими средствами для достижения цели. Они похищали подходящих мужчин или убивали охранявших их стражников. Таким образом была сформирована начальная группа из двухсот новобранцев.

Предполагалось, что высокие солдаты будут гордостью армии, но поскольку они попадали туда против своей воли, их приходилось содержать под стражей. Попытки сопротивления жестоко наказывались. Неповиновение каралось пытками. Каждый год до 250 человек пытались сбежать, и если они попадались, им отрезали носы и уши и приговаривали к пожизненному заключению в тюрьме Шпандау. Моральный дух в полку стремительно падал. Из-за самоубийств солдат становилось все меньше. Несмотря на все это, к моменту своей смерти король собрал три батальона высоких солдат общей численностью в 3030 человек.

Формирование коллекции “гигантов” оказалось настолько трудной задачей, что король решил использовать искусственный отбор в качестве альтернативного метода создания армии высоких солдат¹⁴. Раз не получается завербовать гигантов, решил он, то надо их вырастить. Для этого его люди выискивали в деревнях высоких крестьянок, которых потом выдавали замуж за высоких гвардейцев с целью получения потомства. Историк Роберт Хатчинсон так описывает этот процесс: король “подвергал насилию добродетельных жен и дочерей из своих деревень. Никто не спрашивал их ни о согласии, ни о том, были ли они уже замужем. Безжалостно попирались все законы приличия и нравственности, все самые строгие законы. Значение имел только рост… Таким удивительным способом он применял свое право божьего помазанника”¹⁵.

Считается, что эксперимент прусского короля привел к появлению некоторого количества необычайно высоких людей в Потсдаме, но в остальном он полностью провалился. Происходящее в равной степени возмущало и мужей, и жен, и со смертью короля все это прекратилось. Очевидно, идея искусственного отбора людей была слишком фантастической – раз даже всемогущий король не смог воплотить ее в жизнь. Дарвин не знал ни о каких других экспериментах по искусственному отбору человека, кроме этого провалившегося прусского эксперимента, и поэтому решил, что одомашнивание человека невозможно: “Размножение [человека] никогда продол жительно не контролировалось ни методическим, ни бессознательным отбором. Никакая раса или группа людей не была так совершенно подчинена другой, чтобы известные особи были сохранены и таким образом бессознательно отобраны…” Поэтому, как заключил Дарвин, “человек сильно отличается от любого, в полном смысле слова, домашнего животного”¹⁶⁶.

На этом дискуссия могла бы и закончиться, но Дарвин, будучи крайне педантичным ученым, нашел в гипотезе Блуменбаха еще один изъян. К сожалению, в процессе своих размышлений он внес некоторые изменения в идею Блуменбаха. Блуменбах понимал одомашнивание так же, как Теофраст: как единый процесс, затрагивающий весь человеческий род и в равной степени применимый ко всем его популяциям. Однако в интерпретации Дарвина концепция Блуменбаха стала больше напоминать идею Аристотеля, согласно которой некоторые люди более одомашнены, чем другие. Много лет спустя эта трактовка привела к трагическим последствиям, однако в тот момент все было не так страшно: Дарвин просто пришел к неверному выводу. А случилось это потому, что в молодости ему довелось пожить среди “диких” людей.

В декабре 1832 года, во время путешествия на корабле “Бигль”, Дарвин встретил охотников-собирателей на Огненной Земле – острове у южной оконечности Южной Америки, который сегодня принадлежит Чили и Аргентине. Встреча была эффектной, потому что вместе с Дарвином на “Бигле” находились трое выходцев с Огненной Земли, которых предыдущая экспедиция увезла с собой в Англию: молодая женщина и двое мужчин. Пленники происходили из народа ямана (тогда его также называли ягхан). Капитан “Бигля” Роберт Фицрой увез их в надежде на то, что, прожив какое-то время в Англии, они станут успешными миссионерами по возвращении на остров. Дарвин с удовольствием общался с ними во время путешествия на “Бигле”. Однако он был совершенно не готов к тому, насколько непохожими на них окажутся ямана, никогда не покидавшие Огненную Землю.

“Бигль” стоял у острова несколько недель, так что у Дарвина было достаточно времени для наблюдений за местными охотниками-собирателями ямана. Увиденное его поразило. “Это были самые жалкие и убогие создания, каких я когда-либо видел… кожа была грязная и засаленная, волосы спутаны, голоса неблагозвучны, а жесты порывисты. Глядя на таких людей, едва можно поверить, что это наши ближние, живущие в одном мире с нами… Ловкость дикарей в некоторых делах можно сравнить с инстинктами животных, потому что она не совершенствуется опытом…”¹⁷Встреча с ямана, судя по всему, укрепила Дарвина в мысли (которую он ошибочно приписывал Блуменбаху), что разные люди одомашнены в разной степени. Допустим, “цивилизованных” людей и правда можно считать более одомашненными, чем “диких”, рассуждал он. А если это так, заключал он, то с биологической точки зрения цивилизованные люди должны быть сходны с одомашненными животными.

Дарвин знал, что одомашненные животные размножаются быстрее, чем их дикие родственники. Если Блуменбах был прав, то следовало ожидать, что “цивилизованные” люди будут размножаться быстрее “диких”. Однако наблюдения Дарвина показывали обратное: “дикие” люди размножались быстрее “цивилизованных”. На основании этого он заключил, что различия между “цивилизованными” и “дикими” людьми нельзя считать следствием одомашнивания, в результате которого возникли “цивилизованные люди”. Были и другие нестыковки. Например, Дарвин знал, что мозг одомашненных животных меньше, чем мозг их диких предков, – но вместе с тем ему было известно, что размер человеческого мозга и черепа увеличивался в ходе эволюции. Исходя из всего этого, он пришел к выводу, что идея человека как одомашненного животного неверна во всех отношениях. Во-первых, невозможно было представить себе, каким образом одомашнивание человека могло произойти, а во-вторых, закономерности, наблюдавшиеся у домашних животных, не подтверждались у человека. Поэтому Дарвин забраковал идею Блуменбаха.

В период волнений, охвативших образованное общество после публикации “Происхождения видов”, Дарвин был далеко не единственным, кто размышлял о поведении человека с точки зрения эволюционной теории. Эссеиста Уолтера Бэджета завораживала мысль о контрасте между миролюбивостью человека и агрессивностью диких животных. В трактате о теории политической эволюции 1872 года, которым Дарвин восхищался и к которому составил подробный комментарий, Бэджет писал: “Человеку… пришлось одомашнить самого себя; ему пришлось самого себя приручить”. Идея Блуменбаха, таким образом, не исчезла бесследно¹⁸. Однако Бэджет был журналистом, а не ученым и дальше предположений не пошел. Возможно, скептическое отношение Дарвина к одомашниванию человека отчасти способствовало тому, что эта идея не получила дальнейшего развития¹⁹. Так или иначе, в течение нескольких десятков лет она почти нигде не упоминалась.

Для Дарвина предположение, что некоторые популяции человека более одомашнены, чем другие, было чисто научным и не подразумевало никакого политического подтекста. Дарвин был убежденным аболиционистом, резко критиковал рабство и восхищался аборигенными народами (за исключением жителей Огненной Земли). Однако его рассуждения имели трагические последствия. Когда в начале XX века гипотеза об одомашнивании человека снова всплыла на поверхность, в центре внимания оказалась уже не “универсальная” версия Блуменбаха, а теория Дарвина (и Аристотеля) о том, что разные популяции одомашнены в разной степени. В одомашнивании человека теперь видели не только причину расовых различий, но и меру человеческой ценности: в зависимости от степени одомашненности некоторые расы или популяции считались лучше других. Когда идея попала в руки нацистов и их приспешников, ее взрывной потенциал привел к катастрофе.

Неприятности начались с опубликованного в 1914 году эссе под названием “Расовые характеристики человека как результат одомашнивания”. Автор, немецкий антрополог Ойген Фишер, утверждал, что арийцы обладают превосходством над остальными расами, потому что они более одомашнены. Согласно Фишеру, полубессознательное предпочтение светлых волос и кожи привело к отбору изящных арийских черт. В 1921 году идеи Фишера получили дальнейшее развитие в книге о генетике человека и “расовой гигиене”, которую он написал в соавторстве с Эрвином Бауром и Фрицем Ленцем. Эта книга, по словам историка Мартина Брюне, стала главной научной базой нацистской евгеники. Ее авторы “поддерживали легализацию стерилизации и упразднение органов социального обеспечения для возрождения законов естественного отбора”. Их рекомендации использовались для составления антисемитских Нюрнбергских расовых законов, принятых в 1935 году. Под удар попали не только евреи. В 1937 году Фишер осмотрел шестьсот детей, родившихся от живших в Германии мужчин африканского происхождения. Следуя рекомендациям Фишера, всех их подвергли принудительной стерилизации²⁰.

Удивительно, но противоположный взгляд на одомашнивание человека, основанный на совершенно других теоретических предпосылках, привел к столь же злополучным выводам. Австрийский этолог Конрад Лоренц был выдающимся специалистом по поведению животных. В 1973 году он совместно с другими учеными был удостоен Нобелевской премии за свои открытия. Лоренц изучал и диких, и домашних животных, но домашние животные приводили его в замешательство, потому что казались плохо приспособленными к трудностям жизни. Заголовок скандально известной статьи, которую он опубликовал в 1940 году, резюмировал смущавшие его наблюдения: “Нарушения видоспецифичного поведения, вызванные одомашниванием”. О мускусных утках он с презрением отзывался как о приземистых, толстых и уродливых существах, совсем не похожих на их стройных диких предков. Такую же параллель он проводил и для людей. Лоренц считал, что под влиянием цивилизации люди стали чересчур одомашненными, а это сделало их непривлекательными, инфантильными и нежизнеспособными. В противоположность группе Фишера, объяснявшей безупречность арийцев их повышенной одомашненностью, Лоренц считал сильно одомашненные популяции человека деградировавшими версиями природного идеала²¹.

Из своих псевдонаучных рассуждений Лоренц и Фишер делали ровно противоположные выводы, ставшие, однако, основой для одинаково опасных евгенических идей. Лоренц считал одомашнивание источником деградации. Поэтому он утверждал, что цивилизацию ждет упадок, “если только осознанная, научно обоснованная расовая политика не предотвратит его”²². Лоренца иногда обвиняют в том, что он подгонял результаты своих исследований, чтобы угодить нацистским вождям Германии военного времени. Однако, что бы ни говорили послевоенные критики, в теорию деградации одомашненного человечества Лоренц продолжал верить и после Гитлера. В 1970 году он сказал своему биографу Алеку Нисбетту, что “великое зло, с которым он сражался и тогда, и теперь, – это прогрессирующее самоодомашнивание человечества”²³.

Таким образом, одомашнивание человека – независимо от того, видели в нем пользу или вред, – стало инструментом политической борьбы. Если Фишер был прав и одомашнивание шло человечеству на пользу, это оправдывало угнетение менее одомашненных популяций. Если же прав был Лоренц и одомашнивание приносило вред, это оправдывало угнетение более одомашненных популяций. И в том и в другом случае теория использовалась для оправдания зла²⁴.

Несмотря на порочащую связь с евгеникой, после Второй мировой войны концепция одомашнивания человека начала понемногу возвращать свои права. Ведь проблема была в том, что евгеника считала одни человеческие популяции лучше других, а вовсе не в самой гипотезе об одомашнивании человека. Даже ученые, открыто выступавшие против расизма, могли изучать популяционные различия – достаточно было просто не давать им оценочных суждений. Отличный пример – Маргарет Мид, лицо культурного релятивизма, которая, не смущаясь, писала в 1954 году: “Человек – это одомашненное животное”²⁵. Учителем Мид был Франц Боас, которого часто называют отцом американской антропологии. Полевой биолог и теоретик, он заслужил всеобщую любовь, защищая идею психологического единства человечества. В 1934 году Боас писал, что люди были одомашнены во всей своей совокупности, и даже соглашался с Фишером в том, что расы стали результатом процесса одомашнивания. “Человек – не дикое существо, – писал он, – он скорее похож на одомашненных животных… Он представляет собой самоодомашненное существо”²⁶.

Впоследствии ученые-эволюционисты изучали самоодомашнивание человека со всех сторон, какие только можно вообразить: со стороны археологии, социальной антропологии, этологии, биологии, истории и экономики. Но с какой бы стороны ни рассматривалась эта проблема, в основе ее всегда лежит одна и та же логика. Миролюбивостью своего характера человек сходен с одомашненными животными, и поскольку не существовало никакого другого вида, который бы мог нас одомашнить, значит, это сделали мы сами. Мы должны были одомашнить сами себя. Но как же это произошло?²⁷

Ученые неоднократно возвращались к идее самоодомашнивания, пытаясь объяснить миролюбивость человека, но до недавнего времени этот термин был исключительно описательным. Некоторые ученые, например Боас, писали, что людипохожи на одомашненных животных. Другие, такие как Блуменбах, утверждали, что мы являемся одомашненными животными. Но в обоих случаях мысль на этом и останавливалась. Отсылки к одомашниванию ни к чему не вели. Они ограничивались предположением, что биологические характеристики, лежащие в основе человеческой миролюбивости, могут иметься и у одомашненных животных. К несчастью для мыслителей того времени, биология одомашнивания оставалась малоисследованной. Да и об эволюции человека тогда было известно не так много. Биолог Феодосий Добжанский хорошо охарактеризовал ситуацию в 1962 году. “Концепция одомашнивания человека, – писал он, – в настоящее время слишком туманна для того, чтобы стать научно продуктивной”²⁸.

Сегодня появилось больше конкретных данных. И эти данные позволяют предположить, что человек стал менее реактивно агрессивным и более миролюбивым примерно в то же время, когда он сталHomo sapiens. Важные сведения также были получены в исследованиях одомашненных животных. В книге “Изменение животных и растений в домашнем состоянии” 1868 года Дарвин писал о том, что, помимо миролюбивости, есть много других неожиданных биологических маркеров одомашнивания. Например, у многих одомашненных животных висячие уши. У некоторых пород собак, например у немецкой овчарки, уши стоят торчком, но у большинства пород кончики ушей свисают вниз, как у щенков. Дарвин обнаружил, что у других видов одомашненных животных, как и у собак, хотя бы часть взрослых животных сохраняет висячие уши. Это было удивительное открытие, ведь у взрослых особей диких животных такое встречается очень редко. Из всех известных Дарвину диких животных только слон обладал висячими ушами. Но что еще загадочнее: оставалось совершенно непонятным, как миролюбивость может быть связана с висячими ушами. Этот факт казался необъяснимым.

Другой пример – белые “звездочки” на лбу, которые часто встречаются у лошадей, коров, собак и кошек, но никогда у диких животных. То же самое с закрученными колечком хвостами, изменчивой структурой волос и белыми лапами. В то время о причинах этих загадочных ассоциаций не было известно ровным счетом ничего, и даже сегодня мы еще многого не понимаем. Однако, даже не зная причин ассоциаций, полезно понимать, какие именно характеристики составляют так называемый синдром одомашнивания – набор черт, ассоциированных с одомашниванием. Это проливает свет на прошлое человечества. Важно, что синдром одомашнивания включает изменения скелета. Изучая ископаемые кости, археологи могут установить, когда были одомашнены собаки, козы или свиньи. А раз это возможно для животных, то, как отметила археолог Хелен Лич в 2003 году, то же самое можно сделать и для человека²⁹. Лич составила список из четырех характеристик, присущих скелетам одомашненных, но не диких животных, которыми обладает также и современный человек.

Во-первых, большинство одомашненных животных меньше своих диких предков. После стабилизации одомашненных форм человек может специально выводить крупные породы с помощью дальнейшего искусственного отбора – например, ломовых лошадей или немецких догов. Однако первоначальное снижение размеров тела наблюдается у всех видов. У собак и стадных животных, таких как овцы и крупный рогатый скот, этот эффект настолько заметен, что археологи используют его в качестве основного критерия для определения времени одомашнивания того или иного вида. Большинство современных людей крупнее наших предков, живших несколько столетий назад, – благодаря доступности большого количества высококачественной пищи. Однако в более далеком прошлом человек в какой-то момент стал ниже ростом сразу во многих точках планеты. Произошло это в конце плейстоцена, около 12 тысяч лет назад. Об уменьшении размеров тела человека свидетельствует и изменение относительной толщины костей. Кости конечностей у наших предков были толще, чем у нас, и на концах, и в середине. На поперечных срезах костей конечностей также видно, что стенки, окружающие полость костного мозга, раньше были толще. Судя по толщине костей, со времени существованияHomo erectus около двух миллионов лет назад масса тела человека неуклонно снижалась, причем особенно заметное снижение наблюдалось после появления современной формы Homo sapiens. Суммируя все эти изменения, можно сказать, что люди стали менее массивными и более грацильными³⁰.

Во-вторых, морды у одомашненных животных обычно более короткие и не так сильно выдаются вперед, как у их диких предков. Мельче становятся и зубы, и особенно челюсти – именно с этим, судя по всему, связана “скученность зубов” у ранних одомашненных собак. Та же тенденция наблюдается и у людей. Исследование, проведенное в Судане, где люди жили непрерывно в течение последних десяти тысяч лет, показало, что человеческие лица со временем становились все короче. Однако начались эти изменения гораздо раньше: к примеру, уже уHomo sapiens лица были меньше, чем у таких их предшественников, как Homo erectus. Уменьшение размера зубов прослеживается на 100 тысяч лет назад. Зубы уменьшались со скоростью примерно 1 % в две тысячи лет – вплоть до отметки в 10 тысяч лет назад, когда скорость возросла до 1 % в тысячу лет. Скорость уменьшения зубов была сходной во многих областях Европы, Ближнего Востока, Китая и Юго-Восточной Азии³¹.

В-третьих, различия между самцами и самками у одомашненных животных выражены слабее, чем у диких, и всегда по одной и той же причине: “маскулинность” самцов становится все менее выраженной. У копытных, например крупного рогатого скота и овец, эти изменения выражаются в уменьшении размера рогов по сравнению с дикими предками. У человека относительный рост мужчин и женщин не менялся вплоть до недавнего времени. Однако за последние 35 тысяч лет, по данным антрополога Дэвида Фрейера, мужчины стали больше походить на женщин, и не только общим телосложением, но и размерами лица, длиной клыков, площадью жевательной поверхности зубов и размером челюстей³². Лица начали становиться более женственными еще раньше, около 200 тысяч лет назад. Как показал биолог Роберт Сьери с коллегами, надбровные дуги у мужчин стали менее выступающими, а длина лица от верхней точки носа до верхних зубов сократилась³³.

И наконец, в-четвертых, у одомашненных животных – как млекопитающих, так и птиц – мозг почти всегда меньше, чем у их диких предков: относительный объем мозга в пересчете на размер тела уменьшается примерно на 10–15 %. Уменьшение мозга в той или иной степени свойственно всем одомашненным млекопитающим, кроме лабораторных мышей. Несмотря на то что размер мозга человека, измеряемый как внутренний объем (или емкость) черепа, постоянно возрастал в течение последних двух миллионов лет, направление изменений резко поменялось около 30 тысяч лет назад, когда мозг вдруг стал уменьшаться. В Европе мозг современных людей примерно на 10–30 % меньше мозга людей, живших 20 тысяч лет назад³⁴. Самое удивительное, что уменьшение размера мозга у одомашненных животных не ассоциировано со сколько-нибудь систематическим снижением когнитивных способностей. Более того, иногда виды с маленьким мозгом даже превосходят по способностям своих предков с большим мозгом. Например, мозг морских свинок с поправкой на размер тела примерно на 14 % меньше мозга их диких предков, но они быстрее выбираются из лабиринта и выучивают ассоциации и их изменения. Одомашненные крысы с их небольшим мозгом тоже великолепно справляются с задачами на научение и память – лучше, чем их дикие родственники. Уменьшенный мозг – это любопытная особенность одомашненных животных, но не стоит из-за этой особенности считать их – или обладающего небольшим мозгом Homo sapiens – умственно отсталыми по сравнению с их предками³⁵.

Традиционно возникновение каждой из этих четырех характеристик объясняли по отдельности, и часто объяснения были применимы только к человеку. Уменьшение размеров тела могло быть связано с изменением климата, снижением доступности пищи или адаптацией к новым болезням. Уменьшение размеров лица могло быть следствием появления новых методов приготовления пищи, например варки, которая делает еду мягче. Различия между полами могли сгладиться из-за более активного использования технологий – так что мужчинам, для того чтобы быть хорошими охотниками, уже не нужно было обладать определенными физическими характеристиками. Мозг мог пропорционально уменьшиться вследствие уменьшения размера тела. Но если рассматривать все четыре характеристики не по отдельности, а вместе, открывается более полная картина. Характер различий между современными людьми и нашими ранними предками очень напоминает различия между собакой и волком.

Это сходство слишком велико, чтобы быть случайным. Как нам уже известно, сама идея, что человек был одомашнен, появилась не меньше двух тысяч лет назад. Теперь мы также знаем, что анатомические изменения, произошедшие в ходе эволюцииHomo sapiens, очень похожи на анатомические изменения, произошедшие в ходе превращения волка в собаку. Полмиллиона лет назад наши предки были крепче сложены, их лица сильнее выдавались вперед и были более маскулинными, мозг их был крупнее, а мужчины массивнее. Если экстраполировать на людей то, что мы знаем об одомашненных животных, мы поймем, что наши предки были совсем не такими миролюбивыми, как мы сегодня. Они, судя по всему, были более склонны к реактивной агрессии, легче выходили из себя и быстрее кидались в драку. Однако по какой-то причине мы стали одомашненными. Наша социальная терпимость возросла, а скелет изменился. И если в прошлом мы были больше похожи на волков, то сегодня скорее напоминаем собак.

Блуменбах наверняка бы обрадовался, узнав, что существует столько однозначных доказательств теории одомашнивания человека. Еще больше ему бы понравилось, что параллели между человеком и одомашненными животными наблюдаются не только в строении скелета, но и в других аспектах биологии.

Глава 4. Селекция доброты

Синдром одомашнивания был для Дарвина загадкой. Он не понимал, почему у одомашненных версий самых разных видов млекопитающих наблюдается один и тот же набор не связанных между собой характеристик. Разгадка не находилась вплоть до XXI века. Трудность заключалась в том, что характеристики, входящие в состав синдрома одомашнивания, кажутся никак не связанными друг с другом биологически. Какая связь между пониженной агрессивностью и мелкими жевательными зубами? На первый взгляд у этих двух признаков нет ничего общего. Животные не дерутся с помощью жевательных зубов, и трудно представить себе, почему пониженная агрессивность могла бы привести к их уменьшению. Так же неочевидна и взаимосвязь между белыми пятнами, висячими ушами и небольшим мозгом. Почему же у одомашненных животных есть все эти характеристики?

Самая популярная из классических гипотез называется гипотезой “параллельной адаптации”. Согласно этой гипотезе, пониженная агрессивность, висячие уши и другие компоненты синдрома одомашнивания представляют собой адаптации, которые независимым образом появились в ответ на новые условия окружающей среды – а именно на жизнь с человеком. Мы скоро увидим, почему гипотезу параллельной адаптации можно уверенно опровергнуть. Однако легко понять, почему ученые могли считать эту гипотезу достойным решением загадки синдрома одомашнивания. Короткие морды и мелкие зубы могли быть адаптацией к более высокому качеству пищи, которая стала мягче того, чем питались предки одомашненных животных, и больше не требовала тщательного пережевывания. Белые пятна могли возникнуть потому, что позволяли хозяевам животных отличать их друг от друга, – или просто потому, что животные с белыми “чулочками” казались земледельцам особо трогательными. Висячие уши теоретически могли закрепиться потому, что не приносили никакого вреда, ведь домашним животным не так важно иметь острый слух, как диким. Если считать, что небольшой мозг означает худшую реакцию на опасность, то уменьшение мозга можно объяснить тем, что домашние животные стали жить в более безопасных условиях. Подобные объяснения сложились в гипотезу о том, что синдром одомашнивания – это просто набор параллельных адаптаций к новым, созданным человеком, условиям¹.

Та же самая логика использовалась, как мы уже видели, и для объяснения эволюции человека. В основе этой логики лежит тот факт, что в течение последнего полумиллиона лет человек накапливал все больше культурных адаптаций. В приложении к животным гипотеза параллельной адаптации предполагает, что синдром одомашнивания возник как набор независимых адаптаций к “жизни с человеком”. В приложении к человеку гипотеза предполагает, что синдром одомашнивания возник как набор независимых адаптаций к “прогрессирующей культуре”. Более совершенные способы приготовления пищи могли привести к улучшению рациона, требовавшего менее активного пережевывания, в результате чего жевательный аппарат стал менее массивным. Более совершенные копья, далеко бьющие луки и стрелы и все более эффективные силки и сети могли снизить необходимость физической силы для успешной охоты, в результате чего мужчины стали менее маскулинными. Как и в случае с животными, гипотеза параллельной адаптации в применении к человеку подразумевает, что синдром одомашнивания никак не связан с пониженной агрессией. Согласно этой гипотезе, синдром одомашнивания возник у человека как набор независимых биологических реакций на появление различных культурно наследуемых умений и инструментов².

Гипотеза параллельной адаптации так привлекательна потому, что она удовлетворяет ключевым требованиям теории эволюции. Биологи, как правило, по умолчанию считают, что эволюционирующие признаки представляют собой адаптации, повышающие выживаемость особи и ее способность к размножению. Этот адаптационный подход составляет ключевой принцип теории эволюции, которая благодаря Дарвину коренным образом изменила наше представление о жизни.

Однако бывают ситуации, когда адаптационный подход оказывается неверным. Биологические признаки не всегда возникают как адаптации. Например, соски не приносят никакой пользы самцам, но за 200 миллионов лет, прошедших с момента возникновения лактации, млекопитающие от них так и не избавились. Программа развития, приводящая к появлению сосков у эмбриона женского пола – где они имеют адаптивное значение, – также приводит к развитию сосков у эмбриона мужского пола, где они не выполняют никаких адаптивных функций. Мужские соски бесполезны, но избавиться от них, судя по всему, было бы дороже, чем оставить. Поэтому на протяжении миллионов поколений они сохраняются в неизменном виде, не принося никакой пользы. Мужские соски – пример того, как адаптационный потенциал организма может быть ограничен его программой развития³.

Мужские соски – самый яркий образец неадаптивного признака. Другой орган, который часто приводят как пример неадаптивного признака, – это клитор у птиц. У большинства птиц нет ни клитора, ни пениса. Однако у видов, спаривающихся в воде, обычно есть и то и другое. Если бы у самцов уток (селезней) не было механизма впрыскивания спермы непосредственно в тело самки, вся их сперма вымывалась бы водой. Поэтому у селезней, в отличие от большинства наземных птиц, появился пенис. При этом программа развития, приводящая к формированию пениса, также приводит к появлению клитора у самок. Как и в случае с мужскими сосками, клитор у птиц, судя по всему, представляет собой побочный продукт эволюции – признак, существующий только потому, что естественный отбор способствовал появлению пениса у самцов. Мужские соски и женские пенисы – это, конечно, любопытно, однако практическое значение их ничтожно. Тот факт, что их приводят в качестве главных примеров признаков, сохранившихся вопреки отсутствию адаптивной функции, показывает, насколько редким явлением остаются неадаптивные признаки⁴.

Поэтому всех так поразили результаты масштабного долгосрочного эксперимента, проведенного советским генетиком Дмитрием Беляевым. Он показал, что синдром одомашнивания – это вовсе не простой набор адаптаций. Оказалось, что синдром одомашнивания представляет собой набор неадаптивных признаков, появившихся в ответ на одно главное обстоятельство – одомашнивание. Весь синдром одомашнивания целиком, как показал Беляев, аналогичен мужскому соску. Это поразительный пример того, как неадаптивные побочные продукты отбора могут иметь важнейшее биологическое значение.

История Беляева – хорошее напоминание о том, как повезло большинству современных ученых, которые могут работать, ничего не боясь⁵. В 1939 году, в возрасте двадцати двух лет, Беляев получил свою первую должность в отделе разведения пушных зверей Центральной научно-исследовательской лаборатории в Москве. Прекрасный ученый, хорошо понимавший потенциальную ценность селекции для улучшения мехового производства, он был полон желания развивать эту область. Однако в Советском Союзе того времени заниматься генетикой было опасно. С 1924 года СССР возглавлял Сталин, и он считал западную генетику лженаукой, созданной для продвижения антисоветской идеологии⁶. Тех генетиков, которые не следовали линии партии, ссылали в исправительно-трудовые лагеря – и это в лучшем случае. Семья самого Беляева тоже пострадала от сталинской паранойи. Будучи подростком, Беляев восхищался исследованиями своего старшего брата Николая, известного генетика. В 1937 году Николая арестовали и без всякого суда расстреляли за интерес к прозападной генетике. Непредвзятые генетические исследования стали возможны только через несколько лет после смерти Сталина в 1953 году⁷. В 1958-м Беляев начал работать в Институте цитологии и генетики Сибирского отделения Академии наук СССР в Новосибирске. Там у него появилась возможность содержать сотни лисиц и других животных и наконец проверить идею, которая занимала его уже давно⁸.

Беляев интересовался синдромом одомашнивания в целом и, в частности, скоростью размножения серебристо-черных лисиц в неволе. Серебристо-черные, или черно-бурые, лисицы – это подвид обыкновенной лисицы, завезенный с канадского острова Принца Эдуарда в 1920-х годах. У чернобурок необычно окрашенный мех, известный в Сибири и по всему миру. К тому моменту, когда Беляев начинал свой эксперимент, черно-бурых лисиц уже давно разводили в мелких звероводческих хозяйствах по всей Сибири: в некоторых хозяйствах жило уже восьмидесятое поколение лисиц. Но хотя лисиц и держали в неволе, никто не пытался специально их приручать. В отличие от большинства по-настоящему одомашненных животных, эти лисицы размножались всего раз в год, как дикие животные. Звероводам это не нравилось. Однако ничего удивительного в этом не было: по сути, черно-бурые лисицы оставались просто дикими животными, жившими в неволе⁹.

Гипотеза Беляева заключалась в том, что селекция по одному-единственному наследственному признаку – дружелюбному отношению к человеку – может привести к развитию синдрома одомашнивания, в том числе повышенной скорости размножения. Его основная идея была в том, что животные, которые боятся человека и проявляют по отношению к нему спонтанную агрессию, вряд ли смогли бы жить с ним бок о бок. Соответственно, на ранних стадиях одомашнивания отбор всегда должен идти в пользу более смирных животных, не проявляющих реактивной агрессии. При этом не важно, будет такой отбор происходить сознательно или нет: звероводы всегда будут отбирать более послушных лисиц просто потому, что агрессивные животные опасны и с ними труднее справиться.

Хотя никто тогда толком не представлял, как именно “послушный” психотип может появиться в процессе эволюции, Беляев понимал, что это наверняка сложный процесс, в который вовлечены разные системы органов. Этот процесс, скорее всего, должен включать не только анатомические изменения мозга, но и изменения в синтезе и регуляции гормонов, нейромедиаторов и других физиологически активных веществ. Трудно представить себе, чтобы последствия таких масштабных биологических изменений ограничивались одним только снижением агрессии. Кроме того, эти последствия, вероятно, должны быть более выражены у животных, подвергшихся изменениям в раннем возрасте. Поскольку механизмы, лежащие в основе системы биологического контроля агрессии, обычно похожи у разных видов, приручение на генетическом уровне может вызвать сходную реакцию у разных животных. Иными словами, есть все основания ожидать, что у животных, прошедших отбор на послушность, появятся разнообразные побочные признаки – последствия пониженной эмоциональной реактивности. Включая – возможно – повышенную скорость размножения.

Беляев не побоялся посвятить себя этой идее, хотя прекрасно осознавал, что для достижения результата могут потребоваться десятки лет. В 1959 году он начал эксперимент, отобрав первичную популяцию лисиц из нескольких тысяч животных с разных звероводческих хозяйств. Чтобы найти самых спокойных, ученые подходили к клетке с лисами и пытались открыть дверцу. Большинство лисиц в ответ рычали и пытались укусить. Но некоторые – не больше одной из десяти – боялись людей чуть меньше и были чуть более дружелюбны. Их-то и отобрали для размножения: всего сто самок и тридцать самцов¹⁰.

Когда лисицы начали размножаться, Беляев и его сотрудники переключили свое внимание на потомство. Лисятам предлагали еду и одновременно пытались их погладить. Самые добродушные терпели такое обращение, не зарычав. Из них-то и сформировали новую группу для скрещивания, куда попали примерно 20 % самок и 5 % самцов. Год за годом Беляев и его сотрудники повторяли свою процедуру. За первые пятьдесят лет эксперимента через их руки прошло около пятидесяти тысяч щенков – по тысяче в год¹¹. Для сравнения Беляев также завел контрольную линию лисиц, не подвергавшихся отбору. Этих лисиц скрещивали между собой независимо от их уровня агрессии или дружелюбия.

Эксперимент принес плоды раньше, чем ожидалось. Уже в третьем поколении некоторые животные из экспериментальной популяции не проявляли ни агрессии, ни страха перед человеком. В четвертом поколении появились лисята, которые сами подходили к изумленным ученым, по-собачьи виляя хвостом. При этом лисы из контрольной популяции не виляли хвостом никогда¹². В шестом поколении появилась “элита” одомашнивания. Такие “элитарные” лисицы не только виляли хвостом, но и скулили, пытаясь привлечь внимание человека. Они сами подходили к ученым, обнюхивали и лизали их руки. По словам сотрудницы Беляева Людмилы Трут, к десятому поколению эти “элитарные” лисицы уже составляли 18 % от всех лисят, к двадцатому поколению – 35 %, а к тридцатому – тридцать пятому – 70–80 %. Всего через несколько лет Американский клуб собаководства подал заявку на импорт одомашненных лисиц для содержания в качестве домашних животных¹³.

Скорость одомашнивания, безусловно, впечатляла. Но больше всего Беляева заинтересовало появление других признаков – тех, на которые не был направлен отбор. В 1969 году, всего через десять лет после начала эксперимента, “у одного из самцов впервые обнаружили необычное белое пятно”¹⁴. Среди контрольных лис пегость, или, по выражению Беляева, “звездочки”, были редкостью. Но в экспериментальной группе они появлялись у многих животных. Это были пятна “между ушами” – та самая белая “звездочка” на лбу, которая часто есть у лошадей, – или белые пятна, подобные тем, которые часто встречаются у коров, собак, кошек и других домашних животных. До этого у серебристо-черных лисиц никогда не видели “звездочек”. Вскоре они были уже в сорока восьми лисьих семьях из экспериментальной популяции. И хотя эти семьи составляли меньшую часть популяции, в тридцати пяти из них, в полном соответствии с гипотезой Беляева, были лисицы, “исключительные по степени прирученности”. Приручение животных, заключил Беляев, привело к появлению “звездочек”¹⁵.

“Звездочки” стали важнейшим событием: впервые удалось экспериментально доказать, что отбор против агрессии может привести к появлению признаков синдрома одомашнивания, которые сами по себе не имеют никакого адаптивного значения. За этим первым открытием последовали другие, включая изменения репродуктивной системы. К 1962 году 6 % экспериментальных лисиц размножались не только летом, но и осенью и весной. К 1969 году 40 % самок размножались три раза в год, в отличие от контрольных линий, размножавшихся всего раз в год. Эти изменения явно были генетическими, потому что проявлялись всегда в одних и тех же семьях. Переход от одного к двум сезонам размножения в год не всегда был к лучшему: многие пометы погибали. Но даже несмотря на то, что все эти изменения пока не несли непосредственной практической пользы для мехового производства, Беляев мог наслаждаться триумфом своей теории. Отбор по одному-единственному признаку – дружелюбному отношению к человеку – привел к тому, что размножение перестало быть сезонным. А также к удлинению сезона размножения, более раннему – на месяц раньше контрольных животных – достижению половозрелости и появлению более крупных пометов.

Со временем последствий отбора становилось все больше. “Вскоре появились такие признаки, как висячие уши и закрученные колечком хвосты, как у некоторых пород собак, – писала Людмила Трут, продолжившая работу после смерти Беляева в 1985 году. – Через 15–20 поколений мы обратили внимание на появление лисиц с укороченными хвостами и лапами, а также с недокусом или перекусом”. Все это были признаки синдрома одомашнивания¹⁶. Форма костей прирученных лисиц тоже подтверждала догадки Беляева. Форма черепа изменилась. В 1999 году Трут писала, что черепа одомашненных лисиц стали ниже и уже, чем у контрольных животных. Подобно тому, что наблюдается у давно одомашненных животных, “черепа самцов стали больше походить на черепа самок”¹⁷.

Усилия Беляева окупились с лихвой. Лисят для скрещивания отбирали по одному-единственному признаку – дружелюбное отношение к человеку, – не принимая в расчет ни анатомические особенности, ни цвет, ни другие внешние характеристики. В результате лисицы не только очень быстро стали совсем ручными, но и приобрели целый комплекс сопутствующих признаков. В то же время контрольные лисы, которых скрещивали традиционным способом, очень редко приобретали черты одомашнивания. Беляев повторил свой эксперимент на американских норках и крысах. Результаты оказались такими же. Теперь сомнений не оставалось. Беляев обнаружил движущую силу, лежащую в основе синдрома одомашнивания: отбор на пониженную реактивную агрессию.

Столетием раньше Дарвин ломал голову над странными совпадениями – например, тем фактом, что белые кошки с голубыми глазами часто бывают глухими, – которые заставляли предположить, что естественный отбор не всегда принимает оптимальные для животных решения. Дарвин предположил, что некоторые неадаптивные или даже вредные признаки (как та же глухота у кошек) могут порождаться другими, адаптивными признаками, имеющими истинное биологическое значение. Беляев же показал, как именно это может происходить. Отбор по признаку дружелюбного отношения к человеку привел не только к эволюции спокойных, послушных лисиц, но и к появлению целого ряда неожиданных и на первый взгляд никак не связанных друг с другом физических изменений – изменений, которые также встречаются у большого количества других одомашненных животных, но не играют при этом никакой особой роли в их одомашненной жизни¹⁸.

Сибирский эксперимент не только продемонстрировал, что адаптивные признаки могут вызывать к жизни другие, неадаптивные. Он также впервые показал, что, собственно, такое синдром одомашнивания. Это вовсе не набор адаптивных признаков, по отдельности сформированных силами эволюции в ответ на жизнь с человеком. Наоборот, это набор признаков, в массе своей бесполезных, – но сигнализирующих об определенном эволюционном событии в истории вида. Синдром одомашнивания указывает на то, что данный вид недавно претерпел снижение реактивной агрессивности.

Эксперимент Беляева продемонстрировал, к чему приводит отбор на дружелюбие, но не показал, насколько долго может сохраняться синдром одомашнивания. А ведь это имеет принципиальное значение. Если признаки, входящие в состав синдрома одомашнивания, достаточно вредные, то можно ожидать, что естественный отбор от них избавится. Поэтому теоретически синдром одомашнивания может быстро возникнуть в результате отбора на дружелюбие, но так же быстро и исчезнуть.

Однако история одомашненных животных указывает на обратное. Согласно последним оценкам, одомашнивание собак началось более 15 тысяч лет назад, коз и овец – около 11 тысяч лет назад, а крупного рогатого скота, свиней и кошек – еще примерно на тысячу лет позже. Другие одомашненные животные, такие как ламы, лошади, ослы, верблюды, куры и индейки, появились, как считается, в течение последних пяти – шести тысяч лет. Скелеты таких животных несут признаки синдрома одомашнивания, появившиеся тысячи лет назад и во многих случаях ставшие еще более выраженными за прошедшее время. Однажды возникнув, синдром одомашнивания может сохраняться в течение тысяч поколений¹⁹.

Конечно, в большинстве случаев одомашненные виды продолжали жить под контролем человека. Более того, часто они продолжали подвергаться отбору на новые признаки и повышенное дружелюбие к людям. Возникает вопрос: сохраняются ли черты синдрома одомашнивания в тех случаях, когда животные возвращаются в дикую природу и выживают там сами по себе? Как показывают исследования – да, даже в дикой природе ранее одомашненные животные могут жить в течение многих поколений, не возвращаясь к предковому типу.

Биологи Дитер Круска и Вадим Сидорович изучали американских норок – потомков животных, которых держали на канадских звероводческих фермах в течение примерно восьмидесяти поколений. В XVII и XIX столетиях охотники на пушных зверей отлавливали огромное количество норок из дикой природы, но к 1860-м годам предприимчивые фермеры поняли, что высококачественные шкурки гораздо дешевле получать, держа норок в неволе. Так зверофермы дали начало новой отрасли промышленности, а у норок возник синдром одомашнивания. Проявлялся он типичными признаками: у одомашненных норок укоротились морды, а мозг стал на 20 % меньше, чем у диких норок того же размера²⁰.

Американские норки так успешно размножались в Канаде, что до сих пор остаются основным источником меха от искусственно выращиваемых норок. Европейцев впечатлили коммерческие перспективы разведения норок, и они импортировали американских одомашненных норок, чтобы разводить их у себя. К несчастью, многие зверьки сбежали с ферм и начали успешно размножаться на воле. К 1920 году одичавшие американские норки уже вовсю расселялись по Европе. Сотни тысяч инвазивных норок основали популяции по всей континентальной и островной Европе, включая Норвегию, Италию, Испанию, Великобританию, Ирландию, Исландию, Россию и Беларусь. В Беларуси успешное размножение американской норки вызвало значительное снижение численности двух местных видов хищников, европейской норки и лесного хорька. Американская норка вытеснила своих диких родственников²¹.

Вторично одичавшие норки, хотя и жили теперь в естественных условиях, сохранили небольшой мозг и короткие морды своих одомашненных предков. Для возникновения синдрома одомашнивания потребовалось всего около восьмидесяти поколений; через пятьдесят поколений жизни в дикой природе Беларуси у норок по-прежнему не наблюдалось возвращения к анатомии дикого типа. Судя по всему, небольшой мозг и короткие морды так же хорошо подходили для жизни в лесах и водоемах Европы, как и для жизни в канадских клетках.

Случай с норками показателен, потому что история разведения этих животных известна во всех подробностях. Среди других млекопитающих, успешно живущих в естественных условиях вопреки своему маленькому одомашненному мозгу, можно назвать коз, свиней, кошек и собак. Одомашненные козы, живущие в дикой природе на далеких чилийских островах Хуан-Фернандес в течение уже примерно четырехсот лет, до сих пор сохраняют небольшой размер черепа. Самый яркий пример одомашненного вида, преуспевшего в дикой природе, – это австралийские динго. От собак – их предков – динго отделяют тысячи поколений, но даже спустя пять тысяч лет жизни в дикой природе мозг динго по-прежнему сохраняет собачьи размеры. Возврата к прежнему крупному, волчьему размеру так и не произошло²².

Не менее показательна и история собак. Хотя многие из них живут с человеком и получают от хозяев и пищу, и заботу, есть и такие, которые выживают и размножаются в природе без прямого участия человека. Это бродячие собаки, которые часто собираются на свалках и скотобойнях, у рыболовецких гаваней и рынков, где всегда полно объедков. Биолог Катрин Лорд с коллегами попробовали оценить их численность. Они установили, что всего в мире живет от 700 миллионов до миллиарда бродячих собак и из них около 76 % размножаются сами по себе. Эти уличные собаки тоже так и не стали похожи на волков. Они сохраняют синдром одомашнивания, хотя и живут большими группами независимо от людей, – так же как, наверное, могли жить собаки на ранних этапах одомашнивания²³.

Тот факт, что виды с небольшим мозгом и коротким черепом, такие как одичавшие норки или динго, успешно выживают в дикой природе, говорит о том, что синдром одомашнивания не исчезает при возвращении в естественные условия. Но тут возникает новый вопрос. Если признаки, входящие в состав синдрома одомашнивания, никак не мешают жизни животных в естественных условиях, то были ли их дикие предки лучше приспособлены к жизни в дикой природе? Если американским норкам с их с небольшим мозгом и короткой мордой достаточно хорошо живется на воле в Беларуси, зачем тогда их предкам понадобились крупные мозги и длинные морды?

Этого мы не знаем. Есть одно интересное предположение, согласно которому эти признаки представляют собой адаптации для внутривидовой конкуренции, а не для поиска пищи или защиты от хищников. Иными словами, возможно, что на одомашненных животных наконец-то закончилась эволюционная “гонка вооружений”, в которой короткомордые животные с небольшим мозгом одержали победу над животными с большим мозгом и длинными мордами. В пользу этого предположения говорит тот факт, что процветающие в дикой природе одомашненные животные обычно не пересекаются по ареалу с местообитаниями своих диких предков: американская норка живет в Европе, свиньи – на Галапагосских островах, лошади прижились на юго-западе Америки, а динго – в Австралии. Возможно, в конечном итоге все эти животные постепенно вернут себе дикие черты, потому что крупный мозг все же может иметь некоторые преимущества, пусть и небольшие – например, повышать склонность к реактивной агрессии. Но по одомашненным животным, живущим в дикой природе, мы видим, что такие изменения происходят медленно. В этом отношении синдром одомашнивания сродни мужскому соску: и то и другое сохраняется в течение долгого времени, хотя не несет никакой адаптивной функции.

Та агрессия, от которой намеренно избавлялся Беляев, была агрессией по отношению к человеку, и именно такой тип агрессии всегда понижен у одомашненных животных. Без этого людям было бы трудно справляться со своими животными. Однако одомашненные животные далеко не всегда становятся менее агрессивными также и по отношению к представителям своего вида. Одомашненные лисицы Беляева и Трут до сих пор не стали менее агрессивными по отношению друг к другу. Но у многих других видов одомашненные особи и правда более дружелюбны друг к другу, чем их дикие предки²⁴.

Перуанская свинка и морская свинка – это дикая и одомашненная версии одного и того же животного, которое в естественных условиях обитает в Перу, Боливии и Чили. Это прекрасная модель для исследований, потому что оба вида можно с относительной легкостью содержать в неволе в одинаковых условиях. Перуанские, или горные, морские свинки до сих пор широко распространены в высокогорьях Анд. Мы точно знаем, что морские свинки были одомашнены (для получения мяса) четыре с половиной тысячи, а возможно, даже и семь тысяч лет назад. Поскольку морские свинки могут размножаться до пяти раз в год, вполне вероятно, что со времен одомашнивания у них сменилось уже двадцать тысяч поколений. Синдром одомашнивания у морских свинок включает такие типичные признаки, как относительно небольшой мозг и белые пятна²⁵.

Биологи Кристине Кюнцль и Норберт Заксер показали, что горные и одомашненные морские свинки заметно отличаются поведением по отношению к представителям своего вида. Горные свинки более агрессивны, а морские свинки не только проявляют меньше агрессии, но и ведут себя более терпимо и дружелюбно (например, занимаются взаимной чисткой шерсти и часто подходят друг к другу), и ритуалы ухаживания у них более развиты. Чтобы проверить, не является ли такое поведение следствием содержания в неволе, ученые сравнили взрослых свинок, пойманных в природе, со свинками, которые жили в неволе в течение тридцати поколений. У самцов этих двух групп не обнаружилось никаких различий ни в поведении, ни в реакции на стресс. Следовательно, разница в агрессии самцов перуанских и морских свинок объясняется генетическими эффектами одомашнивания, а не просто содержанием в неволе в течение многих поколений²⁶.

Сходные доказательства того, что одомашненные животные в сравнении со своими дикими предками менее агрессивны по отношению не только к человеку, но и друг к другу, были получены для собак, крыс, кошек, норок и уток. Возьмем волков и собак. В целом волки более агрессивны по отношению к людям, чем собаки. Волки также значительно более агрессивно ведут себя с членами своей стаи, чем собаки. Их природная враждебность к “чужакам” настолько сильна, что основная причина гибели волков в природе – это конфликты с другими волками. На такие конфликты приходится 40 % смертности. Однако у одичавших собак убийство “чужака” из другой стаи было описано всего один раз. В пределах своей стаи собаки тоже более дружелюбны друг к другу, на что указывает более равное распределение спариваний между особями²⁷.

Таким образом, тот факт, что одомашненные животные проявляют меньше агрессии в адрес человека, не всегда означает, что они также менее агрессивны внутри вида. Однако в целом не вызывает сомнений, что животные, живущие с человеком, часто подвергаются отбору на терпимое отношение друг к другу, ведь ни один фермер не хочет, чтобы на его скотном дворе постоянно происходили драки.

Эксперимент Беляева, показавший, что отбор на добродушное отношение к человеку приводит к появлению синдрома одомашнивания, открыл нам глаза на происхождение многих признаков, до этого остававшихся загадкой. Его догадка оказалась верна. Эволюция одомашненности происходит за счет изменения нескольких биологических систем, контролирующих эмоциональную реактивность, а эти системы, в свою очередь, оказывают вторичное влияние на ряд других признаков. Белые пятна – один из таких признаков. Как и короткие морды, мелкие зубы, небольшой мозг, укороченный репродуктивный цикл и висячие уши. Но замечательное открытие Беляева подняло новый вопрос: почему в ходе приручения животных у них возникает синдром одомашнивания?

Судя по всему, за все компоненты синдрома одомашнивания, а значит, и за его существование как таковое отвечают всего две биологические системы. Эти две системы составляют основу жизни любого млекопитающего и тесно связаны друг с другом. Первая – это система миграции клеток нервного гребня, а вторая – система гормонального контроля, за которую отвечает щитовидная железа.

Главный кандидат на участие в формировании многих, если не всех черт синдрома одомашнивания – клетки нервного гребня.

Давным-давно, когда с момента вашего зачатия прошло не более двух-трех недель, вы представляли собой однослойный шарик из клеток, пустой внутри. Затем вы прошли гаструляцию, то есть некоторые из ваших клеток начали перемещаться внутрь, создавая новые слои и превращая вас в микроорганизм с внутренними и внешними слоями клеток. Во время гаструляции образовались четыре типа ткани, которые теперь составляли ваше маленькое эмбриональное тело: эктодерма, мезодерма, эндодерма и нервный гребень. Эктодерма, мезодерма и эндодерма – это внешний, средний и внутренний слои клеток, и части тела, которые из них образуются, во взрослом организме расположены относительно друг друга примерно так же: кожа, мышцы и мягкие органы. Клетки нервного гребня, однако, ведут себя иначе.

Клетки нервного гребня – это уникальная ткань. В эмбрионе позвоночных нервный гребень образует полоску на спинной стороне развивающейся головы и туловища, лежащую непосредственно под эпидермисом (который потом станет кожей). В отличие от большинства остальных тканей, которые медленно развиваются в предназначенном им направлении, нервный гребень как таковой исчезает вскоре после своего появления. Образующие его клетки покидают место своего возникновения на спинной стороне эмбриона (дорсальная часть нервной трубки), отделяются друг от друга и группами расходятся по всему эмбриону. В результате этой уникальной всепроникающей миграции многие органы уже взрослых животных хотя бы частично происходят от клеток нервного гребня, хотя сам нервный гребень при этом исчезает на очень ранней стадии развития²⁸.

Развитие некоторых частей эмбриона, например системы меланоцитов, особенно тесно связано с нервным гребнем. Меланоциты находятся в самом глубоком слое кожи и вырабатывают пигменты меланины, которые определяют окраску волос и кожи. Белые пятна на шкуре животного обычно образуются там, где нет меланоцитов. У одомашненных животных часто бывают белые “чулочки” на ногах или белый кончик хвоста. Возникают они потому, что клетки нервного гребня в ходе эмбрионального развития так медленно мигрируют или образуются в таком небольшом количестве, что крайних точек тела они просто не достигают. Поэтому на кончик хвоста или концы ног не хватает меланина, и эти части тела остаются белыми.

Миграция клеток объясняет и белые “звездочки” на лбу, часто встречающиеся у одомашненных животных, в том числе у лисиц Беляева. В ходе миграции со спинной стороны головы и туловища клетки нервного гребня сначала двигаются ко рту, а затем ползут вверх в направлении лба, пока потоки с противоположных сторон тела не встретятся над глазами. В случаях, когда миграция клеток остается незавершенной, меланоциты не достигают середины лба, и это место оказывается лишенным клеток, вырабатывающих пигменты. Отсюда и “звездочка”.

Таким образом, белые пятна на шерсти одомашненных животных указывают на то, что миграция клеток нервного гребня у них задержана или ограничена. У пегих лисиц, как показала команда Трут, меланобласты – клетки нервного гребня, которые позже становятся меланоцитами, – начинают мигрировать на один-два дня позже²⁹.

Ученым уже многое известно о генетических факторах, влияющих на миграцию этих клеток в места своего назначения, где из них образуются другие ткани. Столь явная связь неполной миграции клеток нервного гребня с появлением белых пятен у одомашненных животных позволяет предположить, что и другие компоненты синдрома одомашнивания тоже могут быть вызваны изменениями на раннем этапе эмбрионального развития. В 2014 году биологи Адам Уилкинс, Текумсе Фитч и я выдвинули именно эту идею. Фитч в 2002 году побывал в Новосибирске и был впечатлен убедительными доказательствами связи миграции клеток нервного гребня и белых пятен. Основываясь на этих данных, мы рассмотрели синдром одомашнивания как единое целое и обнаружили интересные параллели³⁰.

Формирование большинства признаков, входящих в синдром одомашнивания, легко можно объяснить изменениями миграции клеток нервного гребня. Клетки нервного гребня дают начало надпочечникам, а сокращение их размера и активности, как показала Трут с коллегами, играет важнейшую роль в снижении эмоциональной реактивности одомашненных животных³¹. Дарвин указывал, что небольшие челюсти и короткие морды (или уплощенные лица) – это общие характеристики одомашненных животных. Также этими признаками обладают лисы и норки, которых Беляев отобрал по признаку дружелюбного отношения к человеку. Механизм развития челюстей хорошо известен. Они образуются из двух пар зачаточных костей, которые развиваются после того, как клетки нервного гребня прибывают к конечному пункту своего миграционного маршрута. Число клеток нервного гребня, достигших зачатков костей, и определяет размер челюстей: чем меньше клеток, тем меньше челюсти.

Размер зубов человека контролируется другими генами – не теми, которые определяют размер челюстей. Однако клетки нервного гребня тоже играют тут ключевую роль. Примерно в середине беременности, на сроке в 17–18 недель, клетки нервного гребня достигают зачатков зубов и там превращаются в клетки под названием “одонтобласты”. Одонтобласты формируют внешнюю поверхность живой ткани: они изнутри выстраивают стенку зуба, вырабатывая дентин во время его роста. Чем меньше клеток нервного гребня достигает зубов, тем меньше получаются зубы.

Висячие уши – еще один пример влияния клеток нервного гребня на признак синдрома одомашнивания, основанного, правда, на совершенно ином механизме. Уши повисают, когда внутренний хрящ оказывается слишком коротким и перестает поддерживать кончик уха. Каркасная хрящевая часть уха и внешнее ухо в целом (ушная раковина) образованы тканями разного происхождения. И в хрящ, и в ушную раковину поступают клетки нервного гребня, но приходят они из разных его участков. Судя по всему, висячие уши образуются в тех случаях, когда хрящ получает относительно небольшое количество клеток нервного гребня. Если считать человека одомашненным животным, то можно только пожалеть о том, что у нас нет висячих ушей. Возможно, у нас просто настолько маленькие уши, что задержка миграции клеток нервного гребня не играет заметной роли.

Связь всех этих морфологических изменений с ограниченной миграцией клеток нервного гребня дополнительно поддерживается данными о редких генетических нарушениях у человека. Одно из них – синдром Моуата – Вильсон, редкое состояние, которое, судя по всему, связано с нарушением миграции клеток нервного гребня. Для людей, страдающих синдромом Моуата – Вильсон, характерна сильная умственная отсталость, узкие челюсти и небольшие уши. Синдром ассоциирован с мутациями в генеZEB2. В результате мутаций этого гена некоторые клетки нервного гребня не мигрируют из места своего происхождения; судя по всему, именно с этим связан небольшой размер челюстей и ушей у людей с синдромом Моуата – Вильсон. Сообщается также, что такие люди, как правило, “имеют благодушный характер и часто улыбаются” – поведение, противоположное реактивной агрессии³².

Таким образом, уменьшение числа клеток нервного гребня и снижение скорости их миграции – наиболее вероятные причины формирования синдрома одомашнивания. И хотя такие изменения миграции клеток нервного гребня в основном определяются генами, какую-то роль может играть и окружающая среда. На ранних стадиях эмбрионального развития для миграции клеток нервного гребня необходим гормон тироксин. А тироксин вырабатывается исключительно щитовидной железой матери. Исходя из этого зоолог Сьюзен Крокфорд предположила, что синдром одомашнивания может быть частично связан со снижением выработки тироксина в организме матери³³.

Хотя гипотеза о ключевой роли миграции клеток нервного гребня удачно объясняет формирование большинства компонентов синдрома одомашнивания, до недавнего времени исключением оставался один важный признак – небольшой мозг. Размер мозга уменьшен почти у всех из двадцати с лишним одомашненных видов животных: как птиц (например, кур, гусей и индеек), так и млекопитающих (от крыс до верблюдов). Фактически из всех давно одомашненных животных этому правилу не следует только лабораторная мышь: у нее мозг не меньше мозга ее прародителя – дикой мыши. Впрочем, возможно, что предковую домовую мышь нельзя считать полностью дикой, учитывая, как долго она прожила рядом с человеком³⁴. У беляевских лисиц уменьшение мозга пока не наблюдается, хотя, по некоторым данным, 40 поколений отбора все же привели к уменьшению черепа. Уменьшение разных частей мозга в ответ на одомашнивание происходит неравномерно. Круска показал, что сильнее всего уменьшаются те отделы мозга, которые связаны с обработкой сенсорной информации, особенно слуховой и визуальной, а также отделы лимбической системы, отвечающие за эмоции, реактивность и агрессию. В то же время мозолистое тело – пучок нервных волокон, связывающий левую и правую стороны мозга, – сохраняет у одомашненных животных тот же размер по отношению к телу, что и у их диких предков³⁵.

Исследований, в которых сравнивались бы механизмы уменьшения мозга у диких и одомашненных животных, пока никто не проводил. Но скорее всего, эти механизмы подчиняются общим принципам регуляции роста мозга. Хотя сама мозговая ткань возникает не из клеток нервного гребня, эти клетки крайне важны для развития мозга. Мигрирующие клетки нервного гребня вырабатывают или воздействуют на так называемые факторы роста – белки, стимулирующие рост мозга. Например, лицевые клетки нервного гребня, участвующие в росте лица, вырабатывают факторы с милыми названиямиNoggin и Gremlin, которые влияют на синтез жизненно важного белка FGF8. Чем меньше FGF8 вырабатывают краниальные (головные) клетки нервного гребня, тем меньше мозг. Таким образом, в результате снижения скорости миграции или количества клеток нервного гребня мозг вполне может расти медленнее и потому вырастать не таким крупным³⁶.