Читать книгу: «Баран без справки»

Глава 1

Есть на свете люди, которым судьба с самого начала шепчет: «Осторожнее, брат». И есть люди, которым судьба кричит это через мегафон, влезает с тем же мегафоном в окно, а они всё равно надевают шляпу набекрень и шагают навстречу беде, как на концерт. Я, Володя Червонцев, принадлежал к третьей, самой презренной породе: к тем, кто услышал и мегафон, и шёпот, пожал плечами и решил, что раз мне досталось такое внимание — значит, я особенный.

Так я и думал до весны тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, до которой у меня были имя, две руки, две ноги и одна квартира в хорошем районе с окнами на трамвайное депо. А после той весны у меня остались только бараны мысли, шёрстка и очень хорошее чувство запаха, о чём подробнее — не торопитесь, я ещё сам к тому не готов.

Но всё по порядку, как учит хороший рассказчик и как не учит плохая жизнь.

Родился я, надо полагать, как все — с криком, с намыленными ручками и полной уверенностью, что мир вращается вокруг моего пуповинного узла. Отец мой был бухгалтером — а что значит быть бухгалтером в стране победившего счёта, объяснять не надо: он складывал чужие цифры до тех пор, пока сам не превратился в цифру. Мать держала дачу, петуха по имени Платон и нехорошую привычку к молочному киселю. И дачу запомните: она нас ещё сведёт. Хуже того — она меня и сведёт, но об этом позже.

Вырос я, выучился, устроился в заготовительную контору и к тридцати годам достиг всего, о чём мечтал порядочный человек моего круга: отдельной комнаты, шевелюры, которая ещё держалась без боя, и репутации человека, который может забить стрелку, обвести вокруг пальца и при этом не забыть снять блестящие ботинки в дождь. Красавцем я не был, но уверенность заменяла мне лицо. Уверенности же я имел столько, что могли бы хоронить в ней покойников.

А теперь — герой мой, слушай, что я тебе скажу. Не об этом я. Слушай, что рассказчик скажет: если у тебя в жизни появилось слово «лёгкий», обведи его кружком и держись от него подальше. Всё моё падение началось с одного лёгкого. Не с легкомыслия — с легковой машины.

Её звали — нет, её никто не звал, машину не зовут по имени, зовут человека, — короче, звали меня Червонцев, а машину везли из города, из гаража начальника управления, и была она «Победа», чёрная, будто ночь, в которую её не припарковать, и лысая до хрома. И человек, который её вёз, то есть я, должен был довезти её до дачи одной приличной женщины, чьё имя я менять не стану, потому что даже барану положена скромность.

Эту женщину звали Ксения Аркадьевна. Она была из породы полных сирен средних лет: шёлк на плечах, духи, от которых чихали запоздавшие трамваи, и голос, которым она разговаривала не с тобой, а с твоими возможностями. Я был её завхозом, доверенным лицом и — я так тогда думал — единственным мужчиной, чей комплимент она принимала не как донесение. За это она сулила мне всякое, а главное — сулила доверие. А доверие, милые мои, это самая дорогая валюта: за неё дают авансы, а потом ещё и расписки.

— Володечка, — сказала она мне накануне того злополучного дня, и в голосе её сквозила теплота, которую я по неопытности принял за тепло, а надо было принять за термометр, — отвези коньяк, ковёр и сердце мне на дачу. Сердце — это гипсовое, для беседки. И ни слова никому, милый. Никому.

«Никому» — это, между нами, любимое слово всех, кто готовит тебе западню, только они его произносят так заботливо, что ты сам себе обещаешь молчать при самых суровых допросах. Я и обещал. Водитель у неё был, но болел; сосед — но уехал; и оставался я — единственный, у кого были руки, «Победа» и полное отсутствие совести как классификационной категории.

Дальше — читайте и учитесь на моих ошибках, потому что на своих я выучиться не успел.

Выехал я утром. Ковёр в багажнике, коньяк — три ящика, сердце гипсовое — на заднем сиденье, пристёгнутое ремнём, как пассажир, и от этого ещё более подозрительное. Солнце стояло в небе так беззастенчиво, как только солнце стоит в мае, и вся дорога за городом была усыпана одуванчиками, будто кто-то щедрый рассыпал по обочинам золотые монеты, забыв, что золото в нашем веке не валяется — его складывают на счета.

Километрах на тридцати от города дорога проходит мимо совхоза «Красный Буран» — запомните это название, оно и рога мои. Там, у обочины, стояло стадо, и среди стада паслась овца, а среди овец — один баран такой величественной наружности, что, казалось, он не пасётся, а патрулирует. Ветер трепал его курчавую гриву, и в мутных его глазах читалось презрение ко всему живому и особенно к автомобилям.

Я, будучи человеком культуры, снизил скорость. Будучи человеком, который сжимал руль от переутомления совестью, — выкрикнул в окно:

— Эй, баран! Пропусти начальство!

Что было дальше, я помню смутно, как сон, в котором опаздываешь на пароход. Мне кажется — и по сей день кажется, — что баран посмотрел на меня. Не посмотрел, а «осмотрел», как осматривают учёт. И губа его дрогнула — не улыбнулась, нет, а дрогнула так, как дрогнет человек, читающий твоё личное дело и находящий в нём строку, которую ты хотел бы вычеркнуть.

Затем — грохот. Ковёр в багажнике, что ли, сполз? Нет. Проехал я мимо, а в зеркале заднего вида — ах, это зеркало! — я видел, как баран делает шаг. Один шаг. Как будто решает не догонять, а запомнить.

На дачу я доехал к полудню. Разгрузился. Коньяк сдал в погреб, сердце гипсовое поставил в беседку, и оно стояло там среди цветов, белое, безучастное, с надписью на пьедестале «Любимому» — и я, признаться, постоял перед ним, как перед памятником всем мужчинам, которые любили Ксению Аркадьевну и не выжили.

А потом Ксения Аркадьевна вышла на веранду в халате цвета спелой сливы и сказала:

— Володечка, а почему в багажнике воняет овцой?

Я ей ответил честно, что мимо совхоза проезжал. Она поморщилась так, будто я признался, что мимо морга. И тут — вот теперь слушайте внимательно, потому что всё, что было до этого, было лишь прологом, — она достала с полки книжку в малиновом переплёте. Книжка была старая, дореволюционная, с золотым обрезом, и называлась она «Метаморфозы». Апулеем писана, а переводил, по-моему, кто-то из наших, кому тоже потом досталось.

— Читала? — спросила она.

— Слышал, — сказал я, потому что врать уж не врал только о том, чего не читал.

— Там человек в ола ослом обратился, — сказала она, и глаза её блеснули, как у человека, который давно ждёт возможности произнести «о» в начале слова. — Из любопытства. Полез в запрещённое, потрогал, на что нельзя. И стал ослом. А потом мучился, потом служил, потом искупил. Хочешь — проверим?

И надо же было мне, глубоко светилу заготовительной конторы, ответить:

— Проверим.

Ксения Аркадьевна улыбнулась. Достала из буфета не коньяк — коньяк уже был в погребе, — а склянку. Маленькую, аптечную, с жидкостью мутно-золотой, как одуванчик с обочины, по которому я проезжал утром, дразня барана.

— Это не то, что ты думаешь, — сказала она. — Это старое. Этому больше лет, чем нашему дому. Пей — и ты узнаешь, каково быть не собой.

И вот здесь, дорогой читатель, я обязан сказать о себе вещь тяжёлую: я выпил. Не из глупости даже — из скуки, из vanity, из уверенности, что весь мир — ковёр, который можно расстелить в багажнике и не помять. Я выпил залпом, как выпивают здоровье, как выпивают чужое доверие, как выпивают всё, что дают бесплатно.

На вкус это была тёплая вода, в которой кто-то давно мыл барана.

Потом я хотел сказать что-то умное. Что-то из того, что я говорил на собраниях. И не смог — не потому, что разучился, а потому, что рот мой сделался длинным, губы — широкими и дряблыми, язык — шершавым, а из горла вырвался не ответ, а крик, в котором было всё м present: и удивление, и надежда, и очень простая, очень пастушья тоска.

Я смотрел на свои руки — а их не было. Были ноги, но короткие, и копыта вместо ботинок, и ляжки кривые, как у меня в отчётности, и — я чувствовал спиной, даже не видя, — был хвост. Хвост! Короткий, с кисточкой, как у мечты, которая всё время виляет.

Ксения Аркадьевна смотрела на меня поверх кружки. И, милые мои, чего в её глазах было больше — ужаса или удовлетворения, — не спрашивайте. По-моему, удовлетворения было больше.

— Значит, правда, — сказала она тихо. — Значит, живёт ещё.

И добавила, уже обычным голосом, каким заказывают ковры:

— Бедный Володечка. Ты теперь баран. И притом довольно породистый — я надеюсь, ты оценишь, что я взяла старую формулу, а не новую, по старой получаются англосаксонские.

Что было дальше, я помню кусочками. Помню, как бегал по веранде, ломая цветочные горшки, и как они звонко бились о камень — такой свободы я не испытывал никогда. Помню, как ревел — а голос у барана крикливый, беспомощный, и в нём слышно всё, что не сказал человек за всю жизнь. Помню, как Ксения Аркадьевна звонила кому-то по телефону и говорила: «Доставили. Да, той самой. Нет, не потерял, не потерял — он сам пришёл». И я, слушая, впервые в жизни понял цену слову «сам»: сам — это когда тебя уже никто не спрашивает, куда.

К вечеру меня увели. Ведут барана за ошейник — а я до этого вёл себя на ошейник не думал, что ошейник бывает так похож на должность. Вывели через калитку, миновали сад с одуванчиками, и одуванчики мои теперь были травой, а не золотыми монетами, — и я понял, что превращение меняет не только тело, но и валюту.

У калитки стоял старик в ватнике — тот самый, из совхоза, я его узнал по глазам, хотя глаз теперь видел мир не так, как раньше: крупнее, шире, зато без бликов. Он посмотрел на меня, потом на Ксению Аркадьевну, и сказал одно слово:

— Выпил?

— Выпил, — сказала она.

— Изволил, — поправил старик. — Изволил, стало быть. Такие всегда изволят.

И они оба посмотрели на меня — старик с любопытством, хозяйка с расчётом, а я, баран Володя Червонцев, тридцати двух лет, завхоз, доверенное лицо и человек с репутацией, — поднял голову и увидел небо. Небо было синее, чем я его когда-либо видел: у баранов глаза заточены на траву, но и небо они видят, и видят его так, что человек, если бы мог, позавидовал бы.