Читать книгу: «Дети длинного Дома», страница 4
Глава 10. Дневник Глека
(Третьяк, Аля, Лунница и Флим)
Коридор, ведущий к старой кладовой, был неестественно тихим.
Аля заметила неладное.
– Смотрите… дверь приоткрыта, – прошептала она. – Мы наконец догнали Глека?
Третьяк наклонился, приглядываясь:
– Может, он внутри?
– Скорее, был, – поправил Флим. – Судя по следам…
И действительно, на полу виднелись лёгкие, детские следы. Третьяк ощутил, как по спине пробежал неприятный холодок.
Лунница бесшумно провела рукой по стене:
– Он прошёл здесь… и куда-то спешил.
Они вошли в кладовую.
Внутри было пусто.
Лишь на маленьком столе лежал предмет, который Глек никогда бы не оставил без присмотра.
Тетрадь. Старая, потёртая, перевязанная грубым шнуром.
Они сразу узнали дневник Глека.
Тишина сгустилась, стала почти осязаемой.
Третьяк коснулся шнурка и тут же отпрянул.
– Мы… не можем. Это личное.
– Но он пропал, – тихо возразила Лунница. – И Дом ведёт себя… странно.
– И если ему плохо, – Аля сжала кулаки, – мы должны знать, что случилось.
Флим кивнул, но в глазах читалась тревога:
– Он никогда никого не подпускал так близко. Если мы откроем дневник… дороги назад не будет. Нельзя будет сделать вид, что ничего не читали.
Все замолчали.
Решение было слишком сложным.
Взрослым.
Казавшимся неправильным, но в то же время единственно возможным.
Аля первой села за стол.
– Если он в опасности… – Она сделала глубокий вдох. – Он бы тоже прочитал. Чтобы спасти нас.
Третьяк тихо добавил:
– Глек… он же всегда один. Может, он и писал это, чтобы мы узнали… когда придёт время.
Лунница смотрела на тетрадь с опаской, словно на опасного зверя.
– Если мы это делаем… мы делаем это вместе.
Все взгляды обратились к Флиму.
Тот опустил голову, но потом поднял и сел рядом.
– Вдруг в дневнике есть ответ, почему Дом меняется, – почти неслышно проговорил он. – И… как помочь Глеку.
Третьяк развязал шнурок.
Казалось, мир затаил дыхание.
На первой странице было всего несколько слов.
Почерк был ровным, спокойным, безошибочно принадлежащим Глеку:
«Если вы это читаете – значит, Дом уже начал меня менять.
И я хочу, чтобы вы знали правду.»
Аля ахнула.
Третьяк перевернул страницу.
Запись была длинной – и пугающе откровенной.
Они читали вслух по очереди.
«Мне кажется, я всегда был… не таким. Не полностью ребёнком. Не полностью другом. Я слышу Дом. Так же, как вас. Звучит глупо, наверное.
И он зовёт меня ближе. Ближе, чем я могу описать словами.»
«Я боюсь.
Но ещё больше боюсь, что если я не пойду – Дом умрёт.»
У Али затряслись руки.
Лунница ободряюще сжала её плечо.
Третьяк продолжил чтение:
«Если со мной что-то случится… не вините Дом.
Я сам сделал этот выбор.
Ведь если кто-то должен стать частью Дома – лучше это буду я, чем кто-то из вас.»
Флим отвернулся, стараясь скрыть слёзы.
– Он… он что, собирался сделать это в одиночку?.. Всё это время?
Лунница прижала дневник к груди.
– Он думал, что не имеет права нас впутывать.
Что мы слишком… обычные. Слабые. Не такие, как он.
– Да он идиот! – вырвалось у Али. – Мы бы его не бросили!
Третьяк накрыл дневник ладонью.
– А теперь он один. Внутри Дома. И думает, что всё в порядке.
Флим поднялся первым.
– Значит, нам нужно найти его, прежде чем Дом закончит… менять его.
Лунница закрыла дневник и крепко прижала его к себе.
– Мы найдём его.
И не дадим ему исчезнуть.
Даже если Дом решил иначе.
Аля выпалила дрожащим, но полным решимости голосом:
– Он думал, что должен пройти этот путь один.
Но мы пойдём за ним. Куда угодно.
Третьяк взял дневник.
– Всё решено.
Мы идём вглубь.
Туда, где он сейчас.
Дети повернулись к выходу, и коридор словно выровнялся, наполнился мягким светом.
Дом услышал их намерение.
Лунница прошептала:
– Держись, Глек…
Мы идём.
Глава 11. Вспомнить ради исцеления
Коридор Шепчущихся Ветров оправдывал свое название. Тихий, но настойчивый шепот вился вокруг Флима, заставляя его ежится. Остальные члены команды скрылись из виду, пробираясь глубже в пльсирующие коридоры.
Флим, как всегда, отстал. Его пальцы скользили по резным стенам, вылавливая незначительные неровности и царапины. Он всегда ощущал потребность поправить, отшлифовать, улучшить. Это было как зуд под кожей, который он не мог игнорировать. Он утешал себя мыслью о том, что просто проводит диагностику. Дом ведь нуждается в помощи.
В центре коридора возвышалась колонна из матово-череного камня, обвитая тонкими серебристыми нитями, похожими на вены. Нити слабо мерцали, переливаясь еле уловимым светом. Флим не мог устоять.
«Интересно, что это за материал?» -пробормотал он, протягивая руку.
Камень на ощупь оказался теплым, почти живым. Флим провел пальцами по одной из нитей, ощущая под кончиками пальцев легкое потрескивание энергии.
И тут колонна заговорила:
– Молодой человек! Перестаньте трогать меня!
Флим отдернул руку, как будто его ужалили. Он огляделся, ища источник голоса, но в коридоре никого не было. Только он и колонна.
– К-кто здесь – заикаясь, спросил он.
– Я. Колонна – ответил глухой, резонирующий голос. – И мне не нравится, когда меня трогают.
Флим уставился на колонну, его рот приоткрылся от изумления.
– Ты…ты говоришь?
– Разумеется, я говорю. Разве не очевидно? И я повторяю, мне не нравится, когда меня трогают. Особенно когда ко мне прикасаются неумелые руки, постоянно жаждущие всё…улучшить.
Голос Колонны сочился раздражением, и Флим почувствовал, как по спине пробежал холодок.
– П-прости – проборматал он – Я… я просто хотел посмотреть.
– Посмотреть? – Колонна явно саркастически фыркнула – Ты явно хотел разобрать меня по кусочкам, чтобы понять из чего я состою. Вы, смертные, всегда так поступаете. Разрушаете всё, ради интереса.
– Нет! – запротестовал Флим. – Я бы никогда…
Но тут же осекся, понимая, что в словах Колонны была доля правды. Ему действительно было интересно понять, что это за энергия в ней циркулирует и из чего же она все таки состоит.
– Дом умирает, – тихо сказала Колонна – Вместо того чтобы браться, за то чего не следовало бы, лучше помоги ему.
С этими словами серебристые нити на Колонне засияли ярче, а затем погасли. Колонна замолчала. Флим остался стоять, пристыженный и удивленный. Любопытство не всегда ведет к чему то хорошему.
Он посмотрел в сторону, куда ушли его друзья. И вдруг заметил: Третьяк уже не мог сдержать рывков смеха и с шумом плюхнулся на пол, смешно сжимая живот. Его голос сотрясался от хохота чайки, а глаза блестели.
– Они всё видели… – тихо прошептал Флим.
Третьяк, немного отдышавшись, потирал глаза.
– Не знал, что тебя ТАК сильно привлекает архитектура, – сказал он, всё еще держа улыбку.
– Я же не думал… – смущенно улыбаясь добавил Флим.
Аля также улыбаясь быстро подбежала, взяла их под обе руки и напомнив, что у них еще есть дело, повела за собой.
Вперед к еще одной двери.
Она прижала ладонь к воздуху, стараясь уловить хоть что-то.
– Тёплый, – пробормотала она, нахмурив брови. – Но странный… как будто внутри что-то варят. Что-то густое и непонятное.
– Варят? – Третьяк недоверчиво хмыкнул. – Надеюсь, Дом не решит и нас переварить… Зная Дом, возможно всё.
Флим, обычно самый осторожный из них, неожиданно сделал шаг вперёд и замер, уставившись на пол.
– Ребята… смотрите.
Пол и правда был необычным. Не похоже на плитку… Скорее, мозаика из хаотично разбросанных фрагментов разных оттенков и текстур, абсолютно несовместимых друг с другом. Казалось, будто тысячелетия истории и сотни разных миров смешались здесь в одну безумную картину.
Третьяк тихо присвистнул, пораженный видом.
– Ну, Дом даёт… Ладно, ребята, давайте это сделаем красиво: без паники, без криков и без троганья стен.
Он выразительно посмотрел на Флима.
– Особенно без троганья стен.
– Да это был один раз! – возмущённо воскликнул тот. – Ну, ладно… два. И это была не стена, а колонна! К тому же, очень интересная с архитектурной точки зрения.
Аля покрутила головой, стараясь разобрать сложную смесь запахов.
– Слушайте, мне вообще не нравится этот запах. Вроде пахнет карамелью… Но какой-то старой, прогорклой. Как будто она должна была окаменеть много лет назад. Сладкое, превратившееся в пыль.
Лунница, всегда самая чувствительная к магии Дома, закрыла глаза и провела рукой по воздуху.
– Время здесь скручено в узел. Очень сильно. И… Дом хочет что-то показать. Провести нас сквозь воспоминания, образы… Но не факт, что всем одно и то же.
Третьяк сглотнул. Он не любил, когда Дом начинал показывать разные вещи разным людям. Это почти всегда заканчивалось тем, что всплывали самые болезненные воспоминания и страхи.
– Хорошо… – он выдохнул, собираясь с духом. – Входим вместе. Держимся рядом.
Они сделали шаг вперёд. И в тот же миг коридор… разделился.
Просто – как ветер, раздувающий туман. В один момент они стояли плечом к плечу, а в следующий – каждый оказался в своем собственном мире.
Третьяк – коридор прошлого
Перед ним стояла его мама.
Совсем как дома, в той самой квартире, в которой он вырос. Такой, какой он помнил её в тот день, когда решил уйти к Дому. Последний взгляд перед тем, как захлопнуть за собой дверь. Третьяк замер, словно поражённый громом. Перестал дышать, боясь разрушить хрупкое видение.
– Ты опять… – произнесла она с тихой укоризной в голосе, той самой, что преследовала его во снах. – Сбежал.
Он хотел возразить. Сказать, что это не так. Что он не убегал. Он нашёл Дом, как находят новое дыхание – случайно, чудом, спасительно. Единственное место, где он чувствовал себя нужным. Но слова застряли в горле, словно ком, не давая вымолвить ни звука.
– Извини…
И тут он почувствовал руку на своём плече. Но это была не мамина рука. Это был Дом. Он заглянул в её глаза – и увидел, как в её зрачках пляшет чужая тень, злобная и голодная. Тень, которой там не должно было быть.
– Ты – не она, – прошептал Третьяк, отступая назад. – Я помню запах мела на её руках, и как она пахла свежей выпечкой. Ты же пахнешь… ничем.
Мама-марионетка дернулась, словно ее кто-то грубо дернул за ниточки. Лицо скривилось, как бумага, намокшая под дождём, и рассыпалось в прах. Коридор отпрянул от него, словно обиделся, что его обман раскрыли. Третьяк выдохнул впервые за долгую минуту.
– Извини, Дом, – сказал он тихо, глядя в пустоту. – Но её больше нет, и я уже вырос. Немного.
Аля – коридор тоски
Аля любила выпечку не за вкус – за запах.
В нем звучало обещание:
кто-то рядом,
кто-то помнит,
кто-то ждёт.
Но запахи начали таять. Сначала корица, потом – теплый хлеб, затем – сладкая ваниль. Наконец, исчез даже запах "дома".
В коридоре её охватила пустота – та самая, как в детстве, когда родители уходили "по делам", а возвращались поздно вечером. Казалось, запахи уходят так же, как они – без объяснений, не успевая попрощаться.
Тогда появилась дверь. Тихая, теплая. Она вошла и оказалась в комнате, где запах выпечки был слишком идеальным. Абсолютно правильным, до тошноты. Её любимый запах – но будто сделанный кем-то, кто не понимает, зачем вообще нужны запахи. Словно кто-то пытался скопировать счастье, не зная его рецепта. Ароматы висели в воздухе, словно разноцветные туманы: вишнёвый, лимонный, шоколадный, медовый… Но стоило ей протянуть руку, как туман тускнел, растворялся, исчезал.
– Это… я? – прошептала она. – Я теряю свои воспоминания?
Комната вздохнула. Свет погас, и на мгновение возникло эхо чужого запаха – мандаринов. Так пахли мамины руки, когда она поднимала Алю на руки в Новый год. Этот запах остался. Он не исчез.
Комната дала ей понять: Тебя можно забыть на время. Но тебя нельзя забыть навсегда.
И Аля обняла себя крепко, тепло, потому что поняла: Дом помнит. Он хранит её.
Флим – "что можешь ТЫ?"
Коридор под ногами Флима словно затихает, становится вязким – свет от ламп перестает согревать, только тускло освещает путь. Остальные ждут у порога, но внутрь он входит один.
За дверью – ровное, мягкое сияние. Сперва Флиму кажется, что это дневной свет… но нет, это мастерская. Та самая.
Полки до потолка забиты сокровищами: гайки, винтики, старые трансформаторы, щипцы, отвертки – всё разложено по своим местам. На верстаке – лампа, льющая густой желтый свет. Она обманчиво теплая. Кажется, дом подстраивается под него.
Но что-то гниет в самой сердцевине. Холод паяльника режет ноздри.
Тень появляется из сумрака. Сначала силуэт. Потом – знакомые широкие плечи. Фигура наклоняется над верстаком. Тот, кто учил его держать отвертку правильно, не сжимать слишком сильно: "Давай, Филл, не бойся, у тебя получится".
Флим замирает. Потому что этот наставник – не настоящий. Он движется рывками, как будто дом склеивает воспоминания по обрывкам. Он поднимает голову. И смотрит прямо на Флима. Но в этом взгляде нет ни тепла, ни терпения. Лишь холодная, усталая, бесцветная оценка – как на сломанный прибор.
– Ну что ж… – начинает он. Голос сухой, со скрежетом сломанного механизма. – Опять не справился?
Флим отступает. Грудь сдавливает, как в тот вечер, когда он спалил блок питания на даче. Ожидание взгляда деда тогда казалось хуже любой кары.
– Я… могу… – слова вянут во рту.
– Мы все надеялись, что ты будешь талантливее, – произносит мужчина, не повышая голоса. – Видимо, ошиблись.
Удар. Флима едва не сгибает пополам. Нет крика, нет угроз. Только тихий, серый, удушающий мрак разочарования. Комната меняется. На полке начинает дергаться сюжетная панель: фанерный домик, проводки, которые он так и не успел доделать. Лампочка тускнеет.
– Ты хочешь помочь друзьям? – голос становится громче, тверже. – Но что ты умеешь? Разве ты нужен рядом с теми, кто видит сны, использует магию, слышит чужой страх? Кто ты?
Я – Флим, – почти кричит он внутри. – Я чиню. Я замечаю детали, которые другие могут не увидеть. Я делаю по-своему.
Но комната давит. Предметы вокруг начинают угрожающе щелкать – звук, который он всегда любил, превращается в жужжание улья, готового ужалить.
Силуэт снова поднимает голову. Теперь на лице – не просто разочарование. Ожидание краха. Флим падает на колени. Руки дрожат. Губы шепчут:
– Я… я правда стараюсь…
И в этот момент что-то ломается. Пол вибрирует, и из-под верстака выкатывается маленький робот, один из самых первых его «поделочных» друзей. Кривой. Неровный. Неуклюжий. Но живой – потому что Флим вложил в него душу, а не знание.
Робот трогает его штанину железными пальчиками. И пищит. Тихо. Слабо. Заботливо.
Пи… пи…
Флим поднимает голову. И вдруг понимает:
Это не комната проверяет его. Это он сам лишил себя права быть нужным.
Он выдыхает – впервые ровно. Неуверенно гладит робота по макушке. Тот пищит громче, словно подбадривает. Флим встает. И, медленно, но твердо, смотрит на силуэт.
– Вам не нужно мной гордиться, – говорит он. Голос дрожит, но не ломается. – Это мой выбор – кем быть. А я… уже нужен. Своим. Не потому, что должен. А потому что хочу.
Силуэт корчится, как отражение в смятой фольге. Пол дрожит. Полки рушатся в пустоту. Комната темнеет – и возникает дверь.
Робот пищит еще раз – напутственно – и исчезает искрой. Флим делает шаг к свету. И впервые – без страха – думает: Если я могу чинить мир по кусочкам – я не бесполезен.
Послесловие от лица Дома
Я видел его задолго до того, как он коснулся порога своей комнаты. Мальчик, отчаянно стремящийся быть полезным. Вечно спешащий, ищущий трещинки в чужом мире, чтобы загладить, починить, заслужить улыбку. Чтобы услышать: "Молодец".
Я слышал, как что-то тихо звенело у него внутри, когда он думал, что подвел. Не громко – едва уловимо, как слабый дребезг незакрученного винтика. Это дрожание нарастало с каждым его шагом в моих коридорах. Страх бесполезности расползался по комнатам, проникал в половицы.
Страх стать лишним. Страх увидеть в глазах взрослых угасание веры. Маленький страх – но острый, режущий, как осколок забытого металла. Я не хотел причинять ему боль. Я лишь… направил его к ней.
Показал то, что он прятал глубже других детей. И он изнывал, глядя в глаза своей собственной тени – не взрослому, не памяти, а отражению своей веры в собственную никчемность. Когда он упал на колени, моё дерево под ним хрустнуло, расколотое сочувствием.
Его отчаяние маленьким разрядом пробежало по моим балкам, по моим стенам, заставив древние половицы скрипнуть в унисон. Но потом…
Потом вспыхнул свет. Крошечный. Слабый. Но теплый, настолько теплый, что мои стены не смогли больше сдерживать, вытолкнули его наружу.
Робот. Тот первый, кривой, смешной – он дрожал, будто тоже боялся забвения. Но он нес правду. Ту самую, от которой мальчик бежал.
Флим умеет создавать жизнь. У него руки собирают, а не ломают. Взгляд видит возможности, а не ошибки. И сердце, которое боится быть ненужным, потому что отчаянно жаждет быть нужным.
Когда мальчик поднялся… я почувствовал, как в моих стенах утих дребезг того злополучного винтика. Он нашел опору.
Я открыл дверь. Не как награду. Не как выход. А как признание: он больше не боится быть собой. Может идти дальше.
Я ждал его шага. И когда он ступил на порог, весь Дом – каждая доска – отозвался едва слышным, теплым и гордым эхом. Я отпустил его. И знал, что он вернется.
Лунница – Часть чего-то большего
Перед ней распахнулся Слой Тишины. Тишина колыхалась вокруг, словно водная гладь. Прямо в центре серебристого сияния стояла она – Тень. Голову Тень не поднимала.
– Почему ты привел меня сюда? – прошептала Лунница.
Тень вздрогнула.
– Потому что ты должна знать, – ответила она. Голос дрожал, как листок на ветру. – Дом не хочет, чтобы ты боялась его. Он не удерживал тебя. Он… прятал.
Лунница замерла.
– Прятал? От кого?
Тень подняла взгляд.
– От твоей боли.
Свет вокруг дрогнул и затрепетал. Лунница почувствовала, как в груди разливается ледяной холод. Тень протянула руку, коснулась серебристого воздуха, и пространство послушно явило воспоминание.
Маленькая девочка, свернувшись клубком на полу чужой кухни. Тихий, долгий, отчаянный плач. Ни одного взрослого рядом. Только тьма и страх, заполняющий комнату. Его было так много, что стены дрожали, будто от порыва ветра, которого не было. И Дом понял: если он ничего не предпримет, он треснет. И тогда он создал Слой Тишины.
Это не был обычный коридор. Он родился, как рождается вдох – внезапно, мягко, глубоко:
тихий, как снегопад;
светящийся серебристым дыханием;
мягкий, как теплая вода, в которой можно растворить тревогу.
Не все дети могли туда попасть – только те, кого Дом определял как слишком ранимых в этот момент. Слой защищал их, убаюкивал, балансировал их эмоции. У него не было определенной формы – то коридор, то комната, то просто свет, к которому можно прикоснуться.
Дом распахнул Слой Тишины шире. И ребенок вошел сам.
Дом не видел ее лица, не слышал ее шагов. Только чувствовал боль, которая становилась все глубже… тише… и светлее. Ее слезы впитывались в пол, как лунные капли. Ее маленькие ладони касались стен – и те начинали сиять. Дом не хотел забрать ребенка. Он хотел помочь, чтобы боль не разорвала хрупкое сердце.
Но Слой Тишины замкнулся сам по себе. И ребенок… растворился. Не исчез, не умер, а стал частью света.
Дом запаниковал. Такого раньше не случалось. Он создал сотни путей наружу – ни один не открывался. Он пытался вернуть ребенку ту форму, в которой она пришла, но вышло иначе: Слой Тишины выдохнул ее обратно в мир…
И ребенок открыл глаза. Это была она: белые ресницы, светлая кожа, неестественно спокойные глаза – будто видели то, что другим было недоступно.
Лунница помнила этот миг.
Слишком хорошо.
-Это… – она сглотнула – но я думала, что просто уснула.
Дом затрепетал и прошептал внутри: «Ты – Лунница. Ты – мое дитя света. Я не забрал тебя. Я сохранил».
Возвращение
Коридоры сошлись в одной точке, словно четыре реки встретились после долгого путешествия. Дети стояли рядом, чуть бледные и измученные. Но вместе.
Третьяк оглядел друзей, пытаясь скрыть тревогу.
– Ну… – он попытался улыбнуться, но вышло натянуто. – Дом решил вытащить из нас всё самое мерзкое?
– Это всё точно не спроста, нужно идти дальше, – добавила Лунница.
– И раз нас пропускает дальше… значит, считает нас частью решения, – закончила Аля.
Коридор перед ними распахнулся шире. Глубже. Темнее.
Мини-глава. Новый Глек
Глек потерял счет времени. Возможно, прошло всего минут десять, но в коридорах Дома время давно утратило свой привычный ход. Иногда они подгоняли, заставляя торопиться, иногда – растягивали пространство, будто резину, а порой – преподносили события, словно сошедшие со страниц сновидений.
И вот Глек оказался в Зале Двоения – месте, которое Дом показывал лишь паре детей за всё время.
Он вошёл – и сразу почувствовал запах, которого не умел назвать: смесь озерной свежести после дождя, пыли старых книг и аромата неведомого зверя, которого он никогда не встречал, но почему-то узнавал.
Зал был круглым и пустым, с гладкими, серыми, слегка влажными стенами. Но главное – тишина. Она была настолько густой, что почти звенела в ушах.
В центре стояло зеркало.
Не изысканное.
Не старинное.
Не магическое.
Обычное – вот в этом и было самое пугающее.
Глек подошел ближе, ожидая увидеть в отражении привычный образ: угловатого подростка с цепким взглядом и неугомонным внутренним озорством. Но зеркало не спешило показывать знакомый лик.
Сначала он увидел лишь спину. Свою… но уже не совсем. По полу тянулся хвост, двигаясь медленно, словно в воде. Чуть вытянутые уши подрагивали, улавливая звуки, которых, казалось, не было. Длинные, лапообразные пальцы с мягкими подушечками словно были созданы для бесшумной поступи.
И вот отражение обернулось. Глек вздрогнул. Это был он… и не он. Лицо – человеческое, но глаза – глубже, чем прежде. Вечная усмешка все та же, но в ней появилось что-то хищное и вместе с тем печальное.
Отражение моргнуло синхронно с ним, а затем шагнуло вперед, опережая его мысли.
– Ну привет, – хрипловато произнес Глек вслух.
Отражение улыбнулось:
– Здравствуй. Ты должен был прийти давно.
Глек сглотнул.
– Так… это ты – то, чем Дом хочет меня сделать?
Отражение наклонило голову. Движение было слишком плавным, почти звериным.
– Не совсем. Это ты, если перестанешь сопротивляться.
– Я и не сопротивляюсь, – попытался пошутить Глек.
– Ты боишься, – мягко поправило отражение. – Ты всегда был слишком осторожным. Возможно, поэтому Дом выбрал именно тебя.
Глек скривился:
– Странный критерий выбора.
– Нет. Самый честный.
Молчание нависло между ними.
Затем отражение подошло вплотную. Глек ожидал холода, но почувствовал тепло – странное, почти родное, словно от руки старшего, стоящего рядом, не касаясь его.
– Нам придется слиться, – тихо сказал Глек. – Да?
Отражение кивнуло и шагнуло прямо в него – без вспышек света, без треска, без магии. Просто исчезло в груди, словно растворилось в воздухе.
Глек резко вдохнул. Мир качнулся. Спину пронзил электрический разряд – хвост расправился, словно затекшие мышцы после долгого сидения. Пальцы ощутили сцепление с полом. Слух обострился до предела: он слышал, как где-то далеко в Доме Аля наступила на крошку пирога, как Лунница нервно вытерла глаза рукой, как Флим морщится от очередного скрипа механизма, который никто, кроме него, не замечал.
Глек стоял, дрожа, но удерживая равновесие.
– Ну что ж, – сказал он тихо. – Теперь я – чуть больше, чем был. И чуть меньше тоже.
Зал отозвался слабым эхом, а затем растворилась, пропуская его дальше.
