Читать книгу: «Этика микроагрессии»

Name: Этика микроагрессии
Author: Реджина Рини
ISBN: 978-5-93255-670-2

Шрифт:

“The Ethics of Microaggression” by Regina Rini

* * *

Институт экономической политики имени Егора Тимуровича Гайдара – крупнейший российский научно-исследовательский и учебно-методический центр.

Институт экономической политики был учрежден Академией народного хозяйства в 1990 году. С 1992 по 2009 год был известен как Институт экономики переходного периода, бессменным руководителем которого был Е. Т. Гайдар.

В 2010 году по инициативе коллектива в соответствии с Указом Президента РФ от 14 мая 2010 г. № 601 институт вернулся к исходному наименованию и ему было присвоено имя Е. Т. Гайдара.

Издательство Института Гайдара основано в 2010 году. Задачей издательства является публикация отечественных и зарубежных исследований в области экономических, социальных и гуманитарных наук, трудов классиков и современников.

Благодарности

Выражаю глубокую признательность своим научным ассистентам Ирмаку Айдемиру и Терезе Пьер – не только за их усердные изыскания, но и за ценные советы. Благодарю и Эмму Макклюр за помощь с составлением указателя и даже больше – за многие часы полезных обсуждений. (Следите за диссертацией Эммы, которая станет весомым вкладом в теорию микроагрессии.)

Тони Брюс, мой редактор в Routledge, сыграл огромную роль в запуске этого проекта и помогал направлять его на всем протяжении. Спасибо также Адаму Джонсону из Routledge и нескольким анонимным рецензентам за их в высшей степени полезные комментарии к заявке и к самой рукописи.

Эта книга никогда бы не появилась без поддержки Эрика Швицгебеля, который предложил мне сформулировать мои первоначальные мысли для гостевого выступления в его блоге The Splintered Mind. Этот пост в блоге привел к статье в Los Angeles Times под редакцией Джульетты Лапидос, которая помогла мне увидеть необходимость больше писать на эту тему. Я также в долгу у многих своих друзей из различных социальных сетей, которые помогли мне прояснить эти первоначальные идеи.

На заключительном этапе мне очень помог семинар по написанию научных работ в Бостонском университете, организованный неизменно щедрым Виктором Кумаром. Выраждаю благодарность его участникам – Майше Черри, Салли Хаслангер, Адаму Хосейну, Кей Мэтисен, Рэйчел МакКинни, Серене Парех, Анне Скарпелис и Олуфеми Тайво.

Многие читали черновики глав или обсуждали со мной какие-либо идеи. Прежде всего огромное спасибо тем, кого я неизбежно забуду здесь назвать. За комментарии к черновикам я благодарю Лауру Акерс, Молли Крокетт, Майкла Добера, Лорен Фриман, Шону Гордон-Маккеон, Хайму Либовиц, Джейми Ломбарди, Джордана Маккензи, Эмму Макклюр, Хавьера Перес-Гомез, Дэвида Шрауба, Джона Шахина, Уолтера Синнотт-Армстронга и Эннесс Вебстер. За полезные обсуждения я признательна Лорен Эшуелл, Бане Башур, Дэвиду Бунину, Спенсеру Кейсу, Кристине Фридлендер, Сэмюэлу Гейтсу, Ребекке Харрисон, Мине Кришнамурти, Стивену Льюксу, Эдуарду Машери, Кейт Мэнн, Эрике Хатале Маттес, Микаэле Максуини, Софи Мерфи, Ти Нгуен, Иэну Оласову, Эллиоту Полу, Джанин Уикс Шроер, Николасу Смиту, Лизе Тессман и Робину Чжэну.

Некоторые части этой книги появились благодаря замечательным вопросам, заданным слушателями в Бингемтонском университете, Бруклинской публичной библиотеке, участниками собрания Тихоокеанского подразделения Американского философского общества 2017 года, в Исследовательской группе по моральной психологии в Университете Миннесоты, Техасском университете в Эль-Пасо, Университете Торонто, Бостонском университете и университете Квинс.

Мое исследование получило финансовую поддержку канадского Совета по социальным и гуманитарным исследованиям.

И наконец, большое спасибо моим замечательным коллегам и студентам за поддержку и идеи. Особенно я благодарна слушателям двух аспирантских семинаров – весеннего 2017 года в Нью-Йоркском университете и осеннего 2017 года в Йоркском университете, – которые помогли мне понять, что я хочу сказать, и вдохновили меня держаться этого.

Введение

Мелкие неприятности, серьезный вред

Рассказчик, от лица которого ведется повествование в романе Вьет Тхань Нгуена «Сочувствующий», – человек, который знал много обид. Его мать была вьетнамской крестьянкой, а отец – французским священником, издевавшимся над ее верой. Выросшему полукровкой во Вьетнаме 1950-х годов, рассказчику никогда не позволяли забыть, что он не такой, как все. В следующем отрывке он описывает праздничную традицию – раздачу красных конвертов с деньгами «на счастье» старшими членами семьи детям:

Серьезный и взволнованный, я ждал в толпе других детей, когда наступит моя очередь подойти к каждому из взрослых и произнести маленькую речь с пожеланиями здоровья и счастья. Но хотя я не позабыл ни слова, не запинался, как большинство моих кузенов, и излучал искренность и обаяние, Тетя Номер Два не наградила меня красным конвертиком… «Я обсчиталась, – сказала эта ведьма, глядя на меня сверху вниз. – Взяла на один меньше». Я замер с почтительно сложенными на груди руками в ожидании волшебного конверта или по крайней мере извинения, но больше ничего так и не последовало – прошло, как мне показалось, несколько минут, прежде чем мама положила мне на плечо ладонь и сказала: «Поблагодари тетю за то, что она так любезно преподала тебе урок»¹.

Может показаться, что это мелочь – не получить вместе со всеми немного денег на Новый год. Но мелочь не такая уж и мелочь, когда она одна из множества мелочей. Рассказчик помнит этот случай, потому что он олицетворил собой целую систему оскорблений и несправедливостей. Он помнит его, уже будучи взрослым, десятилетия спустя, потому что этот случай положил начало осознанию им той реальности, в которой он живет. «В моей жизни, – говорит он, – не было другого дня, когда я узнал бы так много о себе, мире и его обитателях».

Большинству из нас повезло, и мы не росли в окружении таких жестоких родственников, но у всех нас есть воспоминания о мелких обидах, причиненных людьми, которых мы любим. Вернитесь мысленно в какой-нибудь момент из своего детства, когда ваши родители забыли прийти на ваш фортепианный концерт или не смогли найти время, чтобы поболеть за вас на баскетбольном турнире. Вспомните, как было тогда больно. В конце концов вы, вероятно, решили, что надо двигаться дальше, отпустить ситуацию. Когда мы вырастаем из детства, все мы учимся отпускать разные мелочи.

Но что, если эти мелочи складываются в нечто большее? Представьте, что по мере взросления вы стали замечать в этих маленьких обидах закономерность. Вы начали понимать, что ваши родители пропускали ваши фортепианные концерты и баскетбольные матчи гораздо чаще, чем выступления ваших братьев и сестер. Сначала вам казалось, что вы все это выдумали, что это старое доброе соперничество между братьями и сестрами. Но со временем вы поняли, что правы: родители действительно относятся к вам немного иначе, совсем чуточку похуже, чем к вашим братьям и сестрам. Все эти маленькие моменты, когда к тебе относятся иначе, приводят к большому выводу: вы – самый нелюбимый ребенок. И осознание этого гораздо больнее, чем один или два раза сыграть без группы поддержки.

Мелочи сами по себе не то же самое, что мелочи, сложенные вместе. Это верно для семейной драмы. Это верно и для пчелиных укусов: если только у вас нет аллергии, один пчелиный укус – это не то, из-за чего взрослому человеку стоит кричать и паниковать. Но если на вас налетит целый рой разъяренных пчел, глупо будет стоять и размышлять: подумаешь, всего лишь один маленький укус, потом еще один маленький укус, еще один маленький укус… от целого роя маленьких укусов надо убегать. Разрешается даже кричать.

Так вот, в этом отношении социальное угнетение похоже на невнимание к ребенку и на рои разъяренных пчел. Социальное угнетение чрезвычайно пагубно, поскольку оно несправедливо сужает возможности человека из-за его расы, пола, религии, сексуальной ориентации, физических возможностей и т. д. Но этот огромный ущерб в действительности не является какой-то одной вещью, одним большим злом, которое творится в определенном месте и в определенное время. Социальное угнетение – это система, самовоспроизводящийся сговор идеологии и попыток «ставить людей на место», который действует на протяжении поколений и обнаруживается в обществе везде и сразу. Система угнетения охватывает множество различных видов индивидуального вреда, некоторые из которых – отказ в избирательных правах или праве на брак, запугивание насилием, убийство – сами по себе являются большими и серьезными видами вреда. Но система также несет в себе мелкий вред, мгновенные обиды, с которыми, кажется, можно справиться по отдельности, пока камера не отдалится и вы не увидите размер всего роя.

Микроагрессия – это мелкое оскорбление или унижение, связанное с принадлежностью человека к социально угнетенной группе, которое само по себе кажется незначительным, но составляет часть существенного системного вреда. Эта книга о микроагрессии. Как ее распознать? Что делает ее таким злом? Как с ней бороться? И главный вопрос этой книги: заслуживаем ли мы морального осуждения, когда проявляем микроагрессию к другим людям?

Почти все мы в тот или иной момент совершали микроагрессию. Часто мы даже не хотели этого делать. Можно ли громадную тяжесть ответственности за нечто столь большое, как социальный гнет, возлагать на необдуманные сиюминутные ошибки?

Мой ответ будет: в общем, да. Но все не так просто.

Другими словами, я собираюсь дать философский ответ, а он никогда не бывает простым. Полный ответ сопровождается тщательными различиями и оговорками, и на то, чтобы собрать его воедино, потребуется время. Но в качестве превью: нет, напрямую нас не следует порицать за микроагрессии, потому что они слишком малы, скоротечны и диффузны, чтобы мы могли их контролировать. Но есть вещи, которые мы можем сделать более обстоятельно и обдуманно, чтобы совершать микроагрессии реже или смягчить последствия тех из них, которые в любом случае произойдут. И нас можно порицать, если мы не прикладываем никаких усилий, чтобы уменьшить вред, который наносим микроагрессией. Еще тоньше: при определенных условиях порицание, даже незаслуженное, может быть единственным эффективным способом решения некоторых социальных проблем. Но подобное порицание может быть опасным. Другими словами, все сложно.

Неартикулированное пустословие

Для начала нам потребуются конкретные примеры микроагрессии. Вот один из самых известных. В начале 2007 года сенатор Джозеф Байден только что объявил о начале своей (второй) кампании по выдвижению на пост президента США от Демократической партии. В ходе интервью газете The New York Observer он, не подумав, дал несколько откровенных оценок своих основных оппонентов (и очень кстати признал, что иногда грешит пустословием). Вот что он сказал об одном молодом коллеге по сенату, все более известном человеке из Иллинойса по имени Барак Обама: «Я имею в виду, у нас появился первый мейнстримный афроамериканец, артикулированный, умный, симпатичный парень с безупречной репутацией. Ну прямо как из сказки»².

Это было глупо. Кроме того, это было микроагрессией. Создалось впечатление, хотел он этого или нет, что Байден лично удивлен при виде артикулированного афроамериканца с безупречной репутацией. Это не совсем то, что имел в виду Байден, и, подозреваю, большинство людей это поняли. Сам Обама в своей первой публичной реакции на это замечание сказал: «Я не принял это близко к сердцу и не думаю, что он намеревался меня оскорбить. Но формулировка, вероятно, была не совсем удачной»³. Позже Байден попытался выйти из положения, заявив журналистам: «Когда появился этот парень, то он поразил воображение всей страны как никто другой. В этом и был смысл моих слов»⁴. Вскоре он просто извинился.

Из этого примера мы можем извлечь три урока, касающихся микроагрессии. Первый заключается в том, что отдельный эпизод – конкретное замечание или действие – зачастую гораздо менее важен, чем то, что он символизирует. Юджин Робинсон в статье для The Washington Post объясняет, почему он и некоторые другие афроамериканцы считают такое использование слова «артикулированный» неприемлемым:

Я понимаю, что это слово должно было послужить комплиментом, но оно используется для обозначения гораздо большего, чем способность ясно выражать свои мысли. Его используют для того, чтобы сказать даже больше, чем «вот чернокожий, который говорит на правильном английском, без примеси жаргонизмов».
Слово «артикулированный» в этом смысле охватывает не только речь, но и целый ряд культурных сигналов – одежду, осанку, образование, гандикап в гольфе. Оно используется для характеристики чернокожего, с которым могут комфортно общаться белые, чернокожего, который не только говорит на языке белой Америки, но и свободно владеет ее телесным кодом.
И часто это слово произносится с удивленным видом, как будто это невероятная и удивительная вещь, что чернокожему удалось взломать этот код. Не могу не вспомнить известную цитату Сэмюэля Джонсона: «Сэр, женщина-проповедник подобна собаке, ходящей на задних лапах. Получается не очень хорошо, но вы удивлены, что она вообще это делает»⁵.

Обратим внимание, что Робинсон говорит не просто об одном эпизоде 2007 года, когда Джо Байден сказал эти слова о Бараке Обаме. Он говорит о закономерности, о том, что многие афроамериканцы сразу узнали бы в слове «артикулированный» кодовое слово определенного типа. Казалось бы, это комплимент – и, возможно, именно это и имел в виду Байден. Но существует закономерность, система, которая превращает единичный эпизод в часть чего-то большего и очень нелестного.

Второй урок: общественное обсуждение микроагрессии обычно игнорирует всю эту историю про закономерности и системы. Всех зацикливает на конкретном случае и конкретных людях. Оказался ли Джо Байден расистом!? Обиделся ли Барак Обама? А как насчет Джесси Джексона, одного из предшественников Обамы на посту кандидата в президенты – афроамериканца? Обиделся ли он? (Возможно. Джексон не преминул напомнить The New York Times, что он добился большего успеха, чем Байден, когда они оба баллотировались на пост президента двадцатью годами ранее⁶.)

Пока наше внимание сосредоточено на частностях, разговор сводится к референдуму о том, насколько нас разозлил данный конкретный человек. Примерно тогда же, когда Байден совершил свою оплошность, Джордж Буш – младший тоже назвал Обаму «артикулированным» (хотя и ничего не сказал о репутации). Вот как отреагировал на это ведущий Fox News Билл О’Рейли:

[Когда] президент Буш назвал сенатора Обаму артикулированным, то, признаюсь, я подумал, что он сделал этому парню искренний комплимент. Я имею в виду, кто знал, что некоторые афроамериканцы сочтут слово на «а» оскорбительным? Многие из нас до сих пор в замешательстве.
По мнению некоторых обозревателей, если вы называете чернокожего «артикулированным», вы подразумеваете, что другие чернокожие таковыми не являются. Вы выражаете удивление тем, что афроамериканец действительно может хорошо говорить по-английски. И это снисходительность, не так ли?
Окей, может быть. Но тон г-на Буша вовсе не был снисходительным. Так что я списываю это на легкую паранойю и/или на игру в жертву.
Многие из нас знают людей всех рас, которые являются профессиональными жертвами. Они везде видят обиды. Весь мир против них, и если ты живешь в этом мире, то ты тоже против. С этими людьми трудно иметь дело. Все, что вы им скажете, может быть использовано и будет использовано против вас⁷.

Обратим внимание, что О’Рейли признает, что называть афроамериканцев «артикулированными» может быть проявлением снисходительности. Но он тут же решает, что Буш не говорил снисходительным тоном. Значит, Буш, видимо, не проявлял снисходительность. Так что если кто-то обиделся, то он должен быть «профессиональной жертвой», которая «везде видит обиды».

О’Рейли упустил суть. Дело не в том, чтобы решить, является ли лично Буш (или Байден) снисходительным расистом. Дело в том, чтобы понять, что использование этого слова таким образом имеет свою историю и что эта история более очевидна для одних людей, чем для других.

Интересно, что, казалось бы, О’Рейли был открыт для этой идеи. Он также написал: «Некоторые белые сочли, что реакция на замечание Байдена была преувеличенной, но подумайте вот о чем: если бы кто-то назвал меня, американца ирландского происхождения, „трезвомыслящим человеком“, наверняка большинство ирландцев подняло бы коллективную бровь удивления»⁸.

«Коллективная бровь удивления» – вот в чем дело. К сожалению, мы раз за разом уходим в сторону, пытаясь решить, действительно ли чей-то тон был снисходительным или действительно ли кто-то хотел кого-то оскорбить. Одна из главных целей этой книги – уберечь нас от напрасной драмы осуждения отдельных личностей и сфокусироваться на решении серьезных проблем на уровне общества.

Третий и последний урок из оплошности Байдена более обнадеживает: люди преодолевают свою микроагрессию. Это важный момент, потому что нам часто очень трудно говорить о пагубных моделях социального угнетения, стоящих за микроагрессией. Все боятся, что их сочтут расистами или сексистами. Когда ты злодей, никто не хочет с тобой дружить. Признаться в микроагрессии – значит ощутить себя в одном шаге от социального апокалипсиса. Но если смотреть на вещи шире и помнить, что в конечном счете речь идет о больших системах за пределами нас самих, то необязательно все сложится именно так.

Джо Байден извинился за свое глупое замечание. А два года спустя он стал вице-президентом Барака Обамы. «Броманс» Обамы и Байдена уже стал легендарным; в последние несколько дней своего правления Обама наградил плачущего Байдена президентской медалью Свободы, крепкими объятиями и титулом «мой брат». В одном интервью на их последней неделе Байден сказал об Обаме: «Он мне не нравится. Я его люблю»⁹.

Наши самые незначительные действия могут ранить людей, которых мы любим: семью, коллег, президентов. Но они могут ранить и незнакомцев. Центральная идея микроагрессии состоит в том, что маленькие поступки, которые мы совершаем, будучи опосредованы большими социальными системами, могут причинить людям гораздо больший вред, чем мы могли бы подумать. Наша задача состоит в том, чтобы выяснить, насколько мы можем порицать себя и других за этот вред, как мы можем сосредоточиться на социальных системах, а не на отдельных лицах и, самое главное, как мы можем изменить наши общества, чтобы устранить большую боль, причиняемую маленькими ошибками.

Скептицизм в отношении микроагрессии

Некоторые люди не верят в микроагрессию. Иногда они даже думают, что те, кто утверждает, что стал объектом микроагрессии, – просто чрезмерно чувствительные «профессиональные жертвы» (как сказал Билл О’Рейли), которые всюду выискивают невинные ошибки, чтобы поднять крик «Расизм! Сексизм!». Или, возможно, эти скептики могут понять, почему некоторые неуклюжие замечания, вроде оплошности Байдена с «артикулированным» Обамой, вызывают раздражение, но не видят смысла иметь специальный термин для подобного рода оплошностей или придавать им чересчур большое значение. Да, иногда люди говорят глупые, оскорбительные вещи. Но зачем тратить время на эти мелкие ошибки? Почему не отмахнуться от них, не научиться быть более толстокожими и двигаться дальше? Если ваша реакция на обсуждение микроагрессии напоминает что-нибудь из этого, то вы – скептик в отношении микроагрессии.

В 2014 году в статье в журнале City Journal, озаглавленной «Фарс микроагрессии», политический обозреватель Хизер Мак Дональд написала: «Быть взрослым – значит уметь отличать реальную проблему от тривиальной»¹⁰. Микроагрессия, по мнению Мак Дональд, – проблема тривиальная. Ее статья посвящена событиям в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, в ходе которых темнокожие студенты утверждали, что преподаватели обращаются с ними без должного уважения к их расовой принадлежности. Звездным примером Мак Дональд был семинар для докторантов, который вел профессор педагогики Вэл Раст. Среди других спорных моментов Раст, по-видимому, настаивал на том, чтобы учащиеся писали слово Indigenous («коренной») с маленькой буквы i, хотя некоторые считали, что оно заслуживает написания с заглавной буквы, как и термины для других культурных групп (Europeans, Midwesterners (европейцы, жители Среднего Запада)). Раст и его докторанты долго спорили по этому поводу, пока однажды Раст не похлопал одного из протестующих студентов по руке – действие, в котором Мак Дональд усматривает желание успокоить студента, но сам студент расценил его как намерение снисходительно отмахнуться от его жалоб.

В статье Мак Дональд нет попытки серьезно взвесить точку зрения студентов, которую она, похоже, считает безнадежно ошибочной. Но ее главная мишень – администрация университета. После того как студенты начали публично протестовать против поведения Раста, университет назначил комитет для расследования межрасовых отношений в кампусе. Комитет подготовил беззубый отчет, в котором, по сути, говорилось, что мы все должны больше стараться понять друг друга, а протестующих студентов благодарили за то, что они привлекли внимание к проблеме.

Для Мак Дональд отчет был актом опасной трусости. Она написала:

Самый ошеломительный промах отчета комитета и руководства вуза в целом – это нежелание предпринимать какие-либо публичные усилия, чтобы опровергнуть наговоры студентов против Раста. Наверняка коллеги Раста знают, что у него нет и следа расовой снисходительности или враждебности. Как выразился один из его студентов, «он чист сердцем». В сегодняшнем университете нет более порочащего обвинения, чем обвинение в расовой предвзятости или бесчувственности. Тем не менее администрация учебного заведения пожертвовала честью и чувствами Раста, не говоря уже об истине, чтобы избежать дальнейшего разжигания конфликта. Это промах не просто моральный, но и педагогический. Темнокожие студенты Раста глубоко неверно истолковали происходящее в аудитории, увидев расовую неприязнь там, где ее не было и в помине. Мало того, что взрослые в педагогической среде не исправили заблуждений учеников; они вознесли этих учеников как героев. Тем самым администрация и согласный с ней преподавательский состав практически гарантировали, что протестующие и их сторонники пойдут по жизни, предъявляя подобные же жалобы на столь же призрачный расизм и ожидая столь же хвалебной реакции¹¹.

Статья Мак Дональд однобока и насмешлива. (Обратите внимание, что она противопоставляет студентов «взрослым» из администрации, хотя это студенты-докторанты, пишущие диссертации, которым, вероятно, по 20 или 30 лет.) Тем не менее она поднимает некоторые разумные вопросы. Во-первых, было ли справедливо по отношению к профессору Расту оставить без ответа обвинения в расовой предвзятости? Действительно ли университет несправедливо пожертвовал его репутацией? Во-вторых, даже если Раст делал именно то, о чем заявляли студенты, не придавали ли они этому слишком большого значения? Не равносильно ли столь большое внимание к относительно мягким формам пренебрежительного отношения охоте за «призрачным расизмом» и не поощряет ли это бесконечную спираль дальнейших жалоб на вымышленные обиды?

Эти вопросы естественным образом возникают при чтении сообщений СМИ о микроагрессии в университетских городках. В недавней статье The New York Times рассказывалось о тренинге по микроагрессии для первокурсников Университета Кларка в Массачусетсе. Сотрудница кампуса, отвечающая за культурное разнообразие, Шери Марлоу, предостерегла студентов от нанесения непреднамеренныз обид, используя в качестве примера свои собственные промахи: она сказала, что ей нужно поработать над тем, чтобы не говорить «ребята», обращаясь к большим группам, поскольку некоторые студенты считают это гендерно неинклюзивным. Газета сообщала об этом так:

Для студентов Университета Кларка, таких как Ноэлия Мартинес, жительница Массачусетса, родившаяся в Пуэрто-Рико в семье выходцев из Доминиканской Республики, сессия стала прозрением.
«Это помогло мне понять, через что я проходила всю свою жизнь», – сказала она, описывая, как она терпела язвительные комментарии, такие как «ты очень хорошо учишься для латиноамериканки».
Но г-жа Мартинес, студентка-второкурсница, переведшаяся из другого университета, поняла также, что и она виновна в микроагрессии, потому что, по ее словам, она часто использует при обращении слово «ребята». «Это помогло мне понять, что я тоже микроагрессор»¹².

Легко ощутить авторитарный холодок, веющий от этой последней цитаты. Во времена Культурной революции в Китае ярые маоисты подвергали себя и других «проработкам», целью которых было заставить каждого человека публично признать свое порочное соучастие в капиталистическом классовом угнетении. Если вы уже скептически относитесь к идее микроагрессии, то образовательные занятия, после которых ученики послушно признают: «Я тоже микроагрессор», могут звучать как тревожные звоночки, сигнализирующие о том, что позитивная социальная тенденция быстро кренится в сторону принудительного всепоглощающего праздника стыда. Поэтому неудивительно, что некоторые люди считают идею микроагрессии не просто сомнительной, но и опасной.

Когда-то и я была скептиком в отношении микроагрессии. Я не выражала свои сомнения в такой сильной форме, как Билл О’Рейли или Хизер Мак Дональд, но меня тревожило, что в разговорах о микроагрессии, которые я наблюдала в университетских городках и особенно в социальных сетях, что-то пошло не так. Мне казалось, что люди часто взрываются из-за сомнительных ситуаций, переходя от реакции «о, лучше бы они так не делали» к реакции «они ужасные фанатики, и их следует избегать!».

Больше всего меня беспокоило то, что многие обвинения в микроагрессии были просто несправедливы по отношению к предполагаемому виновнику. Обвинения в расизме и сексизме – это тяжкие вериги на репутации человека. Но там много микроагрессий казались подлинными ошибками – ошибками людей, которые просто не знали, что их слова несут в себе оскорбительный смысл, или устали, или отвлеклись и посмотрели на кого-то не так. Казалось несправедливым относить совершающих такие относительно невинные ошибки в одну и ту же социальную категорию с отъявленными фанатиками.

Но постепенно я поняла, что мой скептицизм напрасен. Проблема не в самой идее микроагрессии – маргинализированные люди действительно подвергаются множеству мелких оскорблений, которые складываются в серьезное зло. Проблема в нашей моральной реакции на микроагрессию. Проблема в том, что у нас нет четкого понимания такого рода пагубных последствий или того, как возлагать ответственность за их причинение. Обычно, когда мы видим явный случай причинения вреда – скажем, взрослый преднамеренно бьет другого человека, – мы можем легко установить моральную вину. Человек, наносивший удар, знал, что делает, и знал, что тем самым причинит вред своей жертве. Если у него не было какого-то оправдания, вроде самообороны, то мы легко можем сказать: вы не должны были этого делать; вы должны загладить свою вину; нам может понадобиться наказать вас.

Но микроагрессия не похожа на побои как минимум по двум причинам. Во-первых, микроагрессия часто не преднамеренна; микроагрессоры часто не осознают, что причиняют вред, или реагируют слишком быстро, чтобы успеть задуматься. Часто кажется, что люди действительно не контролируют совершаемые ими микроагрессии. (Это будет основной темой главы 4.)

Во-вторых, каждая отдельная микроагрессия сама по себе причиняет мало вреда. Микроагрессии по-настоящему имеют значение только тогда, когда объединяются в систему угнетения. Если бы не произошло какой-либо конкретной микроагрессии, то ее отсутствие не оказало бы особого влияния на вред в целом, причиняемый маргинализированным людям. (Это будет основной темой главы 3.)

Взятые вместе, эти особенности усложняют наши попытки морального осмысления микроагрессии. Обычно мы не хотим винить людей, которые не полностью контролируют то, что они делают. И нам трудно понять, как разделить вину за большой вред, когда каждый виновник играет лишь незначительную роль, как в случае с изменением климата. Поэтому, хотя мы обычно знаем, что сказать с моральной точки зрения о вреде преднамеренно нанесенного удара, нам гораздо труднее иметь дело с большим системным вредом, причиняемым группами людей, каждый из которых вносит лишь небольшой и непреднамеренный вклад.

Есть веские причины рассматривать микроагрессию иначе, чем физические побои или сознательные акты расизма и сексизма. Тем не менее иногда обвинения в микроагрессии выглядят как попытки обращаться с виновниками так, будто ни одно из этих опасений не применимо, и это тревожно. Видимо, это и хотела сказать Хизер Мак Дональд по поводу обвинений в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе: «Что касается преподавателей, то нет никаких свидетельств того, что они виновны в „неосознанной предвзятости“ в свой работе, и намекать на обратное – оскорбление. Вся обстановка в юридической школе – образец расовой терпимости, и это должен признать любой справедливый администратор»¹³.

Как мы увидим в главе 4, идея неосознанной предвзятости гораздо сложнее, чем допускает Мак Дональд. Пока что речь идет о беспокойстве Мак Дональд по поводу «оскорбления» преподавателей Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Кажется, она считает, что смысл выявления пагубного системного угнетения состоит в том, чтобы возложить индивидуальную вину на каждого, кто ему способствует, независимо от его намерений или выбора, как если бы он раздавал маргинализированным людям тумаки. Если это и есть цель разговоров о микроагрессии, то действительно стоит быть скептиком в отношении микроагрессии.

Но это все – каша вместо логики. У нас не укладываются в голове одновременно две мысли, которые обе верны, но кажутся противоречащими друг другу. Во-первых, микроагрессии в сумме оказывают реальное и серьезное пагубное воздействие на жизни маргинализированных людей. Во-вторых, большинство микроагрессий – это не то, за что мы можем легко возложить на человека вину. Нам трудно принять обе эти идеи одновременно, возможно, потому, что мы хотим верить, что серьезный вред причиняют только отдельные злодеи, а не постепенное накопление социально некрасивых поступков обычных людей.

Если мы хотим сделать мир лучше для всех, то мы не можем допустить, чтобы эти две идеи соперничали между собой. Мы не должны делать то, что, по утверждению Мак Дональд, сделал Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, и позволить нашим опасениям о последствиях микроагрессии заставить нас несправедливо стыдить ее виновников. Но мы также не должны делать то, что сделала сама Мак Дональд, и позволить нашим опасениям по поводу несправедливого стыда заставить нас отрицать реальность вреда микроагрессии. Балансирование между этими двумя ошибками требует тщательного осмысления моральных аспектов микроагрессии.

Призыв к избегающим конфликтов эгалитаристам

Когда микроагрессия впервые стала предметом широкого общественного обсуждения (примерно в 2015 году), я задавалась вопросом: как этот некогда малоизвестный фрагмент академической теории оказался в самом центре культурных войн? По образованию я моральный философ. Мои научные интересы сосредоточены на том, как мы в плюралистических демократических обществах справляемся с моральными разногласиями. Меня поразило, как часто люди, разделяющие мое стремление к цивилизованности и открытому диалогу, осуждают концепцию микроагрессии. Некоторые даже призывали к запрету преподавания микроагрессии на том основании, что такой запрет якобы будет способствовать свободной дискуссии¹⁴! Мне было очевидно, что в этом споре возникла какая-то ужасная путаница.

Поэтому я и взялась за эту книгу. Я надеюсь, что по мере ее прочтения вы придете к тому же пониманию концепции микроагрессии, к какому постепенно пришла и я, и увидите в ней ценный инструмент для осмысления нашего все еще незавершенного пути прочь от исторической нетерпимости и предубеждений. Это инструмент, который иногда неправильно представляют и часто неправильно понимают, отчасти потому, что стоящие за ним философские вопросы моральной свободы, ответственности и справедливости сами по себе являются сложными вопросами. И именно эти сложные вопросы я и изучаю.

Не так давно я выступала с докладом о микроагрессии перед доброжелательно настроенной группой ученых. Было много кивков и несколько дружеских вопросов. Затем меня спросили: кого я действительно хотела бы видеть среди слушателей? Это был хороший вопрос. Как бы ни было приятно видеть ободряющие кивки от коллег-ученых, по сути, я ломилась в открытую дверь. Я ненадолго задумалась об этом и остановилась на следующем ответе: мое послание направлено прежде всего избегающим конфликтов эгалитаристам. Больше всего я хочу, чтобы эту книгу прочли те, кто мечтает, чтобы все мы поступали друг с другом по справедливости, но надеются, что им не придется повышать для этого голос.

Я сама одна из таких избегающих конфликтов эгалитаристов. Наверное, поэтому прежде я и была скептиком в отношении микроагрессии. Обвинять доброжелательных людей в содействии угнетению просто казалось излишне конфронтационным. Зачем обрушивать на кого-то тяжкие обвинения из-за незначительной ошибки? Почему бы не приберечь силы для борьбы с нетерпимостью со стороны тех, кто действительно этого заслуживает, вроде куклуксклановцев или нацистов? Люди начинают защищаться, когда вы называете их расистами или сексистами. Все это очень неприятно. Разве мы не можем постараться быть милыми, любезными и вежливыми и не бросаться страшными обвинениями?

Проблема избегающего конфликтов эгалитаризма заключается в том, что любезность не всегда добродетель. Некоторые вещи важнее любезности. А иногда мы становимся соучастниками несправедливости, когда из-за соображений любезности закрываем глаза на угнетение. Мартин Лютер Кинг – младший в своем знаменитом «Письме из бирмингемской тюрьмы» 1963 года писал, что он «горько разочаровался в „умеренных“ белых американцах… более преданных „порядку“, нежели справедливости, которые предпочитают негативный мир (то есть отсутствие напряженности) миру позитивному, означающему справедливость»¹⁵. Пять лет спустя (и всего за месяц до своего убийства) Кинг выступал в средней школе для белых в пригороде Детройта, города, который незадолго до этого пережил одни из самых жестоких расовых беспорядков в американской истории. Вот что он заявил слушателям:

Теперь я хотел сказать кое-что о том, что последние два или три лета мы прожили в агонии и видели, как наши города полыхали пламенем. И я был бы первым, кто сказал бы, что по-прежнему привержен воинственному, могучему массовому ненасилию как наиболее мощному оружию в борьбе с этой проблемой с точки зрения прямого действия… Но мне недостаточно стоять перед вами сегодня вечером и осуждать беспорядки. Было бы морально безответственно с моей стороны делать это, не осуждая в то же время ненужные и невыносимые условия, существующие в нашем обществе. Эти условия и заставляют людей чувствовать, что у них нет другой альтернативы, кроме как участвовать в насильственных беспорядках, чтобы привлечь внимание. И я должен сказать сегодня, что бунт – это язык неуслышанных. И что же не услышала Америка? Она не услышала, что участь негритянской бедноты за последние двенадцать или пятнадцать лет ухудшилась. Она не услышала, что обещания свободы и справедливости не были выполнены. И она не услышала, что широкие слои белого общества озабочены больше спокойствием и статус-кво, чем справедливостью и человечностью¹⁶.

Пятьдесят лет спустя избегающий конфликтов эгалитарист рискует повторить те же ошибки, что и умеренные белые, разочаровавшие Кинга, больше озабоченные спокойствием, чем справедливостью. Да, разговоры о микроагрессии – и о вездесущих предубеждениях, скрывающихся за ней, – нарушают наше спокойствие. Трудно признать, что доброжелательные люди играют невольную роль в увековечении несправедливости. Но все же нужно говорить о вещах, о которых неприятно говорить, потому что сама реальность пока неприятна. Если эта книга снабдит нас языком, который поможет нам в этом нелегком разговоре, значит, она сделала свое дело.

1. Основы микроагрессии

Существует много путаницы вокруг того, как использовать слово «микроагрессия». Некоторые понимают его как синоним любого оскорбления или грубости. Другие ограничивают его применение случаями нетерепимости: расизма, сексизма и т. д. Есть разные мнения относительно того, какие действия слишком велики, чтобы быть «микро», и считается ли намеренное оскорбление. Перед тем как углубиться в этический анализ, нам нужно прояснить само понятие. Мы займемся этим в этой и следующей главах. Эта глава преследует две цели. Во-первых, заглянуть в прошлое понятия микроагрессии – от его появления в 1970 году до современных психологических работ. Во-вторых, ответить на несколько ключевых вопросов о микроагрессии, чтобы предотвратить путаницу и возражения, прежде чем мы перейдем к вопросам моральной ответственности.

Честер Пирс и способы агрессии

К 40 годам Честер Пирс был в Гарварде штатным профессором как медицины, так и педагогики. Он руководил крупным исследованием психологических последствий экстремальных условий окружающей среды и ездил в Антарктиду, чтобы понаблюдать за военными, живущими по полгода в условиях полярной ночи. Он стал ведущей фигурой в психологических исследованиях – нелегкая задача для чернокожего в Америке 1960-х годов¹⁷. Тем не менее, несмотря на все профессиональные достижения, на занятиях он заметил неприятную закономерность.

Часто после занятия к Пирсу подходил какой-нибудь белый студент с предложениями, как ему перестроить дискуссию, когда проводить дополнительные встречи, даже как расставить стулья в аудитории. Для Пирса эти взаимодействия имели подтекст. Белый студент, возможно сам того не осознавая, сопротивлялся чернокожему, поставленному выше его. Эти просьбы были скрытым напоминанием о том, что, может, Пирс и стоит за кафедрой, но главные все равно белые студенты.

Сохраняя присущую профессиональному терапевту клиническую дистанцию, Пирс размышлял об этих разговорах:

Кто-то может увидеть тут чрезмерную чувствительность, если не паранойю, в отношении того, что не должно быть чем-то необычным в общении между студентами и преподавателем. Я признаю это. Чего я не могу объяснить, но знаю, что каждый чернокожий поймет, так это то, что дело не в том, что студент говорит в ходе этого общения, а в том, как он подходит ко мне, как разговаривает со мной, как он, и это чувствуется, относится ко мне. На меня смотрели свысока. Он как бы говорил мне, или это мое собственное искаженное восприятие говорило, что, хотя я и профессор на двух факультетах престижного университета, для него я всего лишь большой черный ниггер. Меня нужно научить, дать мне указания о том, как лучше ему угодить!¹⁸

В 1970 году Пирс опубликовал статью под названием «Атакующие механизмы», в которой описал психологию, лежащую в основе подобных столкновений. Эта статья и дала нам термин «микроагрессия». Пирсу нужно было слово, которое передавало бы тот факт, что некоторые случаи расового антагонизма могут казаться незначительными, но при правильном понимании становится ясно, что они играют свою роль в крупных системах угнетения. Казалось бы, такая мелочь – белый студент говорит Пирсу, как расставить стулья. Но за этим взаимодействием скрывается нечто гораздо большее – в бессознательном учащегося и в порочных расовых установках общества, сформировавшего это бессознательное.

Вдохновение для своих идей Пирс почерпнул из неожиданного источника – американского футбола. Он предположил, что расовое неравенство частично коренится в агрессивных действиях белых против чернокожих. Чтобы изучить агрессию, он мог провести исследование на лабораторных животных или, например, на радикалах из университетских городков той эпохи. Но он хотел понять, как человека натренировывают, чтобы он стал эффективным агрессором. Поэтому, когда наступила осень, он записался помощником линейного тренера футбольной команды первокурсников Гарварда.

Двадцатью годами ранее Пирс сам играл за Гарвард. В 1947 году, всего через несколько месяцев после того, как Джеки Робинсон преодолел «цветной барьер» в бейсболе, Пирс сделал то же самое в университетском футболе Юга. До этого команды с Севера, отправляясь на Юг, оставляли черных игроков дома. Но когда Гарвард приехал играть с Университетом Вирджинии, тренер Пирса настоял на том, чтобы его старший тэкл вышел на поле. Хотя Вирджиния пошла на эту уступку, а сама игра прошла благополучно (особенно для хозяев, выигравших с разницей в 47 очков), в сегрегированном Шарлоттсвилле возникли некоторые трудности. Пирсу сказали, что он не может зайти в столовую через основной вход. Поэтому вся гарвардская команда настояла на том, чтобы проводить его через служебную дверь¹⁹.

Двадцать лет спустя, тренируя полевых игроков в течение сезона, Пирс многое узнал и как профессор, и как тренер. Эффективное нападение требует «изощренной хитрости и безжалостного коварства», умения скрывать свою игру за дымовой завесой отвлекающих движений, при этом прощупывая защиту противника на предмет слабых мест²⁰. Обучение агрессоров предполагает повторение маневров, чтобы в решающий день работали рефлексы – без необходимости останавливаться и думать. Небольшие изменения, такие как отказ от одного вида блока в пользу другого, могут иметь значение для результата.

И, что важнее всего, кумулятивная работа хорошего нападения часто настолько тонка, что почти никому не заметна. Однажды Пирс вместе с главным тренером смотрели, как два игрока отрабатывают блокирующий маневр. В конце игры главный тренер повернулся, чтобы закричать на третьего игрока, который все это время был вне поля зрения. Тренер сказал игроку, что он сделал не так, показал ему более эффективную позицию и снова провел игру. На сей раз это сработало. Пирс был поражен: откуда главный тренер знал, что третий игрок делает не так, в то время как он наблюдал за двумя другими? Тренер объяснил, что ему не нужно смотреть; он может судить, что делал игрок, по тому, где и как он стоял в итоге. Механизм был невидим ни для Пирса, ни для самого игрока, но для такого эксперта, как тренер, его действие было очевидным.

Пирс вернулся к своим исследованиям с такими выводами об агрессии: если осуществлять ее правильно, то это дело тонкое, навык приобретается путем повторения и небольших корректировок, и все происходит незаметно даже для самих исполнителей. Эффективная агрессия – это не громкая демонстрация, как делают животные, грохочущие клеткой. Она действует скрытно и методично, заставая противников врасплох, и те даже не могут точно понять, что с ними произошло.

Эти уроки, решил Пирс, «применимы как к будущему футболисту, так и к будущему школьному задире». Если расизм – это командный вид спорта, то команда белых разработала особенно удачную программу тренировок. «Точно так же, как умелый тренер учит своих подопечных определенным правилам нападения, общество неустанно учит свою белую молодежь тому, как максимизировать преимущества, получаемые от атаки на чернокожих»²¹.

Эта мысль позволила Пирсу объяснить, как белые, вроде его раздававшего советы студента, могут совершать жесты белого превосходства, искренне веря в свою невиновность в расизме. Он начал со знакомой психологической концепции «защитного механизма»: люди подсознательно избегают или отделяют себя от нежелательной информации о самих себе, вместо того чтобы честно взглянуть ей в лицо. Не могут ли существовать и «атакующие механизмы» – так же находящиеся ниже уровня осознания и так же нацеленные на сохранение какого-то аспекта самовосприятия человека, но действующие против других людей? Тонко оскорбить, быстро отмахнуться, дать самонадеянный совет – все, что помогает белым бездумно навязывать чувство своего превосходства, привитое им расистским обществом, чернокожим, с которыми они сталкиваются.

Этот последний пункт – ключевой. Как виделось это Пирсу, расизм часто достигает своих целей благодаря урокам тренера-ветерана, игроки которого проводят свои агрессивные маневры с легкостью, приходящей с интенсивными тренировками:

Эта культура делает атакующие механизмы автоматическими и, возможно, почти обязательными для белых. Эти механизмы можно рассматривать как сознательные, бессознательные или предсознательные. Но для чернокожих характерной чертой этих атакующих механизмов является то, что они кажутся автоматическими. Они всегда определяют для белых характер межличностных отношений с чернокожими²².

Автоматизм предубеждений, по мнению Пирса, объясняет, почему у белых и черных такое разное восприятие расовой реальности. Если превосходство белых является автоматическим, бездумным, то, конечно, белые часто будут не замечать своего собственного соучастия в его достижении. Но жертвы расизма, которые беспрестанно испытывают на себе толчки и пинки микроагрессии, не могут не видеть, во что все это выливается. Мелочи накапливаются, решил Пирс, и понимание чего-то столь значительного, как расизм, может потребовать пристального внимания к мельчайшим личным взаимодействиям. Отсюда новый термин:

Большинство агрессивных действий не являются грубыми или калечащими. Они неуловимы и потрясающе изощренны. Масштабы негативных последствий, которые они вызывают, можно оценить, только если учесть, что эти утонченные удары наносятся непрерывно. Несмотря на то что любое отдельное нападение может справедливо считаться само по себе относительно безобидным, кумулятивный эффект для жертвы и для агрессора невообразимо велик. Поэтому терапевт обязан сформулировать идею о том, что «атакующие механизмы» обычно являются микроагрессией, в противоположность грубой, драматичной, очевидной макроагрессии, такой как линчевание. Изучение микроагрессии белых и черных является необходимым компонентом понимания того, каким образом должен измениться процесс взаимодействия, прежде чем сможет увенчаться успехом какая-либо программа действий²³.

Микроагрессия подрастает

Честер Пирс умер в 2016 году после десятилетий успешной работы в области психиатрической теории. Он продолжал развивать идею микроагрессии в нескольких более поздних публикациях²⁴. Но лишь после работ нескольких других теоретиков, опиравшихся на первоначальные идеи Пирса, концепция микроагрессии вышла за рамки академической психиатрии.

Одним из наиболее важных из них была Мэри Роу, эксперт в области организационной психологии, которая десятилетиями помогала университетам и корпорациям обеспечивать честное отношение к их сотрудникам или студентам. Работа Роу началась в 1970-х годах в Массачусетском технологическом институте, где она собрала сотни историй женщин, столкнувшихся с сексистскими препятствиями на пути к карьерному росту. В статьях 1970-х она отдает долг Пирсу, но развивает свою собственную концепцию – «микронеравенство». Микронеравенство – это «деструктивный, но практически не поддающийся юридическому воздействию аспект окружающей среды»²⁵.

Термин «не поддающийся юридическому воздействию» говорит об интересе Роу к правовым аспектам управления человеческими ресурсами. Вы (как правило) не можете подать иск о микронеравенстве, потому что оно слишком мало или расплывчато, чтобы его можно было задокументировать в соответствии с юридическими стандартами доказывания. Тем не менее что-то может причинять вред, даже если этот вред трудно доказать перед лицом судей и присяжных. Например, Роу обнаружила, что молодых женщин-ученых часто забывают включить в списки приглашенных на обед с влиятельными приглашенными спикерами. Роу не нужно было предполагать, что такая «забывчивость» не совсем случайна. Даже если она действительно была ненамеренной, суть остается той же: систематическое воздействие подобных мелочей затрудняет продвижение женщин в профессиональных академических кругах.

Роу, по всей видимости, рассматривает микронеравенство как более общее понятие, чем микроагрессия; она говорит, что микроагрессия – это разновидность микронеравенства, характеризующаяся оскорбительным или враждебным характером. Но многие из основных идей те же самые. Мы снова можем услышать тревогу Пирса по поводу скрытой агрессии, когда читаем у Роу: «Трудно иметь дело с микронеравенствами, потому что каждое из них само по себе кажется тривиальным. Потому что жертве трудно быть уверенной в том, что произошло. Потому что мы все так к этому привыкли, что не замечаем»²⁶.

Между взглядами Роу и Пирса есть два важных отличия. Во-первых, Роу не делает никаких утверждений относительно психологии людей, создающих микронеравенства. В отличие от Пирса, она не постулирует бессознательные «атакующие механизмы». Для Роу, неизменно практичного консультанта крупных учреждений, самое важное – сосредоточиться на том, как создать более совершенные институциональные процедуры.

В этом подходе есть огромная ценность, но, конечно, он обходит стороной центральный вопрос этой книги: Роу не интересуется оценкой морального облика тех, кто поддерживает микронесправедливость, потому что ее вообще не интересуют отдельные нарушители как таковые. По этой причине я в основном буду придерживаться концепции Пирса, но было бы серьезной ошибкой упускать из виду вклад Роу.

Во-вторых, работа Роу помогла расширить круг людей, притеснение которых привлекало внимание исследователей микроагрессии. Пирс был почти исключительно сосредоточен на расе и в особенности на опыте чернокожих американцев, страдающих от агрессии белых. Работа Роу начала обсуждение микронеравенства в отношении женщин (особенно темнокожих, но не только). В последующие десятилетия другие исследователи добавят множество других типов в реестр микроагрессии: расовые/этнические предубеждения против латиноамериканцев, азиатов и прочих; религиозная микроагрессия против мусульман и иудеев; микроагрессия против сексуальной ориентации и микроагрессия против людей с ограниченными возможностями²⁷. Хотя это направление исследований началось с того, что Пирс сосредоточил внимание на расе, сегодня существует анализ микроагрессии почти для всех видов предвзятости и предубеждений.

После 1970-х годов исследования микроагрессии по большей части отошли на задний план, хотя несколько важных работ опубликовали психологи, правоведы и представители критической расовой теории. Одним из важных примеров является вышедшая в 1989 году в The Yale Law Journal статья Пегги Дэвис под названием «Право как микроагрессия». Дэвис утверждает, что американское право развивалось в первую очередь благодаря идеям белых судей и в большинстве своем белых присяжных, в результате чего правовая система оказалась менее восприимчивой к опыту и проблемам чернокожих граждан. Она цитирует чернокожих присяжных, которые обнаружили, что их белые коллеги «не придают значения конкурирующим взглядам и точкам зрения чернокожих присяжных заседателей. В результате чернокожие присяжные мало влияют на совещательный процесс»²⁸.

Дэвис ссылается на первоначальные наблюдения Пирса о распределении микроагрессии в обществе. Ее ключевой вклад состоит в указании на то, что правовая система посредством своих формальных процессов может кодифицировать и закреплять расплывчатые предрассудки. Это дает основания некоторым темнокожим сомневаться в беспристрастности самой системы правосудия. Как говорит Дэвис:

Накопительный эффект микроагрессии дает повод для скептицизма. Если существует культурная модель инстинктивного реагирования на чернокожих как на низших и требующих контроля, то маловероятно, что чернокожие будут фигурировать в юридическом дискурсе как часть тех «нас», которые приходят на ум, когда суды рассматривают, как «мы» будем управлять собой и относиться друг к другу… [Т]от, кому ты не думаешь, что надо уступать дорогу на тротуаре, не будет считаться равным партнером при расчете требований правосудия²⁹.

Современные исследования микроагрессии

Большинство людей не слышали слова «микроагрессия» примерно до 2010 года, когда идее Пирса исполнилось уже четыре десятилетия. Если есть один человек, благодаря которому это слово вошло в общественное сознание, то это психолог Деральд Уинг Сью. Во множестве книг и статей Сью и его коллеги предложили современную программу исследований микроагрессии и ввели этот термин в широкое употребление³⁰. Сью создал таксономию типов микроагрессии, разработал исследовательские методики для анализа микроагрессии в реальном мире и значительно расширил набор предубеждений, которыми занимаются исследователи и активисты. Несколько его бывших учеников стали лидерами в этой области; психолог Кевин Надаль, например, первым начал исследовать микроагрессию в отношении ЛГБТ³¹. Как и почти все, кто пишет на эту тему, я приму схему Сью, хотя по мере продвижения предложу некоторые пути ее усовершенствования.

Определение микроагрессии, данное Сью, встречается в десятках исследовательских статей и в документах корпоративных и университетских тренингов. Согласно Сью, микроагрессии – это «краткие и привычные повседневные вербальные, поведенческие и средовые унижения, преднамеренные или непреднамеренные, которые передают враждебные, уничижительные или негативные расовые, гендерные, связанные с сексуальной ориентацией или религиозной верой замечания и оскорбления в адрес соответствующего лица или группы»³². Как и Пирс, Сью подчеркивает, что люди, совершающие микроагрессию, часто действуют, не вполне осознавая, что они делают: «Сила микроагрессии заключается в ее невидимости для агрессора, который не подозревает, что его или ее действия несут в себе угрозу и унижение для адресата такого сообщения»³³.

Самый влиятельный вклад Сью – таксономия микроагрессий. Он выделяет три их формы:

Микроотмены – это «сигналы, передаваемые в ходе коммуникации или заложенные в окружающей среде, которые исключают, отрицают или сводят на нет мысли, чувства или субъективный опыт определенных групп, таких как темнокожие, женщины и ЛГБТ»³⁴. Например, белые американцы иногда говорят американцам азиатского или латиноамериканского происхождения, что те хорошо говорят по-английски, даже если человек родился в Соединенных Штатах и английский – его родной язык. Лежащее в основе этого послание подрывает ощущение человека, что он просто американец, принимаемый наряду со всеми другими. Сью называет это микроагрессией типа «иностранец в собственной стране». Обратите внимание, что, хотя намерение, стоящее за подобным замечанием, может быть позитивным, даже лестным, результат таковым не является.
Микрооскорбления – это «акты межличностной или заложенной в окружающей среде коммуникации, которые транслируют стереотипы, грубость и бесчувственность и унижают расовую, гендерную или сексуальную ориентацию, наследие или идентичность человека. Микрооскорбление выражает завуалированное пренебрежение, зачастую остающееся за пределами сознания агрессора, но оно несет в себе обычно скрытое оскорбительное сообщение получателю»³⁵. Например, белые водители, остановившиеся на светофоре, могут проверять, заперты ли дверцы автомобиля, когда мимо проходят чернокожие пешеходы. Или некоторые люди говорят «это так по-гейски», чтобы назвать что-то странным или не крутым. Важно отметить, что люди, делающие подобные вещи, могут не до конца осознавать, что они делают (проверить дверцы автомобиля можно не задумываясь), и они могут не ставить целью нанести кому-либо обиду. Но они ее наносят.
Микронападения – это «сознательные, преднамеренные и либо неочевидные, либо явные предвзятые установки, убеждения или действия, связанные с расовой или гендерной принадлежностью или сексуальной ориентацией, которые сообщаются маргинализированным группам через сигналы окружающей среды, вербально или поведением. Они призваны ударить по групповой идентичности человека или обидеть / причинить вред предполагаемой жертве путем использования бранных эпитетов, избегающего поведения или целенаправленных дискриминационных действий»³⁶. Сью приводит примеры: демонстрация изображений свастики или петли; сжигание креста; использование расовых кличек.

Можно заметить, что эта последняя категория подразумевает резкую эскалацию. От неочевидных и непреднамеренных микрооскорблений мы дошли до заведомо оскорбительных выходок, иногда граничащих с угрозами. У вас может возникнуть опасение, что объединять все это под рубрикой микроагрессии – значит обесценивать эту концепцию. Вы не первый, кого это тревожит. В следующей главе я буду утверждать, что нам следует пересмотреть таксономию Сью и полностью отказаться от категории микронападения, ограничив микроагрессию микроотменами и микрооскорблениями. Но мы вернемся к этому в главе 2.

Таковы формы микроагрессии в таксономии Сью. Он также выделяет три механизма микроагрессии. Во-первых, некоторые микроагрессии носят вербальный характер. Например, когда совет директоров Uber собрался, чтобы обсудить сложившуюся в компании сексистскую корпоративную культуру, единственная женщина-директор упомянула исследование о преимуществах присутствия большего числа женщин на руководящих должностях – и ее тут же перебил венчурный капиталист-мужчина, который пошутил, что это приведет только к тому, «что станет гораздо больше болтовни»³⁷.

Во-вторых, некоторые виды микроагрессии невербальны. Например, Барак Обама вспоминал, что когда он однажды вышел с ужина в модном ресторане, то один из посетителей тут же вручил ему ключи от машины, предполагая, что, поскольку он чернокожий, то должен быть одним из служащих³⁸.

Разница между вербальным и невербальным достаточно очевидна. Но третья категория Сью немного тоньше. Микроагрессии, заложенные в окружающей среде, отличаются тем, что в них не замешан какой-либо конкретный агрессор. Это фоновые факты, регулярно сигнализирующие о презрении или пренебрежении по отношению к маргинализированным людям. Например, во время Второй мировой войны метеорологи военно-морского флота стали называть штормы именами своих жен и подруг. В 1953 году Американская национальная метеорологическая служба формализовала эту практику, начав официально присваивать ураганам женские – и только женские – имена. Рокси Болтон, активистка феминистского движения из Флориды, утверждала, что такая политика увековечивает отвратительные стереотипы о женщинах как ураганах, иррациональных, непредсказуемых и в конечном счете опасных, – микроагрессии, заложенной буквально в окружающей среде, еще до того как был придуман этот термин. (Когда Болтон предложила вместо этого называть ураганы в честь политиков, Национальная метеорологическая служба заявила, словно в подтверждение ее позиции, что она не может оскорблять политиков.) Болтон вела свою кампанию в течение многих лет, пока в 1979 году ураган Боб не положил начало новой практике чередования гендерных названий ураганов³⁹.

Микроагрессия, заложенная в окружающей среде, может проявляться не только через действие, но и через отсутствие чего-либо. Например, в отчете о микроагрессии в Университете Иллинойса в Урбана-Шампейн говорится, что «темнокожие студенты сообщали, что чувствовали себя некомфортно, просто входя в класс или сидя в классе, особенно если они были там единственным или одним из немногих темнокожих». В отчете приводятся слова латиноамериканского студента: «Люди необязательно говорят, что мне тут не место, но я чувствую, что это так, когда нахожусь в классе и являюсь единственным небелым»⁴⁰.

Обратите внимание, что в микроагрессии, заложенной в окружающей среде, совсем не обязательно должен участвовать какой-либо агрессор. Дело не в том, что какой-то злодей коварно подстроил, чтобы темнокожие студенты Урбана-Шампейн чувствовали себя в аудитории изолированными. Точно так же обычай называть ураганы в честь женщин не был введен каким-то одним человеком. Эти институциональные факты возникают в результате сотен отдельных решений разных людей. Но это распределенное в пространстве и времени происхождение не уменьшает пагубности микроагрессии, заложенной в окружающей среде, – на самом деле оно может ее усугублять. Мы вернемся к этому моменту в главе 3, когда обратимся к моральной ответственности за распределенный вред.

Итак, от Сью нам досталась таксономия микроагрессии. Микроагрессии бывают трех видов: микроотмены, микрооскорбления и микронападения. Они также задействуют три механизма: вербальный, невербальный и средовой. Как я уже сказала, в следующей главе я буду выступать за внесение некоторых изменений в эту систему (а именно за исключение категории микронападений). Но пока мы просто познакомились с последними достижениями в области теории микроагрессии. Оставшаяся часть этой главы прояснит некоторые распространенные вопросы и заблуждения, касающиеся микроагрессии.

Часто задаваемые вопросы

Действительно ли микроагрессия наносит вред? Конечно, мелкие обиды раздражают, но каким образом кто-то может понести ущерб?

Большинство философов исходят из «контрфактического» понимания «вреда»⁴¹. Когда мы хотим понять, наносит ли действие кому-либо вред, то спрашиваем: было бы этому человеку лучше, если бы этого действия не произошло? Столкнуть вас с лестницы – значит явно причинить вам вред, потому что вам было бы лучше, если бы вы не упали.

Микроагрессия может быть вредна именно таким образом. Иногда единственное, казалось бы, незначительное происшествие врезается в память человека так, что оказывает влияние на его жизнь. Рассуждая контрфактически, если бы этого не произошло, его или ее жизнь была бы лучше. Философ Саба Фатима вспоминает случай в начале своей преподавательской карьеры, когда студентка из другой группы услышала, как она говорила о предстоящем экзамене и приказным тоном велела ей «идти сюда». Фатима вспоминает:

Это был краткий приказ. Я помню, как стала накаляться – то ли от гнева, то ли от растерянности, не могу сказать точно. Я среднего телосложения, у меня коричневая кожа, и у меня есть видимые признаки того, что я иммигрантка. Возможно, она решила, что я уборщица и случайно увидела материалы экзамена. Я понятия не имею, за кого она меня приняла⁴².

Фатима признает, что инцидент кажется относительно безобидным. Но воспоминание о нем осталось у нее, как мы видим, на годы. Этот случай способствовал навязчивому ощущению паранойи. Что именно имела в виду неуважительная студентка? Может быть, Фатиме каким-то образом не удалось проецировать педагогический авторитет или дело было только в собственных предубеждениях студентки? Такого рода паранойя вредна для развивающейся карьеры, и Фатиме было бы лучше, если бы этот инцидент никогда не имел места. Таким образом, контрфактический анализ показывает, почему этот случай микроагрессии вреден.

Но не все микроагрессии вредны в контрфактическом смысле. Некоторые из них слишком малы и быстротечны или, возможно, слишком привычны, чтобы у их жертвы были время или энергия для особой эмоциональной вовлеченности. Человек может сразу забыть об этом, так что инцидент не будет иметь очевидных долгосрочных последствий. Тем не менее система таких случаев может оставлять свой след и в результате причинять вред.

Например, электронные письма, адресованные преподавателям-мужчинам, обычно начинаются со слов «Уважаемый доктор такой-то» или «Уважаемый профессор сякой-то», в то время как преподаватели-женщины иногда получают «Уважаемая миссис такая-то». Большинство женщин в академических кругах знакомы с этой тенденцией, но это необязательно то, что вы замечаете в первый раз, когда это происходит, или даже каждый последующий раз. То, что вы в итоге замечаете, – это просто тенденция. И то, о чем вам сообщает эта тенденция, причиняет вам вред: она сообщает о том, что женщины в академических кругах систематически менее уважаемы как полноправные члены профессии, чем мужчины.

Отказ женщине в академической титулатуре является микроагрессией (а именно микрооскорблением). Но трудно понять этот вид вреда контрфактически. Контрфактическое утверждение должно быть примерно следующим: если бы в этот раз ко мне обратились не как к «миссис Рини» (а как к «доктору Рини»), то моя жизнь была бы лучше. Но часто это просто не так. Каждый конкретный случай настолько незначителен, что часто я его даже не замечаю. А когда замечаю, то обычно почти сразу же забываю. Ни один конкретный случай не оказывает особого влияния на качество моей жизни; если бы я обладала волшебной властью вернуться в прошлое и сделать так, чтобы то или иное конкретное письмо начиналось с «доктор Рини», это не повлияло бы на то, как складывается моя жизнь. Проблема в тенденции, и тенденция сохранится даже после удаления любого отдельного случая.

Если проблема в тенденции, то мы не можем сказать, что отдельные случаи этой микроагрессии контрфактически вредны. В этом смысле вредна только сама тенденция. Значит ли это, что мы должны сказать, что отдельные индивидуальные микроагрессии сами по себе не вредны?

Нет. Скорее, это показывает, что нам нужно более тонкое понимание «вреда». Простая контрфактическая модель, рассматривающая каждый случай отдельно, заводит в тупик. Проблема с контрфактической теорией вреда как таковой, а не только применительно к микроагрессии. Философ Дерек Парфит придумал мысленный эксперимент под названием «Безвредные мучители», чтобы продемонстрировать то же самое. Парфит предлагает представить себе сложную электрическую установку, к которой привязана проводами единственная невинная жертва, но напряжение в проводах не может контролироваться одним человеком. Вместо этого ток включает сразу тысяча человек, и каждый из них усиливает напряжение лишь на микроскопическую величину. Дополнительное напряжение, добавленное каждым из них, настолько мало, что с точки зрения ощущений жертвы им можно пренебречь; ей не становится лучше или хуже в результате решения какого-либо одного мучителя добавить ток, хотя она испытывает мучения, когда это делают все они⁴³.

Очевидно, что жертве в этой истории в конечном итоге причиняют вред. Тем не менее, исходя из простой контрфактической модели, мы как будто не можем сказать, что кто-либо из тысячи мучителей лично причинил вред. Рассуждая контрфактически, не имеет значения, нажал ли на свою кнопку какой-либо конкретный человек; независимо от этого, жертва будет страдать в той же степени. Но это абсурд; было бы нелепо, если бы кто-то из мучителей в ответ на нашу критику пожал плечами со словами: «Да бросьте, я никому не причиняю вреда».

Некоторые виды вреда являются составными. Они складываются из множества отдельных действий, каждое из которых может быть незначительным само по себе. Более реалистичный пример – загрязнение среды. Один человек не может нанести вред большому озеру, вылив в канализацию одну бутылку бытового чистящего средства. Но если мы делаем это все и постоянно, эффект суммируется. Вместе мы можем нанести ущерб озеру, даже если по отдельности никто из нас ничего существенного не изменил. Поэтому наша концепция вреда должна быть достаточно нюансированной, чтобы охватывать составной вред. Если у нас будет такая концепция, то понять микроагрессию будет не так уж сложно. Этому вопросу будет посвящена глава 3.

Хорошо, микроагрессия вредна. Но разве это не просто чувство обиды? Это не такая уж важная вещь.

Есть вред и вред. Удар током – не то же самое, что грубое слово. Так что, возможно, скептики в отношении микроагрессии теперь допустят, что в ней есть определенный вред, но будут настаивать, что это тривиальный вред. Похоже, так думают активист Грег Лукьянофф и психолог Джонатан Хайдт. В вынесенной на обложку журнала The Atlantic статье 2015 года они утверждают, что разговоры о микроагрессии – всего лишь причуда университетских городков, продукт чрезмерной родительской опеки и плод трудов академических администраторов, которые делают возможной «защитную мстительность». Они спрашивают:

Что мы делаем с нашими студентами, если поощряем их сверхчувствительность в те самые годы, когда они готовятся покинуть созданный взрослыми защитный кокон и вступить в самостоятельную жизнь? Не будут ли они лучше подготовлены к жизненному успеху, если мы научим их подходить критически к своим эмоциональным реакциям, а сомнения толковать в пользу собеседника? ⁴⁴

Лукьянофф и Хайдт, по-видимому, полагают, что микроагрессия не больше, чем обыкновенная грубость. Вред, причиняемый микроагрессией, – это всего лишь временная боль обиды, которую мы все должны научиться преодолевать. Каждый в какой-то момент сталкивается с невнимательностью продавца или хамством случайного прохожего, и правильная реакция взрослого человека – проигнорировать эмоциональный укол и двигаться дальше.

Но что игнорирует этот тривиализирующий ответ, так это систематичность микроагрессии. Обыкновенное хамство случается хаотично, непредсказуемо, без какой-либо закономерности и регулярности. Но микроагрессии происходят с некоторыми людьми снова, и снова, и снова. Подумайте, например, о том, что некоторые незнакомцы настойчиво прикасаются к волосам чернокожих женщин, часто даже не спросив разрешения⁴⁵. Однажды это может случиться почти с каждым, и тогда, наверное, лучше всего просто отмахнуться от возникшего дискомфорта. Но к некоторым чернокожим женщинам любопытствующие подходят все время.

Когда неприятное переживание становится системным, характер дискомфорта меняется. Вы начинаете беспокоиться о том, что вы никогда полностью не можете просто быть среди других, общаясь как все люди, без того, чтобы какой-нибудь невежда не стал обращаться с вами как с домашним животным. Писательница Майша Джонсон говорит об этом так: «Каждый, кто спрашивает меня, можно ли потрогать мои волосы, следует за длинной чередой людей, которые демонстрируют мне, насколько я для них чужая, – включая незнакомцев, которые прикасаются, не спрашивая. Сознавать, что люди упорно считают, что имеют право на мое личное пространство, психологически очень обременительно»⁴⁶.

Аналогичная мысль применима к нашему более раннему примеру, когда к женщине-ученому обращаются как к «миссис», а не как к «профессору». Расстраиваться из-за того, что вы не удостоились особого титула, может показаться наихудшим проявлением интеллигентской изнеженности. Но, опять же, тривиальный разовый вред приобретает другой характер, когда он становится системным и особенно когда эта система говорит о всепроникающем предубеждении. Если бы отказ в академической титулатуре происходил случайным образом, то от него, конечно, следовало бы отмахнуться. Честно говоря, мне кажется странным, что ученым вообще положены особые формы обращения. Но раз уж такая практика существует, выборочное ее применение – предоставление особых привилегий одним ученым, но не другим, на основе простого сексизма – не есть нечто тривиальное. Эта закономерность говорит о более глубоком неуважении, которое не следует отбрасывать как обычную грубость.

Систематичность превращает вред микроагрессии в угнетение. Согласно влиятельной теории философа Мэрилин Фрай, угнетение ставит людей перед характерной «порочной дилеммой», когда их возможности во многом ограничиваются социальными ожиданиями. Метафорически, как говорит Фрай, быть ограниченным угнетением – все равно что оказаться запертым в птичьей клетке:

Если вы станете внимательно рассматривать только один из прутьев клетки, вы не будете видеть остальные. Если ваше представление о том, что находится перед вами, определяется этим близоруким фокусом, вы можете долго осматривать один прут сверху донизу и не понимать, почему птица не может просто улететь, обогнув этот прут, в любой момент, когда ей куда-нибудь захочется… Только когда вы отступите назад, перестанете рассматривать прутья один за другим, микроскопически, и взглянете макроскопически на всю клетку, вы сможете ее увидеть и сразу же поймете, почему птица никуда не улетает… Можно с большой тщательностью и определенным количеством доброй воли изучать элементы структуры угнетения, не видя этой структуры в целом и, следовательно, не видя и не будучи в состоянии понять, что смотришь на клетку и что в ней заключены люди, движения и мобильность которых ограничены, жизни которых придавлены и согнуты⁴⁷.

Микроагрессии – это одни из самых тонких прутиков в клетке угнетения, настолько крошечные, что иногда вы не можете толком увидеть даже тот, в который всматриваетесь. Но они все равно держат вас в клетке, укрепляя социальную иерархию, наказывая тех, кто отличается от других. Микроагрессии – это волокна вреда, причиняемого угнетением; отмахиваться от них как от обычного хамства, а от реакций жертв как от всего лишь обиженных чувств – это то же самое, что смотреть прямо сквозь тонкие прутики и не видеть структуру, которую они образуют.

Деральд Уинг Сью систематизировал конкретные формы, которые принимает причиняемый микроагрессией вред. Согласно Сью, микроагрессия создает для своих жертв биологический стресс, способствующий повышению кровяного давления и снижению активности иммунной системы. Есть также психологические издержки, которые Сью делит на эмоциональные эффекты (тревожность, депрессия), когнитивные эффекты (имплицитная потеря уверенности в собственных силах) и поведенческие эффекты (сверхбдительность в присутствии людей, которые могут совершить дальнейшие микроагрессии)⁴⁸.

Самое главное, морально проблематичной микроагрессию делает не только то, что она причиняет боль. Микроагрессия обычно является признаком неуважения к маргинализированным людям. Неуважительно относиться к людям морально неправильно даже в том случае, если они не замечают этого и не испытывают немедленных последствий. Представьте школьного хулигана, идущего позади ничего не подозревающей жертвы, грубо копируя ее походку. Даже если жертва никогда не узнает, что произошло, хулиган все равно поступил с ней неправильно. Каждый заслуживает того, чтобы к нему относились не хуже, чем к другим, и не только потому, что могут быть задеты его чувства⁴⁹.

Но разве некоторые не ведут себя как параноики? Они же повсюду видят оскорбления?

Это естественный вопрос, и мы подробно рассмотрим его в главе 2. Но сначала обратим внимание на то, что на это можно взглянуть и с другой стороны. Если микроагрессии – это тонкие прутья птичьей клетки Фрая, то, возможно, люди, которые кажутся «параноиками» или «сверхчувствительными», просто замечают то, что многие из нас упускают из виду. Это указывает на самую зловещую особенность вреда микроагрессии: его почти полную невидимость. Люди часто отказываются верить, что микроагрессия вообще имела место, или ищут другие интерпретации переживаний жертвы, исключающие предубеждения. Философ Саба Фатима, та самая, студентка которой потребовала, чтобы она «шла сюда», пишет о разговорах, вызывающих у нее параноидальные мысли:

Белые коллеги часто просят меня учесть все возможные варианты того, что могло означать конкретное происшествие, собрать доказательства и выбрать наиболее «разумную» интерпретацию. Мне много раз говорили, что заранее исходить из предвзятости в случаях микроагрессии – иррационально⁵⁰.

Этот скептицизм может принять форму того, что философ Миранда Фрикер называет «несправедливостью в оценке свидетельств». Иногда людям не верят – сообщают ли они о микроагрессии или о чем-то другом, – потому что их воспринимают как принадлежащих к более низкой категории людей. Например, из-за гендерной предвзятости женщинам могут меньше верить, когда они высказываются по темам, стереотипно считающимся мужскими (например, естественные науки или математика). В целом члену привилегированной группы с большей вероятностью поверят, когда он сообщает о вреде, чем члену угнетенной группы. Всякий раз, когда происходит несправедливость в оценке свидетельств, утверждает Фрикер, жертве отказывают в возможности в полной мере участвовать в обмене информацией с другими, – «возможности, имеющей центральное значение для человеческой ценности»⁵¹.

Философ Кристи Дотсон указывает еще на одну разновидность того, как предрассудки могут наносить эпистемический ущерб. При «удержании свидетельств» члены угнетенных групп воздерживаются даже от попыток поделиться информацией, потому что они опасаются, что то, что они сообщат, не будет должным образом воспринято аудиторией. Дотсон указывает на пример, приведенный Кассандрой Байерс Харвин. Харвин писала:

Сидя за компьютером в публичной библиотеке, я изо всех сил пытаюсь уложиться в срок сдачи работы. Но, будучи неизлечимо общительной, я прерываюсь, чтобы выслушать белую женщину, на вид лет пятидесяти с небольшим, которая представляется писательницей и спрашивает, над чем я работаю. Чтобы не усложнять, я говорю: «Воспитание чернокожих сыновей в этом обществе».
«Чем это может отличается от воспитания белых сыновей?» – отвечает она не моргнув, дав ясно понять своим тоном, что она просто знает, что я делаю проблему из ничего⁵².

Харвин придумала предлог, чтобы не продолжать бессмысленный разговор. Тон белой женщины выражал микроагрессию, а именно микроотмену. Она ясно дала понять Харвин, что не воспримет никакую информацию о расовом неравенстве, поэтому Харвин воздержалась от того, чтобы поделиться своим знанием. Дотсон утверждает, что подобное «удержание свидетельств» – это тип вреда, часто причиняемый микроагрессией; жертвы обоснованно расценивают микроагрессии как сигналы о том, что их не будут слушать, и поэтому устраняются из обмена информацией⁵³.

Оба эти явления – недоверие со стороны других и невозможность вообще поделиться информацией – ведут к исключению маргинализированных людей из публичного дискурса, лишая всех нас их знаний и вклада в демократические дискуссии. Кроме того, эпистемическая маргинализация может повредить базовому контакту человека с реальностью. По словам Фрикера, «доверительный разговор с другими – это основной механизм, с помощью которого разум обретает равновесие»⁵⁴. Благодаря обратной связи со стороны других мы «откалибровываем» свое понимание мира и самих себя. Когда микроагрессия отбивает у людей охоту от какого-либо участия или когда их восприятие вреда микроагрессии встречает стойкий скептицизм, жертвы оказываются брошенными на произвол судьбы в тумане вероятностей и неуверенностей.

Даже Честер Пирс признал свою неуверенность, когда писал о своих разговорах с белыми студентами, которые рассказывали ему, как вести занятия в Гарварде: «Кто-то может увидеть тут чрезмерную чувствительность, если не паранойю, в отношении того, что не должно быть чем-то необычным в общении между студентами и преподавателем. Я признаю это»⁵⁵. Пирс написал это как профессиональный терапевт, эксперт в самоанализе. Даже при его твердом убеждении, что Америка 1960-х годов погрязла в системном расизме и что «атакующие механизмы» играют решающую роль в поддержании расовой иерархии, он тем не менее испытывал сомнения, когда сталкивался с этим лично. Расизм в нападении, как и хорошая футбольная команда, действует умело и оставляет свои жертвы в сомнении относительно того, что произошло.

Сегодня психологи называют этот эффект «неоднозначностью атрибуции»⁵⁶. Идея в том, что в ходе любой конкретной микроагрессии жертва не может быть уверена, действительно ли она стала мишенью предрассудков или просто неправильно истолковала происходящее. Допустим, сотрудник магазина ходит по торговому залу и спрашивает всех белых покупателей, нашли ли они, что искали, но не спрашивает единственного чернокожего покупателя. Является ли это тонким проявлением расизма? Или продавца что-то отвлекло как раз в тот момент, когда он проходил мимо чернокожего покупателя? Часто это невозможно сказать, и некоторые инциденты действительно совершенно безобидны. Но подобные инциденты случаются постоянно, они не могут быть все безобидными. Жертва никогда не может быть уверена, что произошло на этот раз. Эта неуверенность может довести человека, как выразилась Фатима, до «эпистемической грани, когда он начинает думать о себе как о параноике и сомневаться в своем восприятии реальности»⁵⁷.

Таким образом, жертвы микроагрессии попадают в ловушку того, что Сью и его коллеги называют «порочной дилеммой» микроагрессии. Перед жертвой проносится череда вопросов: «Произошло ли то, что я думаю, на самом деле? Была ли эта обида намеренной или случайной? Как я должен реагировать? Сидеть и держать все в себе или ответить? Если я подниму этот вопрос, как мне доказать свои утверждения? И стоит ли оно того? Может, просто махнуть рукой?»⁵⁸ Привлечь внимание к микроагрессии – значит с большой вероятностью столкнуться с недоверием, защитными рефлексами, возможно, враждебностью. Но если ничего не сделать по этому поводу, то это тоже может навредить жертве, гнев и разочарование которой не найдут себе выхода. Поэтому часто просто не существует хорошего способа ответить на микроагрессию; помимо вреда самой микроагрессии, возникает дополнительный вред неуверенности в том, что с человеком произошло и как он должен реагировать.

Мы уже видели несколько причин считать, что микроагрессия – это не только обидные слова и обычное хамство. Микроагрессия – часть системного угнетения, сопряженная со всем вредом, причиняемым социальными барьерами. Она может ограничить способность жертв участвовать в эпистемическом обмене и загнать их в тупик зарождающейся паранойи. Когда Лукьянофф и Хайдт сводят микроагрессию к обиженным чувствам, они упускают сразу несколько моментов (я объясню это более подробно в главе 7).

Да ладно вам. В самом слове сказано: «микро» агрессия. Это значит маленькая, крохотная, незначительная. Почему мы должны придавать столько значения микровреду, когда в мире существует достаточно большого и серьезного вреда?

Если бы мы могли вернуться в 1970-е и придать в помощь Честеру Пирсу эксперта по брендингу, то он, возможно, выбрал бы другой термин, а не «микроагрессию». Но с тех самых пор этот префикс создает репутационные проблемы. Некоторые знатоки используют очевидное значение приставки «микро-» с риторическими целями. Бывший мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг поведал собравшимся на церемонию вручения дипломов в Мичиганском университете, что «микроагрессия – это именно то, что называется микро»⁵⁹. Даже симпатизирующие иногда зацикливаются на слове, что бы они ни думали о самой идее.

В некоторых английских словах префикс «микро-» действительно означает уменьшенный размер. «Микроорганизм» – это крошечное существо. «Микроволновая печь» излучает электромагнитное излучение с малой длиной волны. «Микросвинка» – это симпатичный маленький поросенок. Исходя из этих примеров, мы могли бы предположить, что микроагрессия – это всего лишь крошечная агрессия. И, предположительно, крошечные агрессии гораздо менее важны, чем большие и серьезные.

Но стоит несколько минут подумать, и станет ясно, насколько ошибочным может быть этот вывод. Возьмем, к примеру, «микроцефалию» – заболевание, связанное с нарушением развития мозга. Термин, взятый из древнегреческого языка, буквально означает «мелкоголовость». Но это не означает, что микроцефалия – нечто незначительное. На самом деле она может быть довольно опасной; люди с микроцефалией страдают от судорог и умственной отсталости. Так что ясно, что нет смысла сбрасывать со счетов явление только потому, что оно «микро-».

Но мы можем сказать больше о «микро-» в микроагрессии. Префикс необязательно должен указывать на относительный размер. Он также может говорить о масштабе или уровне детализации. Он может относиться к части системы, а не ко всей системе. Возьмем связь между микроэкономикой и макроэкономикой. Последняя изучает экономику как целое, а первая берет экономических субъектов в рамках более крупных систем. Это различие не говорит нам автоматически, что важнее. Например, в 2016 году ВВП государства Фиджи составил 8,3 млрд долларов. В 2016 году выручка Apple Computers составила 215,6 млрд долларов⁶⁰. Национальная экономика Фиджи – макроэкономический феномен, а финансы Apple – часть микроэкономики. Тем не менее существует четкий критерий – общая стоимость в долларах, – по которому это микроэкономическое явление более чем в 25 раз значительнее, чем макроэкономическое.

Дело в том, что микроэкономика – это не маленькая экономика в том смысле, в каком микросвинка – это маленькая свинья. Микроэкономический субъект просто является частью более полной системы. Точно так же микроагрессия необязательно должна быть просто мелкой агрессией⁶¹. Она является частью более полной системы – в данном случае системы угнетения.

Возможно, было бы лучше иметь термин, подчеркивающий эту систематичность: «микроугнетение» или «микромаргинализация». Кажется, это и было одной из целей Мэри Роу с ее термином «микронеравенство»⁶². Но, видимо, искать более подходящее слово уже слишком поздно. В феврале 2017-го «микроагрессия» была добавлена в словарь Merriam-Webster⁶³. В 2015 году сайт Global Language Monitor выбрал ее словом года⁶⁴. Когда слово, начавшее свою жизнь как научный термин, получает такой уровень общественного внимания, ребрендинг – уже не вариант.

Важно, чтобы термин не вводил нас в заблуждение; «микро-» не означает незначительный. На самом деле Деральд Уинг Сью имел в виду прямо противоположное. Сью утверждал, что микроагрессия причиняет «наибольший вред» угнетенным именно потому, что она настолько незаметна и неуловима. Он писал:

Не проповедники превосходства белой расы, члены ку-клукс-клана или скинхеды, например, представляют основную угрозу для темнокожих, а доброжелательные люди, принимающие близко к сердцу эгалитарные ценности, верящие в собственную моральность и кажущиеся себе справедливыми и порядочными, которые никогда сознательно не будут никого дискриминировать⁶⁵.

Я не уверена, что Сью прав, что микроагрессия – источник большего вреда, чем открытая нетерпимость. Сью сформулировал эти идеи десять лет назад, в эпоху, которая уже кажется эпохой наивных надежд, когда Америка только что избрала своего первого темнокожего президента. Возможно, сегодня, после того как следующему президенту было трудно осудить смертоносное неонацистское факельное шествие в Шарлоттсвилле, Сью пересмотрел бы свою оценку относительного веса источников вреда. Но нет необходимости однозначно решить этот вопрос. Как мы увидим, в репрессивных социальных системах микроагрессия и фанатизм старого покроя связаны друг с другом. Вред, наносимый ими, взаимно подкрепляется и усиливается. Вспомните, что Пегги Дэвис сказала о связи между нетерпимостью пешеходов и правовой дискриминацией: «[Т]от, кому ты не думаешь, что надо уступать дорогу на тротуаре, не будет считаться равным партнером при расчете требований правосудия»⁶⁶.

Окей, «микро» не значит «незначительный». Но как насчет «агрессии»? Многие из этих случаев непреднамеренны, простые оговорки, обычные оплошности. Каким образом это считается агрессией наравне с бросанием булыжников в окна?

Когда я читаю лекции о микроагрессии, этот вопрос мне задают, может быть, чаще всего. Людей раздражает этот корень, «агрессия». Когда вы слышите это слово, вы представляете себе размахивающего кулаком скандалиста, а не обычного человека, случайно употребившего оскорбительное выражение.

Но это не единственный вариант использования термина «агрессия», имеющийся в нашем лексиконе. Когда мы говорим о «пассивной агрессии», мы, конечно же, не имеем в виду, что кто-то кричит и размахивает оружием; мы имеем в виду нечто почти противоположное. При пассивной агрессии человек добивается дестабилизирующих целей агрессии, не совершая явного насилия.

Это сравнение помогает нам понять, почему ошибается психолог Скотт Лилиенфельд, когда возражает против термина «микроагрессия» на том основании, что «обозначение действия как агрессивного подразумевает по крайней мере некоторую степень консенсуса, в идеале среди независимых друг от друга наблюдателей, относительно его природы и целей»⁶⁷. Поскольку люди не всегда едины в своем мнении относительно природы и цели микроагрессии (к этому моменту мы вскоре вернемся), то, утверждает Лилиенфельд, этот термин неуместен. Но пример «пассивной агрессии» показывает, что это не так; ключевая черта пассивной агрессии заключается в том, что соответствующие действия неоднозначны и не ведут ни к чему похожему на консенсус относительно их характера или намерений.

Микроагрессия – это не то же самое, что пассивная агрессия, хотя у этих понятий есть некоторые общие черты. Вспомним, что определение Пирса конструирует микроагрессию как нечто неуловимое и автоматическое, такое же, как хорошо отработанная игра футболистов. В ходе микроагрессии человек, по мнению Пирса, демонстрирует негативное отношение к угнетенным людям, но может даже не осознавать, что делает это. В этом был смысл его размышлений об «атакующих механизмах»; «агрессивным» является некоторая часть психологических процессов человека, а не всё его сознательное «я».

В главе 4 я еще много буду говорить о том, как следует понимать отношения между «микроагрессивными психологическими процессами» и людьми, которые их испытывают. Это создает реальные проблемы для моральной ответственности за микроагрессию. Но пока дело только в том, чтобы не зацикливаться на слове.

Лилиенфельд выдвигает и второе возражение, ссылаясь на техническое определение агрессии в академической психологии:

По существу, все современные определения агрессии в литературе по социальной психологии и психологии личности утверждают или по крайней мере очевидным образом подразумевают, что действия, образующие этот конструкт, являются преднамеренными. Например, в одном влиятельном тексте об агрессии с самого начала заявляется, что «один конструкт, который большинство людей, вероятно, сочтет необходимым для адекватного определения агрессии, – это намерение причинить вред жертве» (Geen, 2001, p. 2, курсив в оригинале). В другом учебнике агрессия определяется как «любая форма поведения, нацеленного на оскорбление или причинение вреда другому живому существу, не желающему подобного обращения» (Baron, Richardson, 1994, p. 7 [Бэрон, Ричардсон, 1999, с. 26]; см. также аналогичные определения в (Berkowitz, 1981) и (Klama, 1988)). С этих точек зрения концепция непреднамеренной микроагрессии – оксюморон⁶⁸.

Лилиенфельд рассуждает, кажется, так: микроагрессии часто совершаются неосознанно; «агрессия» требует намерения; следовательно, микроагрессия на самом деле не является агрессией. Но это умозаключение работает только в том случае, если мы исходим из того, что неосозанное действие не может быть преднамеренным. Однако это, видимо, не тот вопрос, по которому психологу Лилиенфельду стоит выдвигать лингвистические утверждения. Психологи говорят о бессознательных (или несознательных, или предсознательных) мотивах постоянно. Эта идея имеет очевидные корни у Фрейда, а в более поздних теориях используется идея бессознательного «преследования цели»⁶⁹. За пределами академической психологии мы все знакомы с людьми, которые, кажется, пытаются оттолкнуть других, не осознавая этого.

Я вернусь к деталям проблемы, поставленной Лилиенфельдом, в главе 2, а к вопросу о бессознательной мотивации в целом – в главе 4. Сейчас вопрос только в том, применимо ли наше понимание термина «агрессия» к бессознательным мотивациям. И ответ кажется очевидным: да. Мы не настаиваем ни на том, что у «агрессивной» собаки должно быть четкое, сознательно обдуманное намерение, ни на том, что «пассивно-агрессивный» человек всегда хорошо понимает, что он делает. Если и есть проблема с микроагрессией, то не в самом этом слове.

Хорошо. Но почему все это должно увязываться с политикой идентичности? К чему все эти разговоры об угнетении? Как быть со мной, белым гетеросексуальным мужчиной (и т. д.)? Мне постоянно хамят. Почему бы не сказать, что я тоже жертва микроагрессии?

Теоретически мы могли бы отделить от микроагрессии элементы, связанные с угнетением. Вспомним определение Сью: «краткие и привычные повседневные вербальные, поведенческие и средовые унижения, преднамеренные или непреднамеренные, которые передают враждебные, уничижительные или негативные расовые, гендерные, связанные с сексуальной ориентацией или религиозной верой замечания и оскорбления в адрес соответствующего лица или группы»⁷⁰. Почему бы не опустить уточнения насчет конкретных расовых, гендерных и т. д. групп и просто сказать, что микроагрессии – это повседневные унижения, направленные на кого угодно? Разве нельзя определить микроагрессию в строго поведенческих терминах, исключив подразумеваемые предрассудки?

Иногда термин «микроагрессия» действительно используется таким образом. Брат Стивена Пэддока, устроившего массовую стрельбу в Лас-Вегасе в октябре 2017 года, назвал Пэддока «королем микроагрессии». Он не имел в виду какие бы то ни было предрассудки. Судя по всему, Пэддок просто любил делать пакости. По данным издания The Independent, «обычно у него всегда под рукой была сигара, хотя он и не курил. Но он сразу замечал, когда кто-нибудь садился рядом с ним и закуривал. Тогда Пэддок, завсегдатай прокуренных казино, вынимал сигару, зажигал ее и старательно направлял дым в лицо тем, чье курение его раздражало»⁷¹.

Это значение термина, не связанное с предрассудками, также имеет свою историю. Любопытно, что в 1970 году термин «микроагрессия», по-видимому, был изобретен дважды. Один раз, как мы уже видели, Честером Пирсом, но кроме того, независимо от него, еще и врачом Вильгельмом Халлерманном, который писал о «таких формах микроагрессии, как склоки, насмешливая ирония, дидактическое высокомерие, властная самоуверенность и т. д.»⁷². Определение Халлерманна как будто не имеет никакого отношения к социальным предрассудкам и, по всей видимости, не было известно Пирсу⁷³.

Почти все исследователи микроагрессии, определяя микроагрессию, вслед за Пирсом ставят во главу угла предрассудок или угнетение. Сью утверждает, что когда оскорбление связано с предубеждением, то такой проступок становится «не только количественно, но и качественно иным»⁷⁴. Философ Кристина Фридлендер утверждает в качестве концептуальной необходимости: «Чтобы отнести действие к микроагрессии, нужно установить связь между этим действием и существующей формой угнетения»⁷⁵.

Одно частичное исключение можно найти в работах Мэри Роу, которая серьезно относится к сомнениям в духе «разве микроагрессия – не то, что „случается с каждым“?» Но затем Роу отвечает: «Некоторые из гипотез относительно того, почему микроагрессия приносит больше вреда меньшинствам и женщинам, аналогичны гипотезам о том, почему они вообще приносят вред». Другими словами, может оказаться невозможным объяснить специфический вред микроагрессии, не прибегая к идее предвзятости. Как и Пирс, Роу отмечает, что повторяющиеся оскорбления в адрес женщин и темнокожих имеют особую силу, поскольку они систематически связаны друг с другом. «Подобно капанию воды, случайные капли не причиняют особого ущерба; но капли, бесконечно падающие в одно и то же место, могут иметь глубокие последствия»⁷⁶.

Вот пример, в котором это различие проявляется особенно ярко. В 2008 году в эпизоде шоу NBC «Студия 30» Лиз и Джек совершают ужасные поступки, а затем утешают себя: «Может, мы и не самые лучшие люди, но мы и не худшие. Аспиранты – вот кто хуже всех». Я тогда была аспиранткой, и едкость этой реплики показалась мне умилительной. (Многие сценаристы ситкомов – недоучившиеся аспиранты, поэтому я восприняла это как черный юмор, а не как настоящее оскорбление.) Я выложила этот клип в социальных сетях, и несколько друзей-ученых посмеялись вместе со мной. Затем произошло нечто странное. Вмешалась другая знакомая, не из научной среды. Обращаясь непосредственно ко мне, она сказала: «Мы с мужем дали друг другу пять, когда услышали эти слова! Мы думали о тебе».

Это было странно. Я так и не поняла, что она имела в виду. В этом явно была смутная враждебность. Я уже давно заметила, что у этой подруги была своеобразная невротическая реакция на разговоры о научной жизни. На протяжении многих лет была целая серия пассивно-агрессивных замечаний о том, как много у меня неструктурированного времени и что люди с «настоящей работой» гораздо более заняты. Затем последовало это странное замечание о «Студии 30», легкомысленно-торжествующий намек на то, что я, должно быть, одна из худших людей.

Комментарий моей подруги действительно несет в себе некоторые основные признаки микроагрессии. Он был обидным, хотя обида была мимолетной. Он выражал неуважение, даже презрение. И он был частью тенденции – ее личной тенденции, вытекающей из ее предыдущих выпадов в сторону академической жизни, и даже более широкой социальной тенденции пренебрежения к кандидатам наук. (Говоря бессмертными словами Мардж Симпсон: «Барт, не смейся над аспирантами. Просто они сделали ужасный жизненный выбор».)

Но это не была микроагрессия. Почему? Потому что, сколько бы над аспирантами ни издевались, их не притесняют. Не существует исторически укоренившейся системы повсеместной дискриминации аспирантов. Едкие шутки – это еще не угнетение; аспирантам не отказывают систематически в доступе к работе, жилью или медицинскому обслуживанию просто на основании того, что они являются аспирантами.

Вот почему мимолетная жестокость по отношению к аспирантам принципиально отличается от мимолетной жестокости по отношению к небелым, женщинам, ЛГБТ и людям с ограниченными физическими или умственными возможностями. Гадости об аспирантах – это всего лишь гадости об аспирантах; за ними больше ничего не стоит. Но гадости об угнетенных людях – это мягкая оболочка гораздо более серьезной и опасной сердцевины, вроде теннисного мяча, наполненного свинцом. Настоящая микроагрессия обрушивается со всей тяжестью угнетения.

Конечно, мы можем использовать слова как нам угодно. При желании мы можем сказать, что это была микроагрессия, когда Стивен Пэддок пускал сигарный дым на соседей-игроков или когда знакомая потешалась над моим академическим статусом. Можно говорить, что любая грубость является микроагрессией или даже вообще любой несмертельный вред. Но это означало бы отход от того, как этот термин использовался его создателем и исследователями в течение 50 лет. Нужны сильные доводы, чтобы оправдать такое отступление.

Правда, было бы полезно иметь общий термин для любого вида скрытого унижения. Но я не вижу особых оснований использовать для этой цели «микроагрессию». Ослабление связанной с ним фокусировки на социальной маргинализации означало бы потерю чего-то морально важного. Случайные грубости не представляют особого интереса ни с этической, ни с политической точки зрения. Ограничение «микроагрессии» предрассудками позволяет нам сосредоточиться на конкретном вреде угнетения и на этических проблемах, связанных с возложением ответственности за широко распределенный вред. Поэтому я ограничу разговор о микроагрессии только этими случаями.

Здесь следует добавить одно важное уточнение. Хотя микроагрессии могут быть направлены только против членов маргинализированных групп, совершаться они могут кем угодно, в том числе членами маргинализированных групп друг против друга. Эта идея восходит еще к Пирсу, который заметил, что по мере накопления расистских социальных паттернов

обе расы начинают ожидать и принимать как само собой разумеющееся, что время, энергия, пространство и мобильность чернокожих будут служить белым. В результате представители обеих рас оказываются сторонниками расизма в том смысле, что они допускают, настаивают, поощряют и поддерживают то, что чернокожие должны вести себя почтительно и подчиненно (в отношении времени, пространства, энергии, мобильности) во всех межличностных взаимодействиях⁷⁷.

Прекращение микроагрессии – это наша общая проблема.

А теперь – к деталям

Что мы имеем на данный момент? Микроагрессии действительно причиняют вред, но сложным образом, который в силу системности угнетения не поддается простому контрфактическому анализу. Это будет важно, когда мы обратимся к вопросам моральной ответственности в главе 3. Далее, индивидуальная психология микроагрессии сложна; Пирс постулировал наличие бессознательных «атакующих механизмов», действующих вне поля зрения агрессоров, из-за чего трудно говорить об индивидуальных намерениях. Это еще больше усложнит этический анализ, как мы увидим в главе 4.

Но прежде чем мы сможем углубиться в разговор о моральной ответственности, остается еще один большой концептуальный вопрос, связанный с микроагрессией. Кто решает, какие действия считать микроагрессией? Если человек считает, что подвергся микроагрессии, всегда ли он прав? Что делать, если предполагаемый агрессор не согласен с этим? Или если не согласны другие члены маргинализированной группы жертвы? Является ли микроагрессия полностью субъективным явлением?

2. Все в глазах смотрящего?

Психолог Деральд Уинг Сью, влиятельный теоретик микроагрессии, с которым мы познакомились в главе 1, рассказывает историю из своего собственного опыта противоречивых восприятий. Сью и его коллега-афроамериканец садились на рейс из Нью-Йорка в Бостон. Это был небольшой самолет всего с несколькими пассажирами, поэтому они заняли места во втором ряду через проход друг от друга. Позже на борт поднялись трое белых, заняв ряд впереди них. Когда самолет готовился к вылету, стюардесса сказала Сью и его коллеге, что ей нужно перераспределить вес пассажиров. Не могли бы они пересесть назад? Сью продолжает рассказ:

Реакция нас обоих (темнокожих пассажиров) была одинаково негативной. Во-первых, балансировка веса в самолете казалась разумной вещью, но почему выделили нас? В конце концов, мы сели первыми, а трое белых прибыли последними из пассажиров. Почему не попросили пересесть их? Действительно ли нас выделили из-за нашей расы? Или это было просто случайностью, безо всякого расового подтекста? Может, мы слишком чувствительны и мелочны?
Хотя мы подчинились, перебравшись в хвост самолета, мы оба чувствовали негодование, раздражение и гнев. В свете нашего повседневного расового опыта мы оба пришли к одному и тому же выводу: стюардесса поступила с нами как с гражданами второго сорта из-за нашей расы. Но на этом инцидент не закончился. Хотя я все уговаривал себя забыть об этом, я чувствовал, как мое давление поднимается, сердце бьется быстрее, а лицо краснеет от гнева. Когда стюардесса вернулась, чтобы убедиться, что наши ремни безопасности пристегнуты, я больше не мог сдерживать свой гнев. Пытаясь взять себя в руки, я сказал ей натянутым, но спокойным голосом: «Вы понимаете, что только что попросили двух темнокожих пассажиров пройти в заднюю часть „автобуса“?» Несколько секунд она ничего не говорила, но смотрела на меня с ужасом. Затем она сказала тоном праведного возмущения: «Знаете ли, меня еще никогда в этом не обвиняли! Как вы смеете? Я не вижу цвета кожи! Я попросила вас переместиться, только чтобы сбалансировать самолет. В любом случае я только пыталась дать вам больше места и приватности».
Попытки объяснить мое восприятие и чувства только заставили ее занять еще более оборонительную позицию. На каждое мое обвинение у нее, казалось, было рациональное обоснование ее действий. В конце концов она прервала разговор и отказалась дальше обсуждать этот инцидент. Если бы не мой коллега, подтвердивший реальность моего опыта, этот случай оставил бы меня в сомнении, прав я или нет в своем восприятии⁷⁸.

Сью представил этот случай в знаменательной статье 2007 года в журнале American Psychologist, которая установила современную парадигму исследования микроагрессии. Почти сразу критики ухватились за проблему с восприятием. Психолог Кеннет Томас написал:

Описание Сью и его коллегами инцидента в самолете может говорить больше о личной потребности Сью чувствовать себя особенным или привилегированным, чем о каком-либо предубеждении со стороны бортпроводницы. Многих людей, которые регулярно летают, в какой-то момент просили сменить место. Эти просьбы раздражают не только темнокожих; однако, возможно, когда человек принадлежит к меньшинству, любая неожиданная просьба может быть истолкована как дискриминационная. С учетом этого сильная эмоциональная реакция Сью на инцидент кажется чрезмерной⁷⁹.

Реакция Томаса насмешлива и чересчур персональна. Но даже разумные люди могут сомневаться в том, как понимать этот инцидент. У меня была следующая мысль: стюардесса могла просто среагировать на геометрию. Сью и его коллега уже были ближе к задней части маленького самолета; возможно, она подумала, что имеет смысл попросить пассажиров второго ряда. Легко представить, как она делает эти быстрые вычисления, не задумываясь. И если это так, то этническая принадлежность людей в первом и втором рядах действительно могла не иметь никакого значения. Назовем эту интерпретацию «невинной геометрией».

Рафаэль Харрис – младший, еще один психолог, критикующий Сью, спрашивает, рассматривал ли Сью другую столь же невинную интерпретацию⁸⁰. Сью и его коллеги ответили:

Конечно, рассматривали, и именно поэтому темнокожие и оказываются в ловушке порочной дилеммы, как указано в нашей статье. Нам, однако, неясно, почему Харрису так трудно хотя бы допустить возможность того, что поведение стюардессы было мотивировано расовыми соображениями, находившимися за пределами ее осознания?.. В любой ситуации, когда темнокожие подвергаются скрытой дискриминации, с большой вероятностью может быть предложено множество объяснений. Например, владелец магазина, который следит за афроамериканскими посетителями более внимательно, чем за белыми, может просто сказать, что они выглядели более подозрительно и что их раса не имеет к этому никакого отношения. Эти объяснения (будучи сознательно правдоподобными) могут помешать пониманию того, что в их поведении играют роль подсознательные/бессознательные факторы и что эти подсознательные/бессознательные процессы могут быть связаны с расой⁸¹.

Давайте назовем интерпретацию Сью «бессознательным расизмом». Дело не в том, что стюардесса намеренно решила устроить в салоне сегрегацию. Скорее, она отдала предпочтение комфорту белых пассажиров над комфортом темнокожих пассажиров в результате бессознательного психологического процесса.

Вот еще одна интерпретация произошедшего. Стюардесса могла (сознательно или нет) действовать таким образом, чтобы избежать сексистских выпадов в свой адрес. У нее, вероятно, был большой профессиональный опыт работы с пассажирами, которые не торопятся выполнять просьбы женщин, наделенных властью. Может быть, ее тревожило, что «белые мужчины в костюмах» в первом ряду скорее доставят ей неприятности. (Представьте себе: трое корпоративных приятелей садятся в самолет в последнюю минуту, возможно, пропустив по паре рюмок в баре аэропорта… Хотели бы вы оказаться на месте той женщины, которой надо попросить их встать и пересесть?) Возможно, по ее расчету, темнокожие ученые со второго ряда с меньшей вероятностью отреагировали бы спектаклем попранных прав или оскорблениями по половому признаку.

Назовем эту интерпретацию «избеганием сексизма». Если эта интерпретация верна, то раса пассажиров была одним из факторов, повлиявших на решение стюардессы, но не таким прямолинейным образом, как предполагает Сью. Стюардесса, возможно, действовала не из бессознательной расовой враждебности по отношению к темнокожим, а скорее из безобидно расистского предположения, что Сью и его коллега с меньшей вероятностью отнесутся несправедливо к ней. Конечно, это объяснение не оправдывало бы ее решения – темнокожие не должны мириться с непропорционально большей долей неудобств только потому, что некоторые белые мужчины усложняют жизнь женщинам⁸². Но вопрос сейчас не в том, был ли ее выбор оправдан. Вопрос просто в том, как объяснить ее мотивы.

Теперь у нас есть три интерпретации. Во-первых, «невинная геометрия»: Сью и его коллега уже находились ближе к задней части, и это действительно все, что нужно было сделать. Во-вторых, «бессознательный расизм»: сама того не осознавая, стюардесса выражала пренебрежение к темнокожим во втором ряду. В-третьих, «избегание сексизма»: стюардесса попросила темнокожих пересесть не из-за пренебрежения, а потому, что она сочла их более порядочными и разумными, чем белые мужчины⁸³. Какое из этих толкований верно? Как мы можем это узнать?

Разочаровывающий ответ состоит в том, что мы никогда этого не узнаем. Мы бы не смогли узнать, даже если бы были в том самолете. Проблема в том, что эти интерпретации различаются бессознательными мотивами, которые нелегко установить какому бы то ни было наблюдателю. Можно было бы надеяться, что хотя бы сама стюардесса знает правду, поскольку все зависит от содержания ее мыслей. Но поскольку речь идет о бессознательных мотивах, то, возможно, даже она не знает о них с уверенностью. Согласно Сью, она могла думать, что действует из соображений «невинной геометрии», даже если на самом деле это был «бессознательный расизм».

Эта проблема – кажущаяся невозможность выбора между конкурирующими интерпретациями – является фундаментальной сложностью для теории микроагрессии. Я назову ее «проблемой субъективности». Эта проблема восходит к появлению самого понятия; как мы видели в главе 1, согласно Честеру Пирсу, действие является микроагрессией в силу именно того факта, что оно вызвано бессознательными мотивами, связанными с притеснением. Но было ли какое-либо конкретное происшествие вызвано такими мотивами, установить часто невозможно.

Говоря философским языком, могут существовать метафизические факты о бессознательных ментальных событиях, определяющих, считается ли событие микроагрессией, но у нас никогда не будет достаточного эпистемического доступа к этим фактам. У каждого участника будет свое субъективное восприятие событий – стюардесса видит свою невиновность, Сью улавливает расистскую составляющую, – и единственные объективные факты, решающие вопрос, надежно упрятаны в бессознательной психологии предполагаемого агрессора. Похоже, что, принимая любую из этих конкурирующих интерпретаций, мы просто отдаем предпочтение одной субъективной точке зрения перед другими.

Цель этой главы – разобраться с проблемой субъективности. Я покажу, как она усложняет научные и моральные споры о микроагрессии. Я утверждаю, что для того, чтобы продвинуться вперед, нам нужно отойти от сосредоточенности Пирса и Сью на бессознательных мотивах людей, совершающих микроагрессию. Я утверждаю вместо этого, что действие становится микроагрессией в силу самого субъективного опыта жертвы – ощущения, что вы, вероятно, но не точно, подверглись скрытому притеснению. Иногда объяснение действительно может быть невинным, но часто нет способа добраться до конечной реальности – а между тем переживание состояния неопределенности в отношении того, хорошо ли с вами обращаются, само по себе является моральной проблемой. Нам нужна теория микроагрессии, которая ставит этот момент во главу угла.

Я знаю, о чем вы сейчас думаете: если микроагрессия действительно всегда «в глазах смотрящего», если жертва всегда «сама решает», подверглась она микроагрессии или нет, то обвинять кого-либо в совершении микроагрессии несправедливо! Эта обеспокоенность естественна, и я думаю, что именно она побуждает многих теоретиков микроагрессии утверждать, что существуют хотя бы какие-то объективные факты, определяющие, действительно ли тот или иной случай является микроагрессией. Но, как мы увидим, эта стратегия не работает. Нам нужен способ решения проблемы субъективности, который признает, что микроагрессия – явление фундаментально неоднозначное. Чтобы подобраться к этому, нам нужно рассмотреть некоторые проблемы, присущие существующим теориям.

Мотивы и сомнения

Как мы видели, самые влиятельные существующие теории микроагрессии сосредотачиваются на психологии предполагаемого агрессора. Первоначальное определение Пирса предполагало существование бессознательных «атакующих механизмов». Как мы видели выше, Сью говорит, что микроагрессивное поведение часто объясняется «подсознательными/бессознательными факторами»⁸⁴. По всей видимости, оба принимают то, что можно назвать «мотивационной теорией микроагрессии»:

Мотивационная теория микроагрессии: действие или событие является микроагрессией в силу того, что оно мотивировано (бессознательной) предвзятостью агрессора.

Это утверждение вызывает постоянную критику со стороны скептиков в отношении микроагрессии, которые сомневаются, что нам могут быть в достаточной степени известны мотивы людей, чтобы использовать это определение. Одним из наиболее известных является психолог Скотт Лилиенфельд, который призывает к мораторию на тренинги и обучение, связанное с микроагрессией⁸⁵. Лилиенфельд утверждает, что Сью и его коллеги исходят из следующих методологических допущений:

Микроагрессии вытекают из мотивов, связанных со скрытыми предубеждениями и скрытой агрессией.
Микроагрессию можно достоверно оценить, только используя субъективные отчеты респондентов⁸⁶.

По мнению Лилиенфельда, существует мало достоверных научных доказательств в поддержку первого допущения, поскольку большинство существующих свидетельств основано на втором допущении. Согласно Лилиенфельду, почти все опубликованные эмпирические исследования микроагрессии опираются на субъективные отчеты и фокус-группы⁸⁷. Когда Сью и другие исследователи изучают микроагрессию, они делают это, задавая небольшим группам маргинализированных людей такие вопросы, как: «С какими проблемами вы столкнулись как ЛГБТ-женщина из расового/этнического меньшинства?»⁸⁸. Они не пытаются найти предполагаемых агрессоров и спросить их об их мотивах. Не проводят они и контролируемые эксперименты, в которых исследователи систематически проявляли бы микроагрессию в отношении участников. (Непросто было бы получить одобрение комиссии по исследовательской этике для таких экспериментов!) Учитывая эти ограничения, говорит Лилиенфельд, стоит усомниться в научной достоверности большинства исследований микроагрессии.

Очевидно, Лилиенфельд полагает, что связанного с предрассудками опыта участников фокус-групп недостаточно, чтобы заключить, что предполагаемые агрессоры действительно имели мотивы, связанные со скрытыми предубеждениями. Конечно, он признает, что иногда люди становятся жертвами открытого предубеждения, как в случаях открытых оскорблений или дискриминации. Но он имеет в виду более тонкие случаи, те, в которых Пирс и Сью говорят о неявном предубеждении. В этих случаях, считает Лилиенфельд, мы сталкиваемся с неразрешимой с научной точки зрения проблемой:

Сомнительно, чтобы действие, которое в значительной степени или исключительно находится «в глазах смотрящего», можно было бы легитимно считать агрессией. В конце концов идентификация действия как агрессии подразумевает по крайней мере некоторую степень консенсуса, в идеале между независимыми наблюдателями, относительно его характера и намерений⁸⁹.

Как мы видели в главе 1, сосредоточение внимания на значении слова «агрессивный» уводит нас в сторону. (Люди часто расходятся во мнениях относительно того, считается ли некоторое поведение «пассивной агрессией», но отсутствие консенсуса не мешает нам использовать этот термин.) Вместо того чтобы беспокоиться о семантике, я думаю, полезнее будет сформулировать возражение Лилиенфельда как утверждение о научной методологии. Лилиенфельд, видимо, имеет в виду примерно следующее: мы можем научно изучать некое явление только в том случае, если имеется хотя бы некоторый консенсус относительно того, что считать примерами этого явления.

Этот принцип выглядит правдоподобным. Трудно было бы говорить, скажем, о научной биологии, если бы существовали серьезные разногласия по поводу того, считать ли живыми существами белок или волейбольные сетки. И, согласно возражению Лилиенфельда, обвинения в микроагрессии, как известно, часто можно оспорить, поскольку предполагаемый агрессор настаивает, что не имел в виду ничего дурного. Таким образом, микроагрессии не хватает необходимого консенсуса, чтобы быть предметом научного исследования.

Это убедительное возражение, но оно сильно зависит от двусмысленной фразы про «по крайней мере некоторую степень консенсуса». Сколько это – «по крайней мере некоторая степень»? Мы не можем считать это требованием полного согласия, поскольку все науки допускают некоторое разногласие. Биологи, как известно, расходятся во мнениях о том, считать ли вирусы живыми организмами. Несмотря на это, научная биология продолжает упорствовать в своем существовании.

Социальная психология – эта та наука, которая требует особенно высокой терпимости к разногласиям. Психологи изучают мотивы, вещь для нас чрезвычайно важную, но часто не ведущую к консенсусу. Этот момент станет понятнее, если подумать об обычной (не «микро») агрессии. Вот пример. В марте 2016 года в рамках предвыборной кампании во Флориду приехал тогдашний кандидат в президенты Дональд Трамп. После его выступления репортер издания Breitbart по имени Мишель Филдс попыталась задать Трампу несколько вопросов. В этот момент, по словам Филдс, кто-то «агрессивно попытался повалить» ее на землю. Видеозаписи с камер видеонаблюдения показали, что Филдс схватил руководитель предвыборного штаба Трампа Кори Левандовски. Кандидат настаивал, что его помощник «ну, может, слегка прикоснулся к ней»; когда позже его спросили про фотографии руки Филдс, Трамп сказал: «Откуда вы знаете, что этих синяков не было еще до этого? По-моему, если тебя прижимают, то ты, наверное, закричишь или еще что-нибудь, раз уж у нее синяки на руке? Взгляните на ее выражение лица. Выражение лица даже не изменилось»⁹⁰.

По Филдс, Левандовски «агрессивно» схватил ее. По Трампу, Левандовски «может, слегка прикоснулся». Определенно нет единого мнения о том, был ли этот инцидент агрессией. В обычной жизни подобных спорных случаев, должно быть, немало. Значит ли это, что, по Лилиенфельду, научная психология в принципе не может изучать агрессию? Кажется, что это не так.

Тут Лилиенфельд может опереться на оговорку про «по крайней мере некоторую степень» консенсуса. Действительно, среди тех, кто видел инцидент во Флориде, существовала некоторая степень консенсуса (пресса в основном встала на сторону Филдс). Но почему же мы не можем сказать то же самое о микроагрессии? Часто существует «по крайней мере некоторая степень» консенсуса – среди жертв и очевидцев – относительно того, был ли тот или иной инцидент микроагрессией. Психолог Монника Уильямс нашла больше 25 примеров микроагрессии, которые большинство чернокожих участников признают расистскими⁹¹. Сью отмечает, что его коллега-афроамериканец разделял его впечатление о предвзятости стюардессы, когда она пересаживала их⁹². Может, стюардесса и была с этим не согласна, но в таком случае ни Левандовски, ни Трамп не были согласны с Филдс.

Аргументация Лилиенфельда сталкивается с дилеммой. Если под требованием «хотя бы некоторой степени консенсуса» понимать высокую степень консенсуса, то окажется, что многие интересные психологические явления не отвечают этому условию и не могут научно изучаться. Но если требуемая степень консенсуса ниже, то микроагрессия будет ей соответствовать. Таким образом, этот аргумент не помогает исключить микроагрессию из социальной психологии: либо он подрывает большую часть существующей психологической науки, либо не касается микроагрессии.

Но, возможно, возражение Лилиенфельда можно усовершенствовать. Вместо того чтобы делать консенсус общим требованием научной респектабельности, возможно, мы могли бы выделить конкретные причины, по которым отсутствие консенсуса является проблемой для микроагрессии. Лилиенфельд предлагает такой ход:

Если один представитель меньшинства, А, интерпретирует адресованное ей двусмысленное заявление – например: «Я понимаю, что у вас не было таких же возможностей для получения образования, как у большинства белых, поэтому я могу понять, почему первый год обучения в колледже был для вас трудным», – как проявление снисходительности или скрытой враждебности, в то время как другой представитель меньшинства, B, интерпретирует это же заявление как сочувственное или доброжелательное, то следует ли классифицировать его как микроагрессию?⁹³

В такой формулировке проблема становится намного сложнее. Теперь утверждается не просто что кто-нибудь может не согласиться. Утверждается, что даже члены той же маргинализированной группы, которые точно так же могли бы пострадать от того же действия, могут не соглашаться друг с другом. В таком случае как нам решить, кто прав? Или – ближе к научной проблеме – предположим, мы создаем базу данных инцидентов и пытаемся по всем правилам классифицировать этот случай. Как нам поступить? Должны ли мы согласиться с человеком А и сказать, что случай считается микроагрессией, или согласиться с B и сказать, что не считается? Какие у нас будут научные основания для того или другого?

Хуже того, Лилиенфельд предлагает разоблачающее объяснение расхождений во мнениях среди членов угнетенных сообществ – психологическую черту, называемую негативной эмоциональностью (НЭ): «всепроникающая склонность темперамента испытывать различные негативные эмоции, включая тревогу, беспокойство, уныние, вину, стыд, враждебность, раздражительность и ощущение виктимизации»⁹⁴.

Что, если маргинализированные люди с высоким уровнем НЭ – это именно те, кто склонен сообщать о микроагрессиях, тогда как люди с низким уровнем НЭ сообщают о них реже? Другими словами, что, если выяснится, что люди, ощущающие несправедливое обращение на почве предубеждения, – это просто люди, склонные испытывать тревогу, раздражительность и виктимизацию в любых ситуациях? Как выразился Лилиенфельд, когда есть более чем один способ смотреть на тот или иной инцидент, «личностные диспозиции, такие как НЭ, особенно предрасположенность к атрибуции враждебности и устойчивое восприятие себя как жертвы, могут определять, выбирает ли человек злонамеренную или невинную интерпретацию»⁹⁵.

Надо ясно сказать, что никаких доказательств существования такого рода закономерности нет. Но мысль Лилиенфельда состоит в том, что она может объяснять разницу в восприятии, и у нас (пока) нет данных, чтобы ее исключить⁹⁶. Если выяснится, что НЭ действительно объясняет разницу в восприятии, не следует ли нам довериться восприятию того, кто не видит повсюду враждебных предубеждений? Если два юных пастуха разошлись во мнениях о том, является ли животное на горизонте хищником, должны ли мы поверить мальчику, который всегда кричит «волк»?

Если Лилиенфельд прав, то у теории микроагрессии, похоже, есть проблема. Дело выглядит так, что теоретики микроагрессии не в состоянии предложить критерии выбора между различными восприятиями и, что еще хуже, не способны исключить возможность того, что сообщения о микроагрессии объясняются просто НЭ. Я думаю, что эти проблемы тесно связаны с той ролью, которую мотивационная теория отводит бессознательной мотивации; далее в этой главе я попытаюсь показать, что мы можем обойти возражения Лилиенфельда, приняв другой подход. Однако сначала я хочу уделить еще немного времени возражениям Лилиенфельда. Я думаю, что его аргументы в основном безуспешны, но они выявляют некоторые проблемы мотивационной теории, для исправления которых потребуются серьезные усилия.

Разновидности скептицизма в отношении микроагрессии

Прежде всего надо понять, насколько радикальный скептицизм подразумевает Лилиенфельд. Можно выделить три типа скептицизма в отношении микроагрессии:

Тотальный скептицизм: никакой микроагрессии не существует. То, что люди называют «микроагрессией», – все это случаи, когда чрезмерно чувствительные люди неверно истолковывают невинные взаимодействия.

Скептицизм в отношении частоты: микроагрессии случаются, но не так часто, как считается. Люди переоценивают частоту, с которой они подвергаются микроагрессии. Иногда они правы, но часто они неверно истолковывают невинные взаимодействия.

Скептицизм в отношении диагностики: микроагрессии случаются, и люди обычно правы, когда утверждают, что испытали микроагрессию. Тем не менее иногда они ошибаются, и в каждом конкретном случае часто нет возможности узнать, правы ли они.

На какие из этих видов скептицизма указывают аргументы Лилиенфельда? Явно не на тотальный скептицизм. Лилиенфельд недвусмысленно признаёт, что «расовые и культурные оскорбления, как преднамеренные, так и нечаянные, несомненно, имеют место»⁹⁷. Он также говорит, что «правдоподобно, если не вероятно, что некоторые представители большинства систематически наносят расовые и культурные обиды и оскорбления направо и налево»⁹⁸. Таким образом, мы не должны считать, что Лилиенфельд претендует на то, что он разоблачает саму возможность микроагрессии (хотя в своих менее взвешенных публичных комментариях он приближается к этому – и поклонники его статьи определенно интерпретируют его позицию именно таким образом⁹⁹).

Как мы видели в предыдущем разделе, Лилиенфельд явно полагает, что отстаивает скептицизм в отношении диагностики. Менее ясно, намеревается ли он защищать скептицизм в отношении частоты. Он не делает явных утверждений об относительной частоте реальных и всего лишь воображаемых микроагрессий, но некоторые из его выводов, по-видимому, предполагают нечто подобное. Например, приводя доводы в пользу моратория на преподавание микроагрессии, Лилиенфельд заявляет:

Повышенное внимание к микроагрессии может обострить чувствительность представителей меньшинств к едва заметным признакам потенциальных предубеждений, сделав их сверхбдительными в отношении тривиальных потенциальных оскорблений… В свою очередь, эти люди могут начать чаще испытывать негативные психологические реакции после незначительных предполагаемых провокаций; они также могут с большей вероятностью начать воспринимать себя эмоционально хрупкими¹⁰⁰.

Эта озабоченность имеет смысл только в том случае, если мы исходим из чего-то вроде скептицизма в отношении частоты. В конце концов, если бы люди редко ошибались в истолковании предполагаемых микроагрессий, то не было бы причин препятствовать их восприятиям. Мальчик, кричащий «волк», поступает глупо только в том случае, если вокруг нет никаких волков – но если в горах действительно поселилась волчья стая, то было бы ошибкой игнорировать его постоянные предупреждения. Иными словами, если люди обычно правы, когда считают, что против них совершили микроагрессию, то было бы и бесполезно с научной точки зрения, и морально низко выступать за то, чтобы они молчали и мирились со своей несправедливой участью.

Поэтому я думаю, что мы должны интерпретировать Лилиенфельда как исходящего из скептицизма в отношении частоты, отчасти на основании его аргументов в пользу скептицизма в отношении диагностики. Согласно Лилиенфельду, поскольку мы не можем исключить, что некоторые случаи порождаются ошибочным восприятием (согласно скептицизму в отношении диагностики), то нам следует временно принять скептицизм в отношении частоты.

Это позволяет нам лучше понять, о каком именно скептицизме идет речь. Теперь я собираюсь показать, что свидетельства в пользу скептицизма в отношении частоты в лучшем случае сомнительны. Затем мы посмотрим, как это отражается на доводах Лилиенфельда в пользу скептицизма в отношении диагностики.

Чтобы оценить скептицизм в отношении частоты, нам нужно знать базовый уровень угнетения в нашем обществе. Насколько часто с маргинализированными людьми обращаются несправедливо, включая и скрытые проявления предрассудков? Если базовый уровень низок, то скептицизм в отношении частоты имеет смысл: люди, которые часто видят микроагрессию, вероятно, часто ошибаются. С другой стороны, если базовый уровень высок, то скептицизм в отношении частоты кажется неправдоподобным: в большинстве случаев люди, видящие микроагрессию, вероятно, недалеки от истины. Таким образом, принятие скептицизма в отношении частоты подразумевает, что базовый уровень довольно низок.

Но у нас есть свидетельства того, что базовый уровень угнетения в Америке XXI века не низок. Полевые исследования в области экономики систематически показывают, что маргинализированные люди реже получают работу, жилье или даже базовые государственные услуги (глава 3). В психологии сразу несколько групп свидетельств указывают на частые проявления скрытого предубеждения. Энтони Онг и его коллеги используют дневниковый метод, когда участников просят каждый вечер записывать, сталкивались ли они с какими-либо событиями, связанными с их расовой принадлежностью. Для американцев азиатского происхождения, например, вероятность того, что их спросят, где они родились, составляет 5,1 % в день, а вероятность того, что «им скажут или они услышат», что азиатские женщины считаются обворожительными или экзотическими, – 4,1 %; для американцев латиноамериканского происхождения вероятность услышать «негативные комментарии о латинос» составила 10,9 %, а шансы на то, что им «зададут больше работы, чем не латиноамериканцам», – 7,1 %¹⁰¹. Если эти цифры кажутся низкими, то не забывайте, что это вероятности того, что соответствующие события произойдут в любой отдельно взятый день.

Конечно, эти цифры говорят нам только о том, как часто подобные вещи случаются с маргинализированными группами. Чтобы рассчитать базовый уровень угнетения, нам нужно сравнить их с аналогичными статистическими данными для немаргинализированных людей. Как часто белых американцев спрашивают, где они родились? Как часто им кажется, что им поручено больше работы, чем другим? Без этих сравнительных цифр мы не можем сказать, сталкиваются ли маргинализированные люди с тем же самым уровнем социальной неприязни, который испытывают все остальные, или эти цифры действительно отражают особенности маргинализированного опыта.

Насколько мне известно, никто еще не пробовал провести такого рода сравнительное исследование дневниковым методом. Однако психолог Лилия Кортина и ее коллеги сделали нечто очень близкое. Они опросили сотни сотрудников государственных учреждений, сталкивались ли они (в течение года) с некорректным обращением на рабочем месте, включая такие вещи, как «враждебные взгляды или насмешки» и «обращение в непрофессиональных выражениях». Важно отметить, что эти вопросы были заданы всем сотрудникам, а не только маргинализированным людям и в вопросах никак не упоминалась раса или пол. Тем не менее результаты обнаружили явные различия; женщины сообщили о значительно большей частоте некорректного обращения на рабочем месте, чем мужчины. Подобные, хотя и меньшие эффекты обнаружились и для расы¹⁰².

Здесь скептик может вернуться к проблеме восприятия. Может быть, женщины и темнокожие просто чаще воспринимают нечто как некорректное обращение на рабочем месте, хотя на самом деле нисколько не чаще испытывают его на себе? Однако есть данные, свидетельствующие против этого. Кортина и ее коллега Кэти Майнер провели дополнительное исследование некорректного обращения среди сотрудников университета. На этот раз участников спрашивали не об опыте некорректного обращения по отношению к ним самим, а о том, были ли они свидетелями грубых замечаний, направленных против коллег-женщин. Им также задавали общие вопросы о справедливости на работе. Неудивительно, что люди, которые чаще наблюдали грубость в отношении женщин, также считали обстановку на работе менее справедливой. Но интересно, что этот эффект был сильнее у мужчин, чем у женщин. То есть мужчины чаще, чем женщины, связывали свое восприятие плохого обращения с женщинами с ощущением несправедливости на рабочем месте¹⁰³. Это противоречит теории о том, что обиженные женщины просто слишком чувствительны к потенциальной грубости.

Кроме того, психологи напрямую тестировали черты личности, подобные негативной эмоциональности, о которой беспокоится Лилиенфельд. Они повторили свой анализ, контролируя влияние предрасположенности к пессимизму, и все равно получили аналогичные результаты. По их словам, «взаимосвязь между восприятием грубости, ощущением несправедливости и благополучием не может быть объяснена склонностью работника видеть мир в черном свете»¹⁰⁴.

Все это делает скептицизм в отношении частоты все более сомнительным. Имеются систематические свидетельства широко распространенного некорректного обращения с маргинализированными людьми. Учитывая этот факт, мы должны допустить, что базовый уровень угнетения может быть довольно высоким. Если это так, то нет оснований предполагать, что люди, сообщающие о микроагрессии, так уж часто ошибаются. Маргинализированные люди действительно сообщают о значительном уровне неправильного обращения, и это не выглядит результатом сверхчувствительности или НЭ.

С чем это оставляет Лилиенфельда? Я думаю, он должен признать, что он не выдвинул аргументов в пользу скептицизма в отношении частоты. Возможно, он согласился бы с этим, но все продолжал бы придерживаться третьей разновидности скептицизма – скептицизма в отношении диагностики. Похоже, в этом и заключается суть его возражений. Он неоднократно утверждает, что в любом конкретном случае предполагаемой микроагрессии, когда восприятия жертвы и агрессора расходятся, может не существовать надежного способа решить, кто прав. Как он выразился, «как мы можем знать, имела ли место данная микроагрессия или она просто померещилась?»¹⁰⁵

Но и скептицизм в отношении диагностики представляет собой серьезную проблему для теории микроагрессии. Скептик в отношении диагностики может признать, что маргинализированные люди часто правы, когда считают, что с ними плохо обращаются. Но, будет настаивать скептик, они не будут правы всегда. Наверняка бывают случаи действительно невинных недоразумений! Если стюардесса действительно попросила Сью перебраться в хвост самолета просто потому, что он был ближе, то Сью ошибался, считая, что ее действия мотивированы предубеждением. И, учитывая значение, придаваемое мотивационной теорией бессознательным мотивам, кажется, что исключить это просто невозможно.

Допустим. Но даже если это так, то какого рода проблему это создает для теории микроагрессии? Лилиенфельд представляет это в первую очередь как научную проблему, имеющую вторичные социальные последствия (например, предложенный им мораторий на тренинги по поводу микроагрессии). Однако теперь, когда мы отбросили скептицизм в отношении частоты, не так ясно, в чем должна заключаться научная проблема. Все науки допускают некоторую степень погрешности измерения, именно поэтому ответственная статистика приводится вместе с оценками достоверности. Если набор данных велик и в целом надежен, то не так уж важно, что некоторые измерения ошибочны.

Это делает упор Лилиенфельда на конкретных случаях предполагаемой микроагрессии довольно странным. Разве нельзя принять (как то утверждает скептицизм в отношении диагностики), что иногда люди действительно ошибочно принимают невинные недоразумения за микроагрессии, но списать это на допустимые ошибки измерения? До тех пор, пока эти ошибки случаются нечасто (и мы уже отложили в сторону скептицизм в отношении частоты), мы как будто бы находимся на территории вполне функциональной науки.

Конечно, надо будет продолжать изучение базового уровня угнетения, чтобы иметь возможность более точно оценить частоту ошибок измерения. Научные исследования микроагрессии еще достаточно молоды, и им есть куда расти. Между тем требование Лилиенфельда о введении моратория на тренинг и курсы по микроагрессии кажется серьезным перебором. Это все равно что оставить овец без присмотра, пока мы не снизим уровень ошибочной идентификации волков пастухами до нуля.

Это что касается сомнений в научности. Но здесь действует и совершенно другой фактор, который, я думаю, и мотивирует Лилиенфельда – и большинство других скептиков в отношении микроагрессии – в гораздо большей степени, чем научная корректность. Если скептицизм в отношении диагностики обоснован, то разговоры о микроагрессии сопряжены с моральным риском. Возможно, научные стандарты и допускают какое-то количество ошибок, но никто не хочет оказаться ложно обвиненным в совершении расистского или сексистского поступка, как бы редко это ни происходило.

Лилиенфельд намекает на этот моральный вопрос в нескольких местах, например, когда он выражает сомнения по поводу одного из примеров Сью. Некоторые учителя часто спрашивают темнокожих учеников. Это может быть воспринято как микроагрессия (покровительственное отношение). Однако если не делать этого, то это тоже может быть воспринято как микроагрессия (пренебрежение). В действительности, отмечает Лилиенфельд, участники фокус-группы Сью называли микроагрессией примеры и того, и другого. Это, по словам Лилиенфельда, несправедливо по отношению к учителям:

Классификация обоих действий как микроагрессии потенциально ставит учителей перед порочной дилеммой: если они игнорируют поднятые руки учащихся из числа меньшинств, то рискуют быть обвиненными в скрытом предубеждении; и, наоборот, если они вызывают этих учащихся и хвалят их, то рискуют быть обвиненными в том же самом¹⁰⁶.

Лилиенфельд в чем-то прав. Обвинения в расизме, сексизме или гомофобии могут разрушить карьеру человека и привести к социальному отчуждению. Как правило, когда обвинения могут привести к плохим последствиям, мы не верим обвинителю автоматически. Если Андре говорит, что Беренис сделала ему подножку и отказалась извиняться, мы не верим Андре на слово автоматически; мы обращаем внимание на то, что нам известно о характере Беренис, на то, мог ли Андре что-то неправильно понять, и на другие факты. Прежде чем отвернуться от Беренис, мы пытаемся дать независимую оценку случившемуся.

Но если придерживаться мотивационной теории микроагрессии, то иногда будет невозможно дать подобную независимую оценку. Вспомним, что, согласно мотивационной теории, что-либо становится микроагрессией именно в силу предвзятых бессознательных мотивов агрессора. Если ни у кого – даже у предполагаемого агрессора – нет доступа к этим мотивам, то нет и способа решить этот вопрос.

Теперь, я думаю, вопрос о том, почему скептицизм в отношении микроагрессии вызывает беспокойство, начинает наконец проясняться. Проблема тут не научная, а моральная. Если мы допускаем, что маргинализированные люди иногда ошибочно воспринимают простое недоразумение как мотивированное предубеждение, и если при этом мы не в состоянии определить, в каких именно случаях это происходит, то дело выглядит так, что почти все заявления о микроагрессии несут в себе риск несправедливого обвинения невинного человека в притеснениях. Это, я думаю, и есть основной момент, заставляющий нас рассматривать субъективность как проблему для теории микроагрессии. Оставшаяся часть этой главы будет подводить к разрешению этого вопроса.

Чья точка зрения (больше) принимается во внимание?

До сих пор я принимала критику Лилиенфельда за чистую монету. Но стоит сказать, что не всем этот спор видится таким простым. Психолог Монника Уильямс, прямо отвечая на критику Лилиенфельда, говорит следующее:

С моей стороны было бы безответственно, обучая студентов расовой и культурной терпимости, игнорировать расистские подходы и допущения, заложенные в статье о расизме. Я не обвиняю лично Лилиенфельда в расизме или расистских мотивах. Под расистскими подходами я подразумеваю подходы, которые отдают предпочтение доминирующей расовой группе за счет подчиненных групп. Например, систематическая тенденция рассматривать вред от микроагрессии как результат «сверхчувствительности» жертв, а не проблем с нарушителями, будет отражать расистский взгляд¹⁰⁷.

Возможно, пока вы читали это, тихий голос начал тревожно нашептывать в вашей голове, что нечестно со стороны Уильямс отвечать Лилиенфельду подобным образом. «В конце концов, Лилиенфельд, конечно же, хочет добра. Разве он не пытается просто усовершенствовать наш научный подход? Не стоит в ответ на это доходить до того, чтобы называть его расистом! Почему бы нам просто не исходить из доброжелательности друг друга, обсуждая эти непростые с социальной точки зрения вопросы?

Это голос избегающего конфликтов эгалитариста. Я определенно слышу его, читая отрывки, подобные этому, и я думаю, что то, что он говорит, иногда имеет определенную ценность. Но я стала понимать, что этот голос не всегда так добр и рассудителен, как пытается казаться. Иногда это голос трусости, ищущий успокоительной банальности вместо честного разговора на болезненные темы. Это определенно голос «умеренных белых» Мартина Лютера Кинга – младшего, которые предпочитают «негативный мир (то есть отсутствие напряженности) миру позитивному, означающему справедливость»¹⁰⁸. В нем есть что-то общее с голосом любимого ребенка, придумывающего бесконечные оправдания жестокому обращению родителя с его братьями и сестрами. В худшем случае это голос футбольного тренера-ветерана Пирса, натаскивающего нас на игру, атакующую схему которой мы не можем видеть с нашего места на поле.

Если посмотреть на дело действительно непредвзято, то нельзя отбросить эту последнюю возможность: желание избежать конфронтационного прочтения скептицизма в отношении микроагрессии – это просто еще один коварный маневр со стороны скрытых мотивов угнетения. И это означает, что нам нужно очень тщательно подумать, прежде чем выбрать ту интерпретацию различий в восприятии, из которой будем исходить по умолчанию. Когда маргинализированный человек и немаргинализированный человек расходятся в восприятии ситуации как расистской или сексистской, должны ли мы в качестве нашей первой реакции постараться «видеть в людях лучшее», «толковать сомнения в пользу подозреваемого», что означало бы отрицание неприятных утверждений, сделанных маргинализированным человеком? Если так, то это может оказаться не простым оптимизмом. Это может оказаться когнитивным искажением, сформированным в ходе идущей в течение всей жизни социализации в системе, где властью обладают обычно белые мужчины. Интеллектуальное смирение требует от нас помнить об этой возможности.

Я думаю, что именно в этом духе надо подходить к комментарию Уильямс о Лилиенфельде. Точно так же философ Джанин Уикс Шроер, кажется, предвосхитила критику Лилиенфельда (за два года до того, как она была опубликована), предположив, что исследования микроагрессии вызывают столько разногласий, потому что «свидетельства темнокожих явно принимаются в них некритически»¹⁰⁹. По мнению Шроер, теория расовой микроагрессии с трудом принимается белыми людьми, потому что они не могут связать ее со своим собственным опытом и приучены обществом не принимать во внимание противоречащие ему утверждения темнокожих. Это почти неизбежно подрывает научную достоверность исследований микроагрессии, поскольку они требуют доверять свидетельствам темнокожих¹¹⁰.

Эти моменты помогают показать, что вопрос, к которому мы обратились в конце предыдущего раздела, – как разрешить проблему расхождений в восприятии конкретных инцидентов, – не может быть таким простым, как кажется. Да, есть моральные опасения по поводу приписывания вредоносного поведения там, где могло быть недоразумение. Но мы также должны помнить о той возможности, что «милосердные» интерпретаторы страдают от предвзятости под успокоительным прикрытием избегающего конфликтов эгалитаризма. Возможно, во многих случаях причина различий в восприятии и состоит в том, что предполагаемые виновники микроагрессии из предубеждения не доверяют свидетельствам маргинализированных людей – особенно когда эти свидетельства выставляют их не в самом лучшем свете.

Возникает картина своеобразной симметрии сомнений. Лилиенфельд утверждает, что маргинализированные люди, возможно страдающие негативной эмоциональностью, могут реагировать на простые недоразумения слишком остро. Шроер утверждает, что люди, находящиеся в привилегированном положении, возможно стараясь избегать конфликтов, могут реагировать на случаи угнетения слишком слабо. Нельзя исключать ни одно из этих скептических опасений.

Таким образом – и этот момент имеет решающее значение, – когда мы рассматриваем случай расходящихся восприятий, выбор «презумпции невиновности» не означает сохранение нейтральности. Он равносилен выборочному отклонению одного набора скептических опасений. Используемая нами по умолчанию интерпретация различий в восприятии не может заключаться только в игнорировании восприятия угнетения.

Итак, какой должна быть наша интерпретация по умолчанию? Учитывая все сказанное до сих пор, похоже, что хорошего ответа нет. К счастью, об этом можно сказать еще кое-что. От кажущейся симметрии между различными восприятиями можно уйти, потому что есть основания полагать, что маргинализированные люди просто лучше видят угнетение.

Спросите эксперта

Если вы не знаете, как что-либо классифицировать, вам нужно обратиться к эксперту. Тот, кто давно имеет дело с вашим предметом, с большей вероятностью даст правильный ответ, чем тот, кто редко задумывается на эту тему. Если вы хотите знать, действительно ли ваш кашель должен вызывать беспокойство, спросите своего врача. Если вы хотите знать, действительно ли вы нашли на берегу кости динозавра, спросите у палеонтолога.

Точно так же, если вы хотите знать, действительно ли событие является случаем угнетения, спросите экспертов по угнетению. Иными словами, спросите людей, которые сталкиваются с ним каждый Божий день. Как говорит Сью:

Самые бесправные группы имеют более точное представление о реальности, особенно в отношении того, мотивировано ли дискриминационное поведение предубеждением… Поэтому, отвечая на вопрос о понимании расовых реалий, я задаю следующие вопросы: если вы хотите понять сексизм, кого вы спрашиваете, мужчин или женщин? Если вы хотите понять гомофобию или гетеросексизм, вы спрашиваете натуралов или геев? Если вы хотите понять расизм, спрашиваете ли вы белых или темнокожих? Вообще, если вы хотите понять угнетение, вы спрашиваете угнетателей или угнетенных? Ответы кажутся очевидными¹¹¹.

Это простой здравый смысл. Идея о том, что люди, которые часто имеют дело с проблемой, будут более надежным источником информации о ней, нежели те, кто имеет с ней дело редко, применима к угнетению как минимум в той же степени, что и к респираторным инфекциям и ископаемым останкам. Вообще говоря, женщины знают о сексизме больше, чем мужчины, потому что женщинам постоянно приходится преодолевать сексизм. Темнокожие знают о расизме больше, чем белые, потому что темнокожим часто приходится избегать расизма или противостоять ему.

В этом нет ничего удивительного – так работает практика. Для немаргинализированных людей думать о притеснении, как правило, необязательно, но у женщин, темнокожих, ЛГБТ и людей с ограниченными возможностями часто нет выбора. Философ Чарльз Миллс отмечает, что у чернокожих американцев, прошедших через века рабства и угнетения, не было иного выбора, кроме как стать экспертами по своим угнетателям:

Часто просто для собственного выживания чернокожие были вынуждены становиться антропологами-любителями, изучающими странную культуру, обычаи и образ мышления «белого племени», которое имеет над ними такую устрашающую власть, что в определенные исторические периоды могло по своей прихоти даже определять их жизнь и смерть¹¹².

Феминистские философы разработали очень близкую идею, называемую «эпистемологией точки зрения». Идея в том, что социальное положение человека влияет на его доступ к определенным видам знания. Точнее, как выразилась философ Элисон Уайли, «те, кто подвергается маргинализации или угнетению в условиях системного неравенства, на самом деле могут обладать во многих отношениях лучшим знанием, чем те, кто находится в социально или экономически привилегированном положении»¹¹³.

Эпистемология точки зрения имеет дурную репутацию (попробуйте поискать что-нибудь на эту тему в твиттере). Критики иногда характеризуют ее неправильно, как будто она предполагает, что маргинализированные люди всегда правы, независимо ни от чего, или что их знание проистекает из самого того факта, что они обладают определенной идентичностью. Как указывает Уайли, очень немногие из теоретиков поддерживают эти утверждения, однако они часто выставляются «в качестве подставной утки для критиков, категорически отвергающих феминистскую философию»¹¹⁴.

Для наших целей мы можем рассматривать эпистемологию точки зрения как утверждение о вероятности знакомства тех или иных людей с проявлениями угнетения. Это та же простая мысль, которая была упомянута выше, что люди, которые посвящают много времени какому-то предмету, как правило, знают о нем больше. В таком утверждении нет ничего мистического или постмодернистского; дело просто в том, что жизненный опыт играет роль в том, что вы будете знать.

Помня об этой идее, мы можем понять, как устранить кажущуюся симметрию между различными точками зрения на микроагрессию. Если маргинализированный человек и немаргинализированный человек расходятся во мнениях о том, имело ли место угнетение в той или иной ситуации, то, вероятно, прав маргинализированный человек. Это верно по той же причине, по которой, когда врач и пациент расходятся во мнениях, прав, вероятно, врач. Конечно, тут нет никаких гарантий, и бывают редкие случаи, когда дело обстоит наоборот. Но две стороны разногласия не симметричны. Отрицать это – значит отрицать то, что обучение и опыт влияют на знание, что кажется слишком радикальной формой скептицизма.

Это важнейший момент, и я думаю, что в нем и состоит большая часть решения проблемы субъективности. Однако нам нужно быть осторожными с конкретными выводами. До сих пор все, что мы сказали, – это то, что маргинализированные люди являются экспертами в понимании угнетения в некотором общем смысле. Но это не означает, что маргинализированные люди являются экспертами во всех аспектах угнетения. Как отмечает философ Ума Нараян, у них «может не быть подробного причинного/структурного анализа» того, как работает угнетение в каждом конкретном случае¹¹⁵.

Это ограничение имеет значение, когда мы вспомним, что основное возражение Лилиенфельда против теории микроагрессии касается конкретных утверждений Пирса и Сью о роли бессознательных мотивов у лиц, совершающих микроагрессию. Вспомним, что, согласно мотивационной теории, инцидент становится микроагрессией именно в силу того, что агрессор (бессознательно) мотивирован предубеждением. Поэтому Лилиенфельд мог бы согласиться со всем, что мы сказали об эпистемологии точки зрения, но настаивать на том, что его основное возражение осталось без ответа. Хорошо, маргинализированные люди являются экспертами в определении роли угнетения в их собственной жизни, но это необязательно делает их экспертами в бессознательном других людей.

В конце концов, можно многое узнать о том, как действует несправедливость – как предвидеть ее и как с ней справиться, – не понимая того, что происходит в головах ее виновников. Подумайте о восточных немцах, которые десятилетиями жили под присмотром Штази, возможно, самой эффективной тайной полиции в истории. Чтобы быть гражданином Германской Демократической Республики, нужно было быть экспертом по угнетению; вам нужно было знать, что можно говорить, с кем можно говорить, куда можно пойти. Тем не менее, несмотря на все эти эмпирические познания, восточные немцы необязательно знали что-либо о личных мотивах агентов Штази. Часто они даже не знали, кто именно работает на Штази. После падения Стены и открытия архивов люди узнали, что многие из их коллег, друзей и даже родственников тайно доносили на них¹¹⁶. Вы можете знать все о последствиях репрессивной системы, но вы все равно не всегда будете знать, что творится в сердцах тех, кто отвечает за репрессии.

Таким образом, мы необязательно можем показать, что маргинализированные люди являются экспертами в том смысле, в каком этого требует мотивационная теория. Можем ли мы понимать этот вид экспертизы иначе? Что будет значить, если мы скажем, что маргинализированные люди являются экспертами по угнетению, но не станем утверждать при этом, что они могут обнаруживать предвзятые мотивы?

Одна отправная точка будет в том, чтобы помнить, что угнетение иногда действует посредством чисто структурных сил, без того, чтобы какой-либо конкретный человек кого-либо «угнетал». Вспомним из главы 1, что одним из типов микроагрессии в таксономии Сью является микроагрессия, заложенная в окружающей среде. Микроагрессии такого рода – как, например, опыт отчуждения темнокожего учащегося, входящего в класс, где все остальные белые, – возникают в результате накопления институциональных и социальных условий, а не в результате действий какого-либо конкретного человека. (Мы встретим больше примеров микроагрессии этого типа в главе 3.) Таким образом, кажется, что теория микроагрессии уже привержена признанию формы экспертного знания о предубеждениях, которая не связана с обнаружением личных мотивов. То, к чему это знание, по-видимому, чувствительно – это знакомые социальные паттерны различия и исключения, независимо от того, как они возникли.

Но как-то воспользоваться этим моментом трудно, пока мы связаны мотивационной теорией. Если мы будем продолжать настаивать на том, что микроагрессии должны мотивироваться предубеждением, то мы не сможем дать исчерпывающий ответ скептикам вроде Лилиенфельда. Лучшее, что мы можем сказать, – это то, что маргинализированные люди обычно правы, когда утверждают, что обнаружили притеснение, но это не позволяет нам исключить случаи, когда их «детекторы притеснения» улавливают что-то иное, чем связанные с предрассудками мотивы. Мотивационная теория тем самым, по-видимому, все равно вынуждена признать, что маргинализированные люди иногда ошибаются, не имея возможности определить, когда именно.

Я думаю, пришло время отказаться от мотивационной теории. В конце этой главы я собираюсь предложить ей замену. Но сначала я хочу представить еще одну, последнюю проблему мотивационной теории, которая, как мне кажется, движет многими скептиками в отношении микроагрессии.

Проблема трагических совпадений

Как мы видели, жертвам микроагрессии приходится так трудно отчасти из-за требования скептиков, чтобы они рассмотрели все возможные невинные объяснения. Профессиональные коллеги Деральда Уинга Сью настаивали на том, чтобы, прежде чем рассматривать возможность скрытого предубеждения, он исключил любую другую интерпретацию просьбы бортпроводницы.

Каким бы удручающим (и не всегда таким уж честным) ни был этот скептицизм, нельзя сказать, что лежащая в его основе мысль неверна. Время от времени действия, выглядящие как угнетение, действительно имеют невинное объяснение. Я буду называть эти случаи «трагическими совпадениями». Они имеют место тогда, когда есть знакомая маргинализированным людям модель поведения, которая обычно указывает на проявления угнетения, но какой-то конкретный случай лишь случайно напоминает эту модель. Что делает эти случаи трагическими, так это то, что они действительно случайны, никоим образом не вызваны угнетением, и тем не менее маргинализированные люди вполне обоснованно воспринимают их как проявления угнетения.

Вот один из них. В современном американском английском термин «темнокожий» (person of color) является предпочтительным, не уничижительным способом обращения к любому, кто не является белым. Однако похожий по звучанию термин «цветной» (colored person) является архаичным термином, который сейчас широко рассматривается как оскорбительный. (В свое время этот термин тоже был предпочтительным, как видно из названия Национальной ассоциации содействия развитию цветного населения, но, как и со многими другими терминами, его статус со временем изменился¹¹⁷.) Когда сегодня, в 2020 году, белые говорят «цветной», это обычно не приводит ни к чему хорошему.

А теперь представьте себе такую историю. Василий – студент, приехавший по программе обмена из России. Он старательно изучает американский английский и гордится тем, что, как многие ему говорят, у него нет никакого акцента. Некоторые из его одногруппников даже не осознают, что он не американец. Но Василий еще не усвоил всех языковых нюансов. Он знает о сложной расовой истории Америки, и он действительно пытается использовать уважительные термины. Однако сегодня на уроке американской политики его познания в английском подводят его. Несколько раз подряд он говорит «цветные», имея в виду «темнокожие». Он не понимает, что он сделал. Но несколько темнокожих студентов в классе обращают на это внимание, и, безусловно, они в курсе той модели, в которую вписывается этот термин.

В таких обстоятельствах, если чернокожие студенты в классе Василия сделают вывод, что у него расистские мотивы, они ошибутся. Неправда, что Василий употребил термин «цветные», потому что хотел кого-то принизить. На самом деле он пытался быть уважительным. Ошибка была в его английском, а не в его расистских мотивах.

Что делает этот случай трагическим совпадением, так это то, что чернокожие студенты в группе Василия не ошиблись, заметив совпадение с моделью угнетения. Их экспертное знание в области угнетения позволяет им реагировать на многострадальную историю термина «цветные» быстрее и безошибочнее, чем многим белым. Тем не менее по странному совпадению этот случай на самом деле не является частью этой модели. В результате этого совпадения проигрывают все, хотя на самом деле никто ничего плохого не сделал. Ошибка Василия была нечаянной, но все же он нанес вред своим одногруппникам. Одногруппники имели все основания распознать знакомую модель, но все же вывод, который они сделали о Василии, несправедлив.

Согласно мотивационной теории, этот случай не считается микроагрессией, потому что действия Василия на самом деле не были мотивированы предубеждением. Тем не менее – и в этом и состоит проблема, на которую указывает скептик, – в реальном мире во многих случаях предполагаемой микроагрессии часто возможно, что имеет место трагическое совпадение. Другими словами, часто возможно, что эксперты по угнетению, рассуждая разумно и обоснованно, совершают ошибку, распознавая модель угнетения. В большинстве случаев (согласно аргументам «точки зрения» из предыдущего раздела) они не ошибаются. Но такую возможность нельзя исключать, потому что (как и в случае Сью со стюардессой) ни у кого нет доступа к бессознательным мотивам, от которых все и зависит. Это означает, что зачастую нет никакой надежды на то, чтобы отделить случаи подлинной микроагрессии от трагических совпадений.

Я не вижу, как мотивационная теория могла бы избежать такого рода скептицизма. Пока мы говорим, что настоящая микроагрессия – это только та, которая мотивирована предубеждениями, мы вынуждены допустить, что некоторые настоящие микроагрессии практически неотличимы от трагических совпадений. Это подрывает аргументы в пользу того, чтобы считать микроагрессию чем-то морально значимым. Если вы признаете, что не можете реально отличать подлинные случаи микроагрессии от простых совпадений, что вы можете сказать тому, кого тревожит перспектива быть несправедливо обвиненным?

Пришло время отказаться от мотивационной теории. Сосредотачивая внимание на мотивах людей, совершающих микроагрессии, мы навлекаем на себя слишком много критики со стороны скептиков. Будет лучше, если мы начнем с другой стороны микроагрессивного взаимодействия – с точки зрения жертвы.

1.(Nguyen, 2015, p. 140; Вьет Тхань Нгуен, 2019, c. 186).

2.(Horowitz, 2007).

3.(Nagourney, 2007).

4.(Gregory, 2007).

5.(Robinson, 2007).

6.(Nagourney, 2007).

7.(O’Reilly, 2007).

8.(O’Reilly, 2007).

9.(NBC News, 2017).

10.(Mac Donald, 2014).

11.(Mac Donald, 2014).

12.(Saul, 2016).

13.(Mac Donald, 2014).

14.(Haidt, 2017, p. 177).

15.(King, 1963; Кинг, 1970, с. 45).

16.(King, 1968).

17.В этой книге при обозначении расовых категорий я обычно пишу слово «чернокожий» (Black) с большой буквы, но слово «белый» (white) – с маленькой; см. обсуждение в (Tharps, 2014). При написании книги я изначально использовала строчные буквы для обоих терминов, следуя руководству по стилю Национальной ассоциации чернокожих журналистов. Но как только в июне 2020 г. рукопись книги была отправлена на редактирование, многие журналистские и научные организации начали переходить на заглавную букву. Я попыталась последовать их примеру, но, возможно, где-то пропустила и слова в первоначальном написании могут быть разбросаны по всему тексту. Возможно, «белый» также следует писать с заглавной буквы, но на данный момент это не решенный вопрос (Appiah, 2020).

18.(Pierce, 1970, p. 277).

19.(Miller, 2010).

20.(Pierce, 1970, p. 270).

21.(Pierce, 1970, p. 269–270).

22.(Pierce, 1970, p. 271–272).

23.(Pierce, 1970, p. 265–266). Курсив в оригинале.

24.См.: (Pierce, 1974; Pierce, 1995).

25.(Rowe, 1977, p. 56). Философское обсуждение микронеравенства см. в (Brennan, 2016).

26.(Rowe, 1977, p. 59).

27.Например: (Gonzalez et al., 2015; Husain and Howard, 2017; Keller and Galgay, 2010; McCabe, 2009; Nadal et al., 2010; Ong et al., 2013).

28.(Davis, 1989, p. 1570).

29.(Davis, 1989, p. 1573).

30.См. ключевое обсуждение в (Sue et al., 2007).

31.(Nadal, 2013).

32.(Sue, 2010, p. 5).

33.(Sue, 2010, p. xv).

34.(Sue, 2010, p. 37).

35.(Sue, 2010, p. 31).

36.(Sue, 2010, p. 28).

37.(Wong, 2017).

38.(Moodley, 2014).

39.(The Economist, 2017).

40.(Harwood et al., 2015). Этот пример был подхвачен враждебно настроенными СМИ, которые ложно утверждали, что, согласно отчету, микроагрессией является «комната, полная белых». См.: (Fox News, 2015).

41.См., например: (Feinberg, 1984).

42.(Fatima, 2017, p. 147).

43.(Parfit, 1984, p. 80).

44.(Lukianoff and Haidt, 2015).

45.Этим примером я обязана Терезе Пьер. Я знала об этом явлении, но понятия не имела, насколько оно распространено. В видео по ссылке можно найти свидетельства многих чернокожих женщин о том, насколько вездесущи попытки прикосновения к их волосам: https://www.youtube.com/watch?v=qaU67Ps7TWw.

46.(Johnson, 2015).

47.(Frye, 1983, p. 4–5).

48.(Sue, 2010, p. 96–105).

49.На философском жаргоне вред микроагрессии можно сформулировать как в консеквенциалистских терминах (психическая боль, биологический стресс), так и в терминах унижения человеческого достоинства в кантианском смысле. В целях читаемости я избегала такого уровня детализации в основном тексте. Подробнее о кантианском подходе см. в: (O’Dowd, 2018; Basu, 2019). О связанной с этим юридической концепции «ущерба достоинству» см. в: (Brooks, 1999).

50.(Fatima, 2017, p. 148–149).

51.(Fricker, 2007, p. 44).

52.(Harvin, 1996, p. 16).

53.(Dotson, 2011, p. 246–250).

54.(Fricker, 2007, p. 52).

55.(Pierce, 1970, p. 277).

56.(Crocker et al., 1991; Mendes et al., 2008).

57.(Fatima, 2017, p. 148).

58.(Sue et al., 2007, p. 279).

59.(O’Connor, 2016).

60.Данные о ВВП Фиджи взяты из CIA World Factbook: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/fj.html. Данные о выручке Apple взяты с сайта Statista.com:vapple-since-2004/.

61.В этом отношении оригинальная формулировка Пирса вводит в заблуждение; он писал, что «наступательные механизмы обычно представляют собой микроагрессию, в противоположность грубой, драматичной, очевидной макроагрессии, такой как линчевание» (Pierce, 1970, p. 266). Такой выбор слов предполагает, что он действительно пытался сравнивать размер или последствия. Но я думаю, что это был просто не самый элегантный способ выразить мысль; его работы в целом ясно показывают, что он рассматривал микроагрессию как часть системы.

62.(Rowe, 1977, p. 56) прямо указывает на аналогию с «микроэкономикой».

63.В словаре дано следующее определение: «Замечание или действие, которые тонко и часто неосознанно или непреднамеренно выражают предвзятое отношение к члену маргинализированной группы (например, расового меньшинства)». https://www.merriam-webster.com/dictionary/microaggression [по состоянию на 18 октября 2017 г.].

64.(Global Language Monitor, 2017).

65.(Sue, 2010, p. xv).

66.(Davis, 1989, p. 1573).

67.(Lilienfeld, 2017, p. 143).

68.(Lilienfeld, 2017, p. 147).

69.См., например: (Sitzmann and Bell, 2018; Custers, Vermeent and Aarts, 2019).

70.(Sue, 2010, p. 5).

71.(The Independent, 2017).

72.(Hallermann, 1970), цит. по сайту Merriam-Webster Dictionary: ‘Microaggression: A Not-so-subtle growth in usage’. https://www.merriam-webster.com/words-at-play/microaggression-words-were-watching [по состоянию на 19 октября 2017 г.].

73.По мнению составителей словаря Merriam-Webster: «Похоже, что это одно из тех маловероятных событий, когда слово придумывается почти одновременно двумя разными людьми. Если бы нам нужно было приписать „изобретение“ этого слова кому-то одному из них, то почти наверняка первым, кто употребил это слово, которое сейчас регулярно используется, был Пирс». https://www.merriam-webster.com/words-at-play/microaggression-words-were-watching [по состоянию на 19 октября 2017 г.].

74.(Sue, 2010, p. 52–53).

75.(Friedlaender, 2018, p. 8).

76.(Rowe, 1977, p. 64).

77.(Pierce et al., 1977, p. 64–65).

78.(Sue et al., 2007, p. 275).

79.(Thomas, 2008, p. 274).

80.(Harris, 2008, p. 275).

81.(Sue et al., 2008, p. 278).

82.Несправедливости, связанные с этой ситуацией, сложны и запутанны, слишком сложны, чтобы исследовать их здесь. Я имею в виду явление, которое теоретики социальной справедливости называют «интерсекциональностью», то, как различные формы угнетения – расизм, сексизм – взаимодействуют между собой в реальной жизни. См.: (Crenshaw, 1989). Обсуждение интерсекциональных сложностей, возникающих при микроагрессии, см. в: (Nadal et al., 2015).

83.Конечно, возможны и другие интерпретации. Например, менее «милосердный» вариант «избегания сексизма»: стюардесса воспринимала темнокожих пассажиров не как порядочных и разумных, а как просто более уступчивых. Несправедливые стереотипы разнообразны, иногда противоречат друг другу, и отчасти именно поэтому их жертвам так трудно интерпретировать то, что с ними произошло.

84.(Sue et al., 2008, p. 278). См. также: (Sue, 2010, p. 23–24).

85.Лилиенфельд выдвигает целый ряд возражений против исследования микроагрессии. Здесь нет возможности ответить на все, поэтому я сосредоточусь на тех, которые связаны с проблемой субъективности. Я думаю, что некоторые из других его методологических замечаний имеют смысл, хотя я не считаю их настолько серьезными, чтобы оправдать предложенный им мораторий на тренинги и обучение.

86.(Lilienfeld, 2017, p. 140).

87.(Lilienfeld, 2017, p. 142). Обзоры этой литературы см. в: (Lau, Williams, 2010; Wong et al., 2014).

88.(Balsam et al., 2011).

89.(Lilienfeld, 2017, p. 143).

90.(Flores, 2016; Stokes et al., 2016).

91.(Williams, 2020, p. 16–17).

92.На что другой критик возразил: «Конечно, его коллега подтвердил бы воспринимаемую им реальность – он сам отметил, что они оба пришли к одному и тому же заключению. Этот пример кругового рассуждения ничему не помогает и ничего не объясняет» (Harris, 2008, p. 275). Похоже, что Сью не может победить своих критиков: либо нужного консенсуса нет (Лилиенфельд), либо он не имеет значения (Харрис). Можно представить, как Сью просит своих критиков сначала определиться с научными стандартами хотя бы между собой!

93.(Lilienfeld, 2017, p. 143).

94.(Lilienfeld, 2017, p. 153). См. также: (Watson, Clarke, 1984).

95.(Lilienfeld, 2017, p. 157).

96.Ситуация изменилась после публикации его статьи (и после того, как я закончила эту книгу). См. предварительные доказательства против Лилиенфельда в: (Williams, 2020;, Williams et al., 2018). Ответ Лилиенфельда см. в: (Lilienfeld, 2020).

97.(Lilienfeld, 2017, p. 158).

98.(Lilienfeld, 2017, p. 155).

99.В интервью одному консервативному студенческому изданию Лилиенфельд, по-видимому, сказал, что микроагрессия – это «ужасный» термин, от которого следует отказаться. См.: (Hardiman, 2017).

100.(Lilienfeld, 2017, p. 162).

101.(Ong et al., 2013, p. 191; Torres and Ong, 2010, p. 564). Проценты рассчитываются путем деления количества дней, в течение которых участники испытали событие определенного типа, на общее количество дней в исследовании. Поскольку этот метод усредняет данные, полученные от разных участников, это исследование, возможно, уязвимо для возражений Лилиенфельда насчет негативной эмоциональности; теоретически всего несколько участников, сообщающих о чрезвычайно высокой частоте предвзятости, могут исказить выборку.

102.(Cortina et al., 2013, p. 1587).

103.(Miner, Cortina, 2016, p. 6).

104.(Miner, Cortina, 2016, p. 9).

105.(Lilienfeld, 2017, p. 145).

106.(Lilienfeld, 2017, p. 150).

107.(Williams, 2020, p. 19).

108.(King, 1963; Кинг, 1970, с. 45).

109.(Schroer, 2015, p. 98).

110.(Schroer, 2015, p. 100–101).

111.(Sue, 2010, p. 47–48).

112.(Mills, 2007, p. 17–18).

113.(Wylie, 2012, p. 47). Дополнительную информацию об эпистемологии точки зрения см. в: (Code, 1991; Anderson, 1995). Применительно к спорам о микроагрессии см.: (Freeman, Stewart, 2020).

114.(Wylie, 2012, p. 60). Уайли утверждает, что эпистемология точки зрения совместима с эмпиризмом; подробнее о таком способе эмпирического прочтения см.: (Bright, 2018).

115.(Narayan, 1988, p. 35–36).

116.См.: (Funder, 2003).

117.«Цветной» (colored) был предпочтительным термином в Америке еще в 1950-х гг., когда ему на смену пришел «негр» (Negro). Интересно (учитывая современное использование термина «темнокожий»), что этот последний термин, по-видимому, утратил популярность отчасти потому, что был недостаточно точным, и был расширен, чтобы включить в него людей азиатского происхождения. См.: (Smith, 1992).

Бесплатный фрагмент закончился.