Читать книгу: «Три года безусловно»

Предисловие

Истории о том способна ли любовь и принятие исцелить там, где грубость - единственная форма защиты

Три года - не срок жизни любви, это срок, когда уязвимость каждого из партнеров выходит наружу, обнажая реального человека со своим набором качеств и опыта, а не дорисованную до идеала картинку.

Это срок, в котором сложности взаимопонимания либо сплочают, приводят к еще большей близости, либо увеличивают дистанцию.

Срок, когда снижается чувствительность, живой интерес друг к другу, влечение, а на смену приходит борьба, нескончаемые обвинения, напряжение и тревоги, либо попытка не потерять друг друга и пройти через кризис вместе.

Способны ли мы отказаться от надуманного в адрес партнера и воспринять его настоящим? Способны ли не раствориться в восприятие и не потерять там самое себя? Доверять, но не кидаться на колючее ограждение болевых ослабленных зон партнера? Прощать, но не позволять повторных действий в свой адрес? Быть рядом, но не мешать идти свой путь сквозь сложности и преодоления?

Только истинная любовь способна на такое.

И когда она приходит случается волшебство.

I. Право Быть

Алексей в последнее время часто злился. Причиной гнева могла стать любая мелочь. Одинокая немытая ложка в раковине, высохшие разливы и брызги капель на зеркале в ванной, съезжающие за время сна простыни на кровати, - даже те, что на резинке.

Однако в последнее время этой мелочью все чаще становилась его супруга - невысокая тоненькая женщина сорок пять килограмм веса.

Всем своим существом она вызывала в нем бурю чувств, мыслей и эмоций, которую он тщательно сдерживал, искоса наблюдая за ней, и всякий раз отмечал какая же она все таки хрупкая у него, удивительно утонченная и хрупкая. Неизменно - за все эти годы. Он впервые увидел ее ранним летом и влюбился как мальчишка в это ее изящество. Хотя почему - как? Он и был на тот момент мальчишка. Тощим долговязым, суетливым и сбивчивым в речи. Он очень нервничал и смущался в редкие моменты их разговоров и глубоко переживал - сможет ли она когда-нибудь полюбить его? Он желал этого больше всего на свете.

Желаний своих нужно опасаться, как известно, - они имеют свойство сбываться. И через два года их неловких встреч, долгих молчаливых прогулок и нелепых свиданий Людмила стала его женой. Тоненькая миниатюрная почти как фарфоровая куколка Людмила. Он помнил до сих пор тот день, когда она дала согласие ему - долговязому далеко не первому красавцу и спортсмену из всех ее воздыхателей. Он был тогда на седьмом небе от счастья. Он оставался таким и до сих пор

Пока вдруг внутренняя дремавшая стихия ни оказывалась мощнее и бесконтрольная волна эмоций накрывала его с головой. В такие моменты Алексея с треском разрывало на крики, размашистые жесты и битье подручных материалов.

«Человек - это процесс, не объект», - часто думала Людмила, глядя на необратимые процессы и сумасбродные проявления ее супруга. И всякий раз ей становилось страшно.

Страх - естественная защитная реакция организма на угрозу, на опасности. Опасность в лице любимого человека - угроза в квадрате.

Страшно попасть под ее прямое воздействие. Еще страшнее узнать и понять, чем она вызвана.

Агрессия почти всегда рождается там, где психике слишком больно. Очень часто за истерикой скрывается тревога или бессилие, за замкнутостью - одиночество и страх. И нападает человек, как правило, на то, что по настоящему для него важно. Алексею было важно оставаться избранным, во что бы то ни стало и очень страшно оказаться на позиции второго. Хотя бы в чем-то.

Он жил в этой нескончаемой и упрямой гонке за первенство, отравляя себя и всех вокруг изнуряющими проверками на прочность, постоянным усилением давления и натужной борьбой, натужной внутренней борьбой с кем- то незримым, с кем-то невидимым, с кем-то, возможно уже и не существующим из глубокого прошлого, но до сих пор живущим внутри него, как напоминание, что он недостаточно хорош, чтобы его любили.

И все это его бесконтрольное поведение, вспышки гнева, агрессия, демонстрация своей силы - лишь для того, чтобы снова раз за разом доказывать, что у него есть это право - право Быть. Быть ценным. Быть любимым.

Он был любим Людмилой, но это чувство притупляется с годами, трансформируется, видоизменяется, нехватка же доказательств в Алексее сохранялась постоянно.

- Где ты была? Я звонил весь день!

- Говорила же, что к Тамарке поеду. Ей с переездом помочь нужно. С Аленкой посидеть, чтоб одну малышку не оставлять, пока она с вещами раскладывается. Со связью у нее там проблемы - в новостройке. Все твои звонки пришли уведомлением, как в зону доступа вышла. Чего ты выдумываешь, в самом деле?

Алексей зыркнул на нее с недоверием, затем рявкул прямо в лицо: - Твой ответ слишком точно сформулирован, чтобы быть искренним! И в знак укрепления позиции саданул кулаком в проем двери аккурат возле ее лица. Людмила зажмурилась и сжалась всем телом.

Крик - это признак истощенного ресурса, накопленного напряжение. усталости. Ребёнок кричит, когда ему плохо, когда дискомфортно или страшно. Перед ней сейчас стоял ребёнок - большой разъяренный ребёнок с глубокими болезненными глаза.

Когда ребёнок плачет, его утешают. Своим присутствием взрослый человек рядом дает понять, что он - не один, что он в безопасности. Но это - в нормальных семьях. В семье Людмилы такого не было. Ей отчаянно захотелось обнять его.

Она обняла. Но чуть позже. Когда запас горючих материалов в его системе угас, а причина возгорания иссякла. Огнём огня не потушить, - это известно. Он лишь усилится. В порыве гнева его огонь поглотил бы ее полностью, пустил бы в топку на расходник. И не потому что люто ненавидит - лишь потому что вышедший пожар из-под контроля не разбирает материал, сжигает все что на его пути. Единственный, пожалуй, вариант в таком раскладе спастись самой, помочь ему остыть - это уйти.

Людмила ушла из жизни Алексея полностью. Держа угрозу в зрительном контроле, ступая мягко в аварийный выход, она аккуратно притворила дверь. И там пропала. На безопасном расстоянии, куда не проникает гарь. Не с целью демонстрации обиды, не с целью дать понять, что он неправ и я в конвульсиях страдаю, но что б остыл, чтоб угли догорели, эмоции осели под пеной здравого рассудка. И усмирился нрав.

Вернулась она когда угли дотлели.

Нашла его в его же кабинете. Он сидел за столом ссутулившись за монитором и подпирал голову левой рукой. Во всей его позе читалась усталость, глубинная тотальная усталость - гнев выжигает силы, он будто ты иссушает изнутри.

Люда подошла к нему сзади, не скрывая своего присутствия, положила руки ему на плечи и зарылась носом в волосы на макушке. Он оставался неподвижным. Кто догорел дотла, гореть уже не может.

«Как мы похожи», - подумала она, а вслух проговорила: - Попробуем по-новому? Я рядом. Я с тобой. Я за тебя.

- Ты злишься на меня? - спросил он, поглаживая ее руку.

- Нет, - тихо ответила она, вынырнув из его волос. - У меня нет времени на подобные глупости. Его и так совсем немного здесь отмерено. Предпочитаю любить. Это приятнее. Хотя втащить с локтя хотелось, конечно, не скрою. Мужская истерика - зрелище удручающее.

Он не ответил, но ощутимо напрягся под моими руками, а внутренне будто съежился. Людмила снова зарылась носом в его волосы, затем наклонилась к нему, переплетая руки на его груди, и поцеловала в шею.

- Но самое удручающее во всем этом, - продолжила Людмила, немного понизив тон. - Эта твоя внутренняя тирания, с который ты подходишь ко всему, всем и к себе в частности. Без права на ошибку и глупость. Без права быть неправильным и непоследовательным. Без права творить без цели и любить без гарантий.

А оно у тебя было всегда. Изначальное. И абсолютно законное.

Право Быть. Просто Быть.

И совершенно неважно в какой семье ты появился, насколько родители тебя хотели, какие существовали в семье традиции и провалы, какие запреты и ограничения. Это все - не имеет значения.

Важно, что Твой проект Тебя в этом мире состоялся. Вот он какой вымахал - огромный, необъятный, непостижимый, - всегда смотрю и удивляюсь, - она провела по его плечам и снова сцепила руки на его груди. - И Он продолжает существовать. Продолжает меняться и развиваться. Как может. А может он «ого-го» сколько! И умеет столько же!

Так что, Будь! Будь, Любимый!

У тебя есть и на это право. Быть.

И у меня тоже.

II. Сила любви

"Что ж... вот, она - Гибель Помпеи", - подумал Павел и откинулся на спинку кресла, стоящего во главе стола переговоров. - "Наконец-то!"

Семь лет он шел на пути присоединения компании в мировой холдинг, семь долгих лет он отвоевывал первенство на рынке и доказывал лидерские позиции не только производственные, но и личностные. Он шел к этой цели всеми доступными способами.

«Жестокость - в пути, гуманность - на привале», - любил повторять он, разрабатывая тактику устранения конкурентов, и охотно применял ее в действиях. И улыбался при этом. Улыбкой-оскалом.

«Чем сложнее задача, тем приятнее успех», - аргументировал он такие моменты. «И о привалах здесь думать некогда».

Он не думал о них и сейчас. Когда зал совещания опустел, договора были подписаны, дела переданы, а совет единогласно принял его кандидатуру новой главой группы компаний, в состав которой он целился все эти семь лет.

«Странные люди: работают порознь, подыхают стадом», - ухмылялся он, рассматривая команду подчиненных, доставшихся ему от предыдущего владельца. Он не размышлял об их дальнейшей роли в компании, он знал, что отправит на скотобойню каждого и всем стадом одновременно. Вопрос был лишь когда и как. Но над этим он подумает позже. С особой изощренностью подхода. Когда отдохнет немного. Восстановит силы. Ничто так не способствует креативности и реализации идеи, как ощущение собственной силы. Только сила способна заставить слабого ощутить свою слабость, сильного сделать еще более сильным. А заставлять он умел.

От этих мыслей глаза Паши заблестели заговорчески и самодовольно. В предвкушение самой сложно работы - назначить заместителя, расформировать портфели, собрать кабинет и расписать планы на ближайшие месяцы.

В таком состояние он провел ночь.

Утренние сумерки настигли его все в том же кабинете. Там же его обнаружила и Елена. Он сидел в кресле напротив окна и рассматривал как на искусственно высаженных деревьях возятся птицы. Елена молча подошла к нему сзади и поднесла стакан воды. Он молча принял его, сделал глоток, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. На его тонких губах поселилась знакомая загадочная улыбка. Многие из его приближенных задавались вопросом - что значила эта улыбка? Смех самодовольства ? Гримаса тирана? Игра снисходительности?

Нет.

Никто не мог в точности расшифровать ее. Никто кроме него самого. Только он знал, когда и почему рождалась эта не зависящая от его воли улыбка. В минуты высшего успеха его захлестывала эта волна самоудовлетворения к человеку, кого он каждый день видел в зеркале. Он чувствовал себя не таким, каким представлялся партнерам, подчиненным, близкому кругу друзей и родственников. Никто из его окружения не знал, как и каким он чувствовал себя на самом деле. К слову, был ли такой человек, которому он смог бы осмелиться открыться? Навряд ли.

Таким себя знать он мог позволить только себе... Хлюпким детдомовским мальчуганом с прыщами на лбу. Голодным, затюканным, избитым с особой жестокостью более крепкими старшими, в рваном пиджаке и засаленных брюках. Страдающий от насмешек и отверженный, изъеденный стыдом, страхом и отвращением к миру. Кому как не ему сейчас - в эту минуту апогея собственного апофеоза, триумфа достигнутого успеха улыбаться? Кому? Конечно, Ему! Тому самому - уязвимому, очень слабому и отчаянно нуждающемуся в любви мальчугану, каким он по-прежнему оставался.

- Зачем пришла? - небрежно бросил он, возвращая стакан.

- За тобой, - спокойно ответила Елена. - Дома в постели без тебя холодно.

- Снова раздолбала климат-контроль? - прыснул он. - Говорил же тебе, - не трогай настройки. Отрегулировал специально в авто режиме, чтоб кнопочку нажала и - все! А ты даже с этим справиться не можешь?!

Лена смотрела на него неотрывно. Бессонница пустила глубокие тени по его волевому лицу. Низко посаженные глаза, россыпь глубоких морщин в уголках и на переносице, густые брови, тяжелый подбородок, тонкие поджатые губы...

Она знала каждую черту на этом лице, каждый изгиб его мимики. Она любила эти губы. Как же она их любила...

Изначально. С первого прикосновения.

Без иссушающего запроса: "Что я могу получить от тебя?"

Она была убеждена, отношения не могут быть прекрасными, если в них поселяется подобный вопрос. Он уничтожает настоящую близость. Он автоматически переводит отношения в сделку. А там, где нет человеческой близости - нет и уважения к партнеру: к его телу, уму, всему существу.

Елене нужна была близость. Паша близости боялся.

Павел демонстративно вздохнул и поднял на жену уставший взгляд. Они неотрывно смотрели в глаза друг другу. В глазах Паши мелькала насмешка и он, догадываясь, что жена замечает ее, не считал своим долгом скрывать снисходительное презрение. Елена почувствовала как на ее плечи опускается привычная тяжесть и, заползая под ворот, сдавливает горло. Она знала это ощущение. Слишком хорошо знала. Она долго жила с ним.

Все тринадцать лет их совместной жизни.

Она научилась распознавать это ощущение в самом зародыше и задавливать на корню. Так заявлял о себе гнев. Самый удушающий гнев - гнев бессилия. Когда хочется закричать, но сил нет. Да, и зачем? Зачем еще более выставлять себя на посмешище там, где изначальной позицией в твой адрес была издевка.

Паша часто душил ее такими издевками. Паша делал это из страха, из самообороны. Паша любил свою Елену, - она была прекрасна, но он очень боялся близости. Паша очень боялся проявлений своей любви как слабости.

- Вопросы погоды в доме - тема сложная... серьезные темы нужно обсуждать во время хорошей трапезы , - заговорила Елена, когда пауза превысила все допустимые нормы. - А ты, как смотрю, голоден. Очень голоден. И физически тоже.

- Здесь с тобой не спорить, - ответил Паша и посмотрел так, что в желудке Елены поселилось тянущее чувство холода.

- Вот, и славно, - ответила она, натягивая улыбку небрежности. - Спорить вообще не надо. Спор - категория неравенства. И одна из форм паразитизма. Кто из нас - паразит, известно нам обоим. О равенстве между нами - и речи быть не может. Так, что пойдем-ка лучше позавтракаем.

Паша усмехнулся, но не двинулся с места.

Он любил эту женщину прежде всего за ум. Слабый должен быть умнее сильного. Он должен уметь направить его силу на иную цель - на себя самого в идеале. Эмоции в таком деле - не лучший союзник, хотя и без эмоций не будет результата. Сильный не воспримет такого хода. Эмоции - основная пища провокатора.

Елена превосходно готовила и всегда знала, чем и когда кормить своего супруга. Сколько бы он не отгораживался цинизмом, не баррикадировался высокомерием и насмешками, - его страхи, неуверенность и растерянность того изувеченного в своей беспомощности мальчугана сочились через щели. Елена знала об этом. Вернее не знала, - чувствовала. По-женски. Женщина всегда чувствует то, что не видно. Особенно когда любит. Елена любила.

Она, пожалуй, единственная, кто знала причину той его загадочной улыбки. Разделяла ее с ним. И хранила эту тайну ото всех. Даже от него самого.

Не дожидаясь ответа, Елена присела на ручку кресла и запустила свои тонкие белые пальцы в волосы мужа.

- Ты снова не удержался и нагнул весь мир? - спросила она, рассматривая игру красок рассвета в окне.

Паша ничего не ответил, лишь одним рывком перетянул жену к себе на колени и, с силой прижав к себе, глубоко вдохнул запах ее волос. Она уткнулась ему в плечо и заулыбалась.

Когда ты слаб и умен - ты находишь способы обхода несогласия, применяешь иные рычаги воздействия и, обходя очевидные преграды, используешь новые возможности. Если же ты силен и умен, ты не станешь тратить время, а попросту заменишь такого партнера на того, кто умеет ценить свое и чужое время.

Елена была сильнее его. Морально сильнее, выносливее. Они оба это знали. Но она никогда не использовала свою силу, чтобы заменить партнера. Даже не пыталась. Даже в моменты слабости. Не из глупости и созависимости, как отметили бы современные оценщики.

Она любила. Просто любила. Безусловно. Ничего не требуя взамен. А когда тебе ничего не нужно взамен - тебя невозможно подцепить за зависимость. Попросту нечем. Ты останешься рядом просто потому что хочешь быть рядом. И любишь - просто потому что выбираешь любить.

В этом и есть безграничная сила любви.

Она сильнее любого страха.

III. Дар

В комнате было тихо. Свет с окна узкой полосой пробивался сквозь тяжелые задернутые шторы. Массивная деревянная кровать у стены. На стене - старый ковер с узорами, служивший некогда атрибутом домашнего тепла и уюта, а ныне - лишь отжившее ощущение затхлой старости. На низком квадратном столике - лампа под мягким абажуром с бахромой, лекарства и чашка. Вся обстановка вокруг давила болезнью. Затяжной хронической болезнью.

Больной дремал сидя, откинувшись на подушках. Рот его был чуть приоткрыт, лицо серое, нос мясистый, будто приплюснутый, глаза впалые и округлые. За последние месяцы он страшно исхудал: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого.

Виктор Евгеньевич болел уже давно. Он лечился у разных докторов, жаловался на слабость во всем теле, чугунный звон в ушах, непреодолимую тяжесть головы и усиленное сердцебиение. Врачи осматривали его, но ни болезни сердца, ни какой-либо иной явно выраженной патологии не находили.

В медицине известно, что безрезультатность лечения у некоторых больных обусловливается тем, что болезнь у них не является первоосновой. Это скорее следствие; главное же скрыто где-то позади болезни, где-то в глубине - гораздо глубже анатомических процессов тела.

Виктор Евгеньевич не страдал физическим недугом. У него болела душа. Давно болела. Несколько десятков лет. Притупленная боль, чувство вины и стыда монотонно изнашивали все его существо. Изо дня в день, из ночи в ночь. Особенно в ночь. Причиной тому была дочь. Белокурая курносая шестилетняя девочка, которую он с легкостью оставил вместе с ее матерью в угоду новым отношениям. Оставил насовсем, безвозвратно, без стремления хоть как-то остаться сопричастным к ее жизни. Он прекрасно понимал, что сделал и, с тем еще больше проваливался в новые прихоти, новые яркие эмоции и новые вожделения. Его болезнь проявилась как результат неравной борьбы с собственной подлостью, низменностью и малохольностью, против чего он протестовал всю жизнь, отмечая это в других людях.

Он всячески старался не замечать своей болезни, все больше думал о людях, которые окружают его, осуждал их за их слабости и с жаром произносил гневные слова протеста. Пока однажды вдруг не начал задыхается в душном помещении, шея его тогда напружилась, глаза выпучились, а тело, извиваясь, безвольно поползло на пол. Он непроизвольно схватился за голову и прижал к пылающему, багровому лицу свои широкие ладони. Ему казалось, что из глаз его сочится кровь, а весь мир, враждебный, неустойчивый, - дыбится, рвется из-под ног. Бредовое воображение его в тот момент лепило образы, - разные невероятные образы, одним из которых всегда являлась тоненькая фигурка с длинными белокурыми локонами, нежными голубыми глазами и курносым носом.