Читать книгу: «Портниха»

Глава 1 Та что не помнит утра

Ты носишь просторные свитера — обычно с чужого плеча — и перед ответом всегда выдерживаешь лишнюю секунду. В мастерской тебя зовут портнихой, хотя одежду ты почти не шьёшь. К тебе приносят вещи, треснувшие по швам вместе с их владельцами: пиджак, в котором пережили предательство; платье, всё ещё пахнущее больничным коридором; детское пальто, из кармана которого никак не выветрится страх. Ты находишь разрыв и стягиваешь его серебряной нитью. После этого человек может жить дальше.

За работу приходится расплачиваться памятью. Один стежок забирает имя, другой — лицо, третий — вкус утреннего кофе. Чужая боль остаётся при тебе, очищенная от имён и подробностей. Иногда кажется, что внутри уже не осталось ничего твоего, зато для всей боли мира ещё найдётся место.

Так продолжается двадцать лет. Пока однажды не приходит время распороть единственный шов, к которому ты боялась прикоснуться, — свой. Впервые работа будет состоять не в том, чтобы зашить и забыть. Придётся вспомнить.

***

Стук не сразу выдёргивает тебя из сна. Поначалу кажется, будто кто-то возится в стене: три глухих удара, тишина, ещё два.

Ты садишься на матрасе и ждёшь. Ритм повторяется. Не дверь — окно. Обычно в дверь стучат кулаком, костяшками, иногда ногой. Такой ритм означает, что разрыв не терпит до утра.

Электронные часы показывают 5:47. Вспомнить, когда легла, не получается. На столе остался короткий обрезок вчерашней нити; хозяин пиджака ушёл вместе с вещью. Ни имени, ни лица. Только знакомая тяжесть под рёбрами: человек боялся суббот, а теперь не будет. Страх достался тебе.

Пол обжигает ступни холодом. Шов спит на газетах, подложив хвост под нос. Ты смотришь на него и в который раз пытаешься вспомнить, кто придумал это имя. Кот? Ты сама? Бесполезно.

На столе, между распоротым пиджаком и катушками, лежит конверт. Вечером его точно не было. Печать на грубой бумаге изображает петлю, которую забыли закончить.

Сургуч ломается не с первого раза. Из конверта ничего не выпадает. Зато прямо возле пальцев звучит голос девочки:

— Мама, я ничего не боюсь. Просто я устала быть сильной.

Фразу ты не узнаёшь. Тело — узнаёт: сводит плечи, перехватывает дыхание. Игла подпрыгивает на столе и зависает остриём к полу.

За окном кто-то есть. Сперва в мутном стекле различается только светлое пятно, слишком высокое для человеческого роста. Ты вытираешь запотевший круг рукавом. На той стороне проступают тонкие трещины, губы и спокойная улыбка, обращённая к конверту.

Имя вспоминается сразу. Странно: имена обычно исчезают первыми.

— Забвение.

Женщина поднимает ладонь. На стекле под её пальцами разбегаются линии. Сначала они похожи на выкройку, затем появляются названия станций. Возле «Детства» наливается красная точка.

— Нет, — говоришь ты. — Туда я не поеду.

На газетах шуршит Шов.

— Пешком пойдёшь.

До этой минуты ты считала его обычным котом. Теперь он зевает, вытягивает передние лапы и спрашивает:

— Кофе ставить?

— Я его не пью.

— Откуда знаешь?

Ответа нет. Шов прыгает на стол и нюхает конверт.

— Заказ пах бы чужой болью. А здесь только твоя.

— Она пришла забрать меня?

Кот косится на женщину за стеклом.

— Если бы хотела забрать, не стала бы стучать. Она открыла дорогу. Решать тебе.

Красная точка пульсирует в такт чему-то под грудной костью.

— Куда ведёт дорога?

— В место, которое ты вычеркнула.

Игла всё ещё висит над столом. Стоит взять её — и привычная работа кончится. Чужие швы видны сразу; собственные годами прячутся под кожей.

Ты протягиваешь руку. Игла падает в ладонь — холодная, тяжёлая.

— Включай чайник, Шов. Сегодня попробую кофе.

Кот вздыхает.

— Там будет больно.

— Знаю.

Фарфоровая женщина за окном кивает и растворяется. На стекле остаётся капля дождя. От неё пахнет мятой и горелым сахаром.

Глава 2 Маленькая девочка

Из мастерской ты выходишь в 6:03.

Сразу за порогом начинается тоннель. Старый кирпич под босыми ногами едва заметно пульсирует — то под пяткой, то под пальцами, будто в кладке ворочается огромное спящее животное. Этого хода здесь никогда не было, однако Шов уже устроился у тебя на плече, словно каждый день путешествует этой дорогой.

— Не смотри наверх, — советует он. — Там висят неудачные швы. Иногда они падают.

Конечно, ты поднимаешь голову.

Под сводом колышутся сотни серебряных нитей, похожих на праздничные гирлянды. На каждой завязан узелок. Ты узнаёшь свою работу — боли, которые годами прятала в чужую одежду. Теперь швы вывернуты наружу, и из узлов медленно капает густая янтарная жидкость. Время собирается на полу лужами.

Ты пытаешься обойти лужи, но одна растекается под ногой и тебя затягивает в неё.

***

Кухня. Тебе семь лет. Манная каша в тарелке остыла и затянулась плёнкой. Напротив сидит мать. Лица не разобрать, словно фотографию долго держали под водой, зато руки видны отчётливо. Пальцы побелели на ручке вилки.

— Не голодна? — спрашивает мать. В голосе уже слышится раздражение.

Ты пытаешься ответить и чувствуешь во рту нити. Шершавые волокна опутали язык и горло. Вместо слов с губ сыплется серебряная пыль. Мать то ли не замечает, то ли не хочет замечать.

— Опять молчишь. Ты всегда молчишь рядом со мной. Знаешь, как мне от этого больно?

Я не молчу, думаешь ты. Я зашита.

Нити нагреваются, начинают плавиться.

— Хватит, — произносишь ты своим взрослым голосом.

Лужа взрывается янтарными брызгами. Тоннель возвращается рывком; ты падаешь на колени и долго не можешь вдохнуть. На языке всё ещё горечь расплавленного серебра.

Шов сидит на плече и смотрит не на тебя, а на стену.

— Мне было семь, — говоришь ты.

Шов поводит ухом.

— Значит, не всё пропало.

Горечь во рту понемногу слабеет. Остаётся ощущение, будто язык ободрали наждаком. Ты помнишь вилку в материнской руке, холодную кашу и собственное решение: если не открыть рот, ссоры не будет. Нить появилась уже потом.

На стене тем временем проступают рёбра. Не рисунок — скорее тень того, что находится под свитером. В середине грудной клетки чернеет пустое место.

Ладонь сама прижимается к нему. Кожи под пальцами будто нет. Есть грубые стежки, узлы и один особенно короткий конец нити, за который страшно потянуть.

— Двенадцать, — произносишь ты.

На миг возвращаются чемодан у двери и запах сирени. Потом всё снова закрывает темнота.

— В тот вечер я вырезала страх.