Читать книгу: «Освободитель. Том первый»

Пролог

Семинар начался в десять, и к половине двенадцатого Александр Маркович Воскресенский уже успел один раз рассердиться на аудиторию, дважды порадоваться и один раз поймать самого себя на ошибке. Последнее случалось не каждый день и потому ценилось особенно. На доске ещё оставалась схема, нарисованная им минут двадцать назад: падение доверия к институтам, затем политическое отчуждение, затем радикализация. Схема выглядела аккуратно, стрелки шли в одну сторону, и именно поэтому она начала раздражать его ещё до того, как студентка у окна подняла руку.

– А почему вы считаете, что падение доверия вызывает радикализацию, а не наоборот? – спросила она.

Воскресенский уже открыл рот, чтобы ответить, и остановился. Вопрос был лучше, чем ему сначала показалось.

– Потому что я сейчас нарисовал стрелку, – сказал он.

Несколько человек засмеялись.

– Это, конечно, сильное доказательство, но попробуем найти ещё одно.

Он прошёлся вдоль стола, вернулся к доске и посмотрел на собственную схему как на чужую.

– Что ещё может одновременно снижать доверие и увеличивать радикализацию?

Аудитория ожила. Кто-то предложил экономический кризис, кто-то потерю статуса, кто-то изменение структуры медиа. Марина, та самая студентка у окна, сказала, что политически активные люди вообще могут раньше начать замечать недостатки институтов, поэтому направление причинности окажется обратным. Воскресенский кивнул, взял губку и стёр стрелку.

– Вот здесь я вам сейчас наврал.

– То есть вы тоже попались? – спросил кто-то.

– Конечно. Докторская степень не выдаётся вместе с иммунитетом к когнитивным искажениям. Было бы очень удобно, но ВАК почему-то жадничает.

Ему нравились такие минуты. Не потому, что преподаватель великодушно позволял студентам его поправить, и не потому, что из признания ошибки можно было сделать красивый педагогический жест. Ему действительно становилось приятно, когда модель ломалась в руках. Ошибка означала, что несколько минут назад он понимал предмет хуже, чем сейчас, а это почти всегда хорошая новость. В молодости он любил выигрывать споры сильнее. С возрастом удовольствие сместилось: если собеседник находил серьёзный изъян, разговор становился интереснее. Победа часто завершала мысль, хорошее возражение открывало следующую дверь.

Поэтому оставшиеся двадцать минут семинара они провели, разбирая уже не радикализацию, а способы различить причинные механизмы. Марина предложила панельные данные, парень с первого ряда спросил, что делать с самоотбором, а когда кто-то начал уверенно рассуждать о «русской национальной привычке не доверять государству», Воскресенский попросил сначала объяснить, как именно измеряется национальная привычка и где лежит контрольная группа.

– Не произносите фамилий, Марина, – добавил он, когда она слишком выразительно улыбнулась.

– Я хочу спокойно дожить до конца семестра.

После занятия его ждал заведующий кафедрой. Это было понятно по двум сообщениям в телефоне и по тому, что секретарь, обычно говорившая с ним из соседней комнаты, вышла в коридор лично. Воскресенский сложил ноутбук, сунул в сумку пачку студенческих работ и поднялся. Колено отозвалось привычной тупой болью.

В последние годы тело всё чаще требовало учитывать себя в расписании, что Александр Маркович считал дурно организованной системой управления. Врач говорил о ходьбе, гимнастике и весе; Воскресенский признавал аргументы убедительными, покупал удобные кроссовки и затем с высокой дисциплиной не находил времени на гимнастику. Жена сказала бы, что физиология не уважает его занятость. Она вообще обладала неприятной способностью формулировать очевидное именно тогда, когда очевидное хотелось отложить.

Сергей Леонидович ждал в кабинете один. На столе стояли две чашки, но кофе в них давно остыл. Он не предложил сесть, потому что Александр и без предложения сел в кресло напротив. Несколько секунд оба смотрели друг на друга. Они знали друг друга больше двадцати лет, достаточно долго, чтобы не тратить время на обязательное выражение удивления.

– Контракт не продлевают, – сказал заведующий.

– Понятно. С какого числа?

Сергей Леонидович поморщился.

– Формально с конца месяца. Но занятия лучше прекратить сейчас.

– Кому лучше?

– Саша.

– Я не придираюсь к словам. Кому именно лучше?

Тот отвёл взгляд к окну.

– Университету.

Воскресенский кивнул.

– Университет не может оказаться в положении. В положение его ставят люди своими решениями. Кто решил?

Ответа он почти не ожидал и действительно не получил. Вместо него прозвучало привычное: сверху просили не обострять, ситуация неприятная, после последних публикаций и статуса иностранного агента всё стало сложнее, никто лично не хочет устраивать скандал. Александр слушал без раздражения, пока Сергей не сказал:

– Я ничего не могу сделать.

Тогда он поднял глаза.

– Нет. Можешь. Можешь уволиться, публично возразить, отказаться подписывать распоряжение. Просто цена каждого варианта для тебя неприемлема. Это нормально. Но это называется «не выбираю», а не «не могу».

Сергей Леонидович устало усмехнулся.

– Ты невыносим.

– Мне это уже говорили люди, чьему мнению я доверял гораздо больше.

Они всё-таки выпили холодный кофе. Воскресенский попросил разрешить ему самому сообщить студентам, что курса больше не будет, и получил отказ: любое его объяснение, по словам заведующего, превратят в политическое заявление.

– Это не моя проблема.

– Это станет моей.

Александр уже приготовил резкость, но остановился. В чужой трусости легко находить моральный изъян, когда риск оплачивает другой человек. Сергей имел жену, ипотеку, дочь в университете, и публичный жест стоил ему совсем не того, что шестидесятилетнему вдовцу, чья академическая карьера уже почти закончилась.

– Хорошо, – сказал Воскресенский.

– Не буду устраивать тебе героическую биографию без согласия.

Перед уходом Сергей задержал его у двери и добавил тише:

– Сегодня звонили из какого-то отдела. Спрашивали, дома ли ты обычно вечером.

– Очень содержательно.

– Саша, я серьёзно.

– Я тоже. Назвались?

– Нет.

– Тогда данных пока мало.

– Ты когда-нибудь перестанешь разговаривать как на семинаре?

Воскресенский подумал.

– Вероятно, при выраженном когнитивном снижении.

На улице моросило. Он зашёл в магазин у дома, купил хлеб, молоко и лимоны. Лимоны не были нужны, но рука потянулась сама: дома на холодильнике уже семь лет висела маленькая записка, которую он никак не выбрасывал. «Купи лимоны. И проверь выборку, герой». Бумага выцвела, магнит с университетской конференции облупился.

Жена оставила эту записку в один из обычных дней, когда была ещё здорова настолько, что никто не считал дни особенными. После её смерти Александр сначала не трогал вещи из суеверной нежности, потом большая часть быта постепенно изменилась, а записка осталась. Не алтарь и не ежедневная рана. Просто предмет, который давно перестал требовать решения. В прихожей на стуле лежал шарф. Он машинально подумал её голосом: «Шкаф в сорока сантиметрах». «Знаю»

Марина позвонила, когда он разогревал вчерашний суп. Она говорила быстро, с тем виноватым напряжением, которое у студентов появляется перед фразой «я, наверное, задаю глупый вопрос». Вопрос был не глупый. В курсовой у неё получалось, что политическое недоверие сильнее связано с готовностью к протесту среди мужчин младше тридцати пяти, и она уже почти придумала объяснение, когда заметила, что панельная выборка в этой группе гораздо хуже удерживается между волнами.

– То есть я вижу эффект, потому что у меня вываливаются другие?

– Возможно. Сначала посмотри, кто именно вываливается. Потом решим, существует ли эффект.

Марина замолчала, затем сказала:

– Вас правда уволили?

Воскресенский налил суп в тарелку.

– Не продлили контракт. В наших краях это считается более изящной формой.

– Это же полный пиздец.

– Как научное описание недостаточно операционализировано, но направление мысли поддерживаю.

Она спросила о петиции. Однокурсники уже собирали подписи, кто-то предлагал написать открытое письмо. Александр не стал говорить, что бесполезно.

– Если считаешь публичную позицию правильной, подпиши. Только не подменяй выбор фантазией, будто одна подпись вернёт мне кафедру. И не говори себе «если все промолчат». Ты отвечаешь за свою подпись и за свой риск. У меня риск сейчас дешевле, чем у вас: мне шестьдесят, детей нет, карьера стала заметно проще. Это разные условия задачи.

– Вы умеете ужасно поддерживать.

– Я не поддерживаю. Я отвечаю на вопрос.

После разговора он сел за статью. Рабочее название было тяжеловесным и честным: «Информационная деградация в персонализированных политических системах». В третьем разделе ему особенно нравилась одна гипотеза: по мере концентрации власти у ближайшего круга руководителя растёт стимул фильтровать плохие новости, что затем усиливает ошибки политики. Красиво. Слишком красиво.

Он перечитал таблицу, проверил код и обнаружил, что часть зависимости почти исчезает после другого способа кодирования кризисных периодов. Несколько минут смотрел на экран с раздражением, потом почувствовал знакомое удовольствие. Жена в таких случаях говорила: «Умный мальчик. Теперь найди вторую ошибку»

Когда они оба ещё работали в университете, она однажды уничтожила ему почти готовую статью за вечер.

– Ты опять придумал население, – сказала она, не отрываясь от таблицы.

– Я ничего не придумал.

– У тебя миграция считается остаточным методом, а потом ты используешь получившуюся оценку как независимую переменную.

– Потому что других данных нет.

– Отсутствие хороших данных не превращает плохие в хорошие.

– Спасибо, капитан очевидность.

– Не хамите специалисту, Александр Маркович.

– Вы сами хамите автору.

– Автор заслужил.

Он тогда ушёл ставить чай, вернулся через десять минут и признал:

– Ненавижу тебя.

Она даже не подняла головы. «Знаю».

– Там хуже, чем ты сказала.

– Тем более любишь.

Он действительно любил. Теперь воспоминание вызвало обычную тихую грусть, не ту острую боль первых месяцев. Александр закрыл таблицу, исправил абзац и подумал, что третий раздел всё равно пока слабее второго.

Сообщение с неизвестного номера пришло около восьми: «Просим находиться по месту регистрации. Сотрудники прибудут в течение часа». Больше ничего. Воскресенского раздражала не угроза, а манера, в которой приказ маскировался под просьбу. Он переслал сообщение адвокату Илье и позвонил. Тот выругался, спросил, есть ли дома лекарства, документы и заряженный телефон, велел ничего не подписывать без него и обещал быть на связи. Александр нашёл тонометр. Давление было 168 на 102. Он посидел пять минут, измерил снова и получил 176. «Плохие данные, проверяем методику»

Страх существовал вполне физиологически: сухость во рту, холод в пальцах, ускоренный пульс. Саму перспективу насилия он по-прежнему понимал плохо. Не то чтобы считал людей неспособными на жестокость; профессионально он мог перечислить функции насилия, от принуждения до демонстрации статуса. Непонятной оставалась награда. Если человек уже подчинён, зачем унижать его дополнительно? Если можно добиться цели без боли, зачем боль? Воскресенский знал ответы из литературы и наблюдений, но внутренне они всегда казались описанием чужой операционной системы.

Звонок прозвучал в 20:22. Александр посмотрел на экран телефона, где Илья как раз писал короткую инструкцию, и пошёл в прихожую. На третьем шаге что-то изменилось. Не боль. Пространство вдруг стало чуть наклонным, левая нога запоздала, а кисть, которой он хотел опереться о стену, не попала туда, куда была направлена. Он успел подумать: «Инсульт». Затем попытался сказать вслух «сейчас»

Он опустился на пол почти без удара. Сознание оставалось ясным, что раздражало сильнее всего: голова прекрасно понимала происходящее и не могла заставить тело выполнить простейшую команду. Левая половина существовала где-то отдельно. Александр попытался дотянуться правой рукой до телефона, промахнулся, попробовал снова. За дверью уже говорили громче. Потом раздался металлический звук. Первой абсурдной мыслью было, что люди, пришедшие его задерживать, теперь обязаны будут вызвать скорую. Система неожиданно поменяла задачу.

Страх начал отступать вместе с ощущениями. Пришла сонливость, затем странная лёгкость. Мысли прыгали, но одна почему-то вернулась к старому разговору с женой о преемственности. Он тогда долго объяснял ей модель персонализированной системы, в которой слишком многое зависит от ответа на вопрос «кто придёт после первого лица». Она дослушала и сказала:

– Ты опять задаёшь вопрос на уровень ниже.

– Какой выше?

– Не кто будет после Николая. Почему от ответа вообще должно зависеть столько всего?

Он тогда раздражённо спорил, что это разные уровни анализа. Сейчас имя всплыло само: Николай. Николай Павлович. Потом Александр. Александр Николаевич. История сложила знакомую пару, и Воскресенский почти успел усмехнуться: какая интересная параллель вырисовывается. Следующей ясной мысли уже не было.

Часть первая

Глава 1

18 октября 1830 года

Сегодня мне было гораздо лучше. Доктор сказал Маман, что опасность, кажется, миновала, если я буду лежать смирно и слушаться. Маман почти всё утро была возле меня. Она очень бледна и всё берёт меня за руку, будто хочет удостовериться, что я действительно проснулся. Я почти ничего не помню о последних днях. Иногда мне кажется, что я помню свет от свечей, дождь и чей-то голос, но потом уже не уверен, было ли это вправду.

Папа пришёл после обеда. Он велел мне не торопиться вставать и сказал, что с нас довольно подвигов. Он шутил, но выглядел усталым. Карл Карлович говорит, что вчера я ещё почти всё время спал, а сегодня уже могу разговаривать и потому надо благодарить Бога и доктора и не мешать им обоим своим упрямством.

Василий Андреевич заходил вечером и рассказал, что Мэри дважды просилась ко мне, но её не пустили. Я сказал ему, что это несправедливо, потому что мне скучно, а Мэри, наверное, ещё скучнее ждать. Он обещал поговорить с доктором.

Я быстро устаю. Всё кажется знакомым, хотя многое я не могу вспомнить как следует. Наверное, после болезни это пройдёт.

Первым вернулся холод. Что-то мокрое лежало на лбу, потом исчезло, и на несколько секунд мне стало легче, но почти сразу ткань вернулась, перевёрнутая другой стороной, холодная и тяжёлая. Я чувствовал её очень отчётливо. Менее отчётливо существовало всё остальное: тупая боль за глазами, пересохшее горло, неприятный вкус во рту и слабость, от которой даже попытка пошевелиться казалась чрезмерной тратой сил. Последнее воспоминание относилось к совершенно другому месту. Я сидел на полу собственной квартиры, прислонившись к столу, и с некоторым профессиональным отстранением наблюдал, как одна половина тела перестаёт выполнять распоряжения. В дверь стучали. Потом дверь, кажется, открыли. Кто-то говорил со мной слишком громко и слишком просто, как говорят с человеком, про которого уже поняли, что обычную речь он не воспринимает. Дальше память распадалась: лицо, потолок, движение света, раздражение оттого, что я не успел исправить ошибку в статье. Мне казалось, что я тогда понял, что умираю, но теперь это воспоминание уже не выглядело особенно убедительным. Люди при инсульте понимают множество вещей неправильно. Наверное, я не умер. Это было самым простым объяснением, а потому начать следовало с него.

Я лежал неподвижно и слушал. Где-то рядом тихо звякнуло стекло. Женщина сказала несколько слов, мужчина ответил. Я не сразу заметил, что разговор идёт по-французски, потому что понимал его без перевода. Это было странно. В прежней жизни я читал по-французски медленно и с помощью словаря, а говорил только тогда, когда альтернативой было остаться голодным или потеряться. Сейчас незнакомая женщина сказала, что вода снова слишком тёплая, и мысль вошла в сознание непосредственно, без привычного промежуточного преобразования слов в русский. Я решил пока не делать из этого ничего. При поражении мозга возможны довольно причудливые эффекты. Я не невролог и не имел даже приблизительного представления о том, что именно способен выдать повреждённый мозг в пограничном состоянии. Возможно, мне снится. Возможно, я в коме. Возможно, это постинсультный бред. В сравнении с остальными объяснениями эти три выглядели почти консервативно.

Я попробовал открыть глаза. Свет оказался слабым, но голова немедленно отозвалась болью, и я снова зажмурился. Следующую попытку предпринял осторожнее. Сначала увидел только высокий потолок и край тяжёлой занавеси, потом женщину, сидевшую рядом с постелью. Она заметила движение и тихо спросила по-французски:

– Саша?

Голос был низковатым, мягким, сейчас заметно сорванным усталостью. Я посмотрел на её лицо и на несколько секунд забыл о необходимости что-либо проверять. Я её знал. Не мог назвать, не мог вспомнить, где видел, не мог извлечь из памяти ни одного разговора, но знал совершенно определённо: если она чуть наклонит голову влево, выбьется светлая прядь возле уха; руки у неё почти всегда прохладные; когда она старается не плакать, сначала меняется рот, а уже потом глаза. Прядь действительно выбилась. От этого мне стало страшно. Женщина придвинулась ближе и взяла мою руку, и я только теперь заметил, что рука маленькая. Её пальцы почти полностью охватывали мою кисть, тонкую, детскую, с прозрачной кожей над синими жилками.

Я смотрел на неё, не понимая, что именно должен чувствовать, и вдруг почувствовал. Не логически, не через узнавание, вообще без участия мысли. Сильнейшее облегчение, доверие, нежность. Мне хотелось, чтобы она не уходила.

– Маман, – сказал я.

Слово вышло само. Женщина закрыла глаза и прижала мою руку к губам.

– Слава Богу.

Я услышал собственный голос уже после того, как произнёс слово. Голос был детский: болезненно хриплый, слабый, но высокий настолько, что ошибки быть не могло. Я попытался поднять свободную руку и посмотрел на неё. Тоже детская. Не исхудавшая старческая, не искажённая восприятием из-за инсульта, а нормальная рука ребёнка. В животе стало холодно.

– Не надо, мой дорогой. Лежи, – сказала женщина.

Рядом появился мужчина, которого я прежде только слышал. Он коснулся моего запястья, потом лба, спросил, больно ли смотреть на свет. Я ответил, что больно. Говорить было трудно, но не потому, что я не мог подобрать французские слова. Они приходили сами.

Я попросил пить. Мне поднесли стакан. Вода была тёплая, с металлическим привкусом, и я сделал всего несколько глотков. Они ощущались слишком подробно: холоднее на губах, теплее в горле, неприятное сокращение пустого желудка. Я отметил это почти автоматически, потом сам же отверг как доказательство. Во сне бывают вкус и боль. В галлюцинации, надо полагать, тоже. Мужчина сказал женщине:

– Довольно, ваше величество. Его высочество ещё очень слаб.

Она кивнула. «Ваше величество». «Его высочество». Вот это уже было занятно. Я не удивился в том смысле, в каком люди удивляются неожиданной новости. Просто добавил два новых элемента к картине, которая пока не складывалась ни во что приемлемое. Я спросил, как долго болен. Мужчина ответил, что сегодня восьмой день, последние трое суток были особенно тяжёлыми, но теперь всё гораздо лучше. Женщина снова сжала мою руку.

– Ты нас очень напугал, Саша.

Я попытался вспомнить восемь дней и не смог. Где-то на самой границе памяти существовали жар, свет, голоса. Неясно было, являются ли они остатками чужого опыта или мозг сейчас услужливо создаёт подходящее прошлое. Когда я признался, что почти ничего не помню, на лице женщины появился испуг, но врач отнёсся к этому спокойно: после такой горячки, сказал он, память вполне может путаться и сейчас не следует её тревожить. Я не спорил. Это было удобно и одновременно, возможно, правдой.

Она продолжала гладить меня по волосам. Я закрыл глаза и стал прислушиваться к ощущениям: маленькая голова на большой подушке, лёгкое тело, которому простыня казалась тяжелее привычного, совершенно другое расстояние от плеча до кисти. Я попробовал коснуться собственного лица и нащупал щёку, подбородок, нос. Лицо тоже было маленьким. Почему-то именно нос сделал происходящее особенно неприятным. До сих пор всё можно было назвать картиной, сном, набором ощущений, но пальцы ощупывали чужое лицо изнутри этого чужого лица. Я не помнил, как уснул.

Во второй раз я пришёл в себя уже в темноте. Та же комната встретила меня настолько точно, что я некоторое время просто смотрел на складку балдахина, которую успел заметить днём. Она никуда не делась. В кресле у постели сидел мужчина в военном мундире и читал при слабом свете. Сон с продолжением был возможен, конечно. Я не знал ни одного закона, запрещающего сну иметь продолжение, и всё происходящее вообще находилось в области, где мои представления о вероятности стоили немного. Мужчина заметил, что я проснулся, и отложил книгу.

– Ваше высочество, как вы себя чувствуете?

Я посмотрел на него. Лицо вызвало то же странное ощущение, что лицо женщины утром: знакомое не через воспоминание, а через более глубокую систему распознавания. Имя пришло почти сразу.

– Карл Карлович?

В его лице появилось настоящее удовольствие.

– Наконец-то. Да, это я.

Я знал, что могу ему доверять. Откуда взялось это знание, было уже гораздо интереснее.

Я спросил, давно ли он здесь. Мердер улыбнулся:

– Сегодня с вечера. А вообще, боюсь, ваше высочество, от меня вы так легко не отделались. Почти каждый день последние годы.

Фраза вызвала короткое движение памяти: мужчина на лошади, запах кожи, громкий голос на открытом воздухе, ощущение досады из-за какого-то замечания. Всё исчезло так быстро, что я не успел рассмотреть. Карл Карлович. Фамилия вертелась рядом.

– Мердер, – сказал я скорее себе.

– Кто же ещё?

И тогда внутри что-то сдвинулось. Карл Карлович Мердер. Я когда-то читал про воспитание будущего Александра Второго. Был Жуковский. Был военный воспитатель Мердер. Наследник престола. Николай Первый. Я остановил себя. Это мог быть бред именно потому, что все детали происходили из знаний, которые у меня действительно были. Мозг легко мог достать несколько фамилий и построить из них сцену.

Я спросил дату. Мердер назвал восемнадцатое октября тысяча восемьсот тридцатого года. Несколько секунд я молчал, а он, видимо решив, что разговор утомил меня, предложил воду. Я отпил и продолжил думать. Если всё вокруг соответствует заявленной реальности, на престоле Николай Первый, его старшему сыну Александру Николаевичу двенадцать лет, Мердер действительно состоит при нём воспитателем, а женщина, которую я автоматически назвал Маман, должна быть Александрой Фёдоровной. Слишком много совпадений для случайности и совершенно нормальный набор деталей для исторического бреда человека с моей памятью. Я попытался найти у гипотезы слабое место. Самый очевидный путь состоял в том, чтобы столкнуться с информацией, которой я раньше не знал. Если всё построено из моей памяти, окружающий мир должен выдать себя на неизвестных деталях. Мысль выглядела убедительно ровно до тех пор, пока я не вспомнил собственные сны. Во сне мозг совершенно спокойно создаёт книги, разговоры, города и факты, которых человек никогда не видел. Получение новой информации внутри субъективной реальности ещё ничего не доказывает. Можно проверять постоянство текста, повторяемость событий, независимые свидетельства, но если сам наблюдатель и источник возможной ошибки находятся в одной голове, эксперимент получается довольно скверный.

Разговор с Мердером неожиданно дал другую зацепку. Я спросил о Мэри, и имя мгновенно вызвало отклик, вовсе не похожий на историческое знание: девочка, сестра, любимая и временами невыносимая, быстрая речь, склонность требовать объяснений. Мердер рассказал, что великая княжна уже дважды пыталась прорваться ко мне и сердилась на доктора, на него, немного на государыню и, вероятно, на устройство мира вообще. Я улыбнулся раньше, чем успел осознать почему.

– Значит, всё как всегда.

Он кивнул, совершенно не заметив в моих словах ничего необычного. А я заметил. «Как всегда»

Следующее утро началось не с философии, а с крайне прозаической необходимости встать. Слуги подошли помочь, и я впервые почувствовал собственный рост целиком. Пол оказался ближе, чем должен, ступни маленькие, колени худые, ночная рубашка непривычно длинная. Когда я попытался сделать первый шаг привычной взрослой длины, тело качнулось, и старший слуга удержал меня под локоть.

– Осторожнее, ваше высочество.

– Вижу.

Это было унизительно и одновременно любопытно. Через несколько шагов движение начало исправляться само, будто нервная система вспомнила раньше сознания, какой длины здесь должен быть шаг и как переносить вес. Ещё неприятнее оказалось привычное для больного ребёнка обслуживание. Я попытался отказаться:

– Я сам.

Слуга совершенно спокойно заметил, что я ещё слишком слаб, и в этом не было ни малейшей попытки лишить меня достоинства. Для него происходило обычное. Шестидесятилетняя привычка к автономии просто столкнулась с двенадцатилетней жизнью, где никто не считал помощь чем-то особенным. Я позволил сделать необходимое, внутренне раздражаясь больше на положение, чем на людей.

После умывания рядом оказалось зеркало. Я сразу отвёл взгляд и лишь через несколько секунд понял почему. Руки я уже видел, детский голос слышал, но лицо оставалось последней частью прежней схемы себя, которую происходящее ещё не отняло. Избегать зеркала было глупо. Я посмотрел. На меня смотрел болезненно бледный мальчик лет двенадцати, со светлыми спутанными волосами, тонким лицом и большими глазами. Взрослые портреты Александра Второго я знал гораздо лучше детских, но соответствие было достаточно ясным. Я поднял бровь, мальчик поднял бровь. Провёл пальцами по щеке и почувствовал странное узнавание мимики: лицо было чужим для памяти Александра Марковича и совершенно естественным для мышц, которыми я управлял. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. «Ну здравствуй, Саша»

В тот день Маман пришла утром. По-французски она спросила, правда ли, что я уже вставал, и я ответил, что немного. Она потрогала лоб, удовлетворилась температурой и рассказала о детях. Мэри посылает рисунок, Ольга просила передать поцелуй, маленькая Александра плакала, когда ей сказали, что я болен, а Костя, которому едва исполнилось три, несколько раз спрашивал у няни, почему Саша всё ещё не приходит. Имена наполнялись ощущениями раньше воспоминаний. На имени Марии появлялось тёплое ожидание разговора, на имени Ольги мягкая заботливость, на имени малыша Константина что-то почти покровительственное. Я спросил, приходил ли Папа, когда мне было совсем плохо. Маман перестала улыбаться.

– Каждый день.

– Я его видел?

– Иногда. Думаю, не узнавал. Один раз так крепко схватил его за руку, что он потом всем показывал следы и говорил, что это хороший признак.

Образ Николая Первого, гордо демонстрирующего отпечатки пальцев больного сына, не помещался в привычную историческую рамку. Я спросил, придёт ли он сегодня.

– После доклада, если ты не уснёшь раньше.

Николая я услышал раньше, чем увидел. Тяжёлые быстрые шаги в соседней комнате вызвали мгновенное телесное напряжение, но не страх. Я ещё успел удивиться этому знанию, когда дверь открылась. Он был именно таким и совсем не таким, как на портретах: высокий, прямой, в мундире, с узнаваемым профилем, но живое лицо оказалось намного подвижнее. На изображениях Николай Павлович представлял власть, порядок и императорскую функцию. В дверях он оставался государем, а увидев меня, за два шага сделался отцом.

– Ну что, Саша?

Он говорил по-русски. Я машинально попробовал приподняться, и Николай сразу поднял ладонь.

– Лежи. Не вздумай изображать передо мной здорового.

Я послушался. Он сел у постели, несколько секунд рассматривал меня, потом сказал:

– Лучше.

Я ответил, что доктор тоже так считает.

– Доктор иногда говорит разумные вещи. Особенно когда его слушаются.

– Это намёк?

– Это приказ.

Я улыбнулся, и именно тогда всё окончательно стало сложнее: я знал эту улыбку в ответ, интонацию разговора, собственную готовность чуть-чуть спорить, но не переходить границу.

Николай положил ладонь мне на голову, медленно провёл по волосам и на мгновение закрыл глаза. Меня накрыло совершенно необъяснимым спокойствием. Если бы я находился в состоянии исследовательского интереса, можно было бы долго рассуждать об эмоциональной памяти, но в тот момент мне просто захотелось плакать, и я с некоторым раздражением подавил желание.

– Маман говорит, ты уже пристаёшь ко всем с вопросами, – сказал он.

Я ответил, что почти ничего не помню о последних днях.

– И хорошо. Нечего там помнить.

– Мне сказали, я всех напугал.

– Это правда.

Под глазами у него были тёмные тени. Я спросил:

– Тебя тоже?

Николай посмотрел почти удивлённо.

– Конечно.

Ответ был настолько простым, что мне стало неловко за сам вопрос.

– Я почему-то думал...

– Что?

Я не мог сказать, что Николай Первый из учебника не должен бояться смерти ребёнка.

– Не знаю.

Он хмыкнул и поправил край одеяла.

– Вот и не думай пока слишком много. У тебя для этого будет достаточно времени.

Совет оказался хорошим. Он рассказал, что занятия отменены, что Мердеру велено не подпускать ко мне книги, пока доктор не разрешит, и что Мэри уже пыталась убедить фрейлину пропустить её в комнату. Потом неожиданно замолчал и посмотрел серьёзнее.