Читать книгу: «Мультипликатор»

Глава 1

Цилиндр «дышал» — так это называл про себя Илья, хотя прекрасно понимал, что дышать он не может: ни лёгких, ни ритма, ни физики, объясняющей звук. Просто ночью, когда институт затихал и переставали гудеть центрифуги за стеной, откуда-то из-под металла шёл низкий, едва уловимый гул — на пределе слышимости, такой, что его легче было почувствовать зубами, чем ушами.

Три года назад Илья не искал ничего подобного. Он выехал в район Подкаменной Тунгуски по совершенно скучному гранту — изучать, как после серии лесных пожаров и стремительного оттаивания вечной мерзлоты меняется состав почвы в зоне давнего взрыва 1908 года. Официальная версия того взрыва — метеорит, комета, что-то космическое и безобидно объяснимое — устраивала всех уже больше века. Мало кто помнил, что в двадцатых годах в те же места дважды выезжала засекреченная экспедиция, которая привезла из тайги не только образцы грунта: часть найденного тогда классифицировали как обломки неустановленного происхождения, часть — как нефункциональный хлам, годный только для архива, и почти всё это со временем действительно осело в архивах, забытое даже теми, кто его туда положил. Один предмет так и остался в земле — глубже, чем добрались лопаты двадцатых годов, — пока эрозия, пожары и оттаявшая мерзлота не обнажили породу ровно там, где Илья копал свои скучные почвенные шурфы.

Он привёз находку в институт как курьёз, почти не надеясь, что она вообще что-то собой представляет: гладкий тёмный цилиндр размером с предплечье, из материала, который не брал ни один спектрометр в лаборатории. Первые полгода цилиндр простоял без всякого дела на давно не используемой микроволновке в углу лаборатории. Ей досталась роль полки: на ней скопились контейнеры с реактивами, треснувший штатив и пыльная стопка старых методичек, которые никто не решался выбросить. Цилиндр просто добавился к этому натюрморту, ничем не отличаясь от остального хлама, — Илье было жалко его выбрасывать, но и заняться им всерьёз тогда было некогда.

Тем более что было тогда, три года назад, ещё одно, куда более важное дело — Полина, которой в тот год исполнилось восемь, иногда забегала к нему на работу после школы, пока Люба задерживалась на совещаниях, и в один из таких дней, порывшись в рюкзаке, обнаружила там забытый бутерброд и потребовала его разогреть.

— Пап, у тебя тут вообще есть микроволновка?

— Есть, только она давно не микроволновка, а шкаф, — сказал Илья, не отрываясь от отчёта, но потом всё же встал и принялся расчищать завал на её крышке: сдвинул методички, переставил контейнеры, снял тот самый цилиндр — тогда ещё просто «странная штука с Тунгуски» — и поставил его рядом с микроволновкой, чтобы не мешал.

— Давай ещё чаёк сделаю? А то будешь своё бутерброд хомячить в сухомятку. У меня есть Фортунелла - Гена привёз из Китая.

— Фортунелла? А он на что похож?

— Не знаю. Особый вкус. Немного кисло-сладкий. Тайваньцы добавляют его в чай. Хорошо помогает при ангине.

Бутерброд разогрелся за тридцать секунд, но Полина, вместо того чтобы бежать доедать его за соседний стол, застыла на месте.

— Пап. А твой странный цилиндр должен светиться? Ты его починил?

Цилиндр, стоявший на полу в опасной близости к работающей микроволновке, слабо, но отчётливо мерцал изнутри синеватым светом — там, где раньше не было ничего, кроме глухой, безжизненной черноты материала. Илья обернулся в тот момент, когда таймер микроволновки уже издал звук.

— Да не может быть, — сказал он, присаживаясь рядом. — Он три года никак не реагирует.

— А теперь реагирует. — Полина, ничуть не смутившись авторитетом отца, забрала бутерброд обратно и решительно сунула его в микроволновку ещё на десять секунд — не потому что бутерброд остыл, а из чистого исследовательского азарта, который она явно унаследовала не от матери. — Смотри, пап.

Свечение при повторном включении стало заметно ярче.

— Вот это да! — воскликнул Илья, ещё не до конца понимая, что именно у него на глазах только что произошло.

— Ну, микроволновка же работает. А он рядом с ней всегда так и стоял, просто как хлам. А теперь светится. — Она произнесла это с интонацией человека, для которого причинно-следственная связь очевидна настолько, что не требует дальнейших пояснений.

В этот момент по коридору лаборатории шла Люба, и по тому, как решительно она держала сумку на плече, было видно: пришла не забрать дочь по дороге, а сказать что-то, для чего специально выкроила время в рабочий день.

— Пап, кстати, ты говорил, что починил мои наушники и они лежат где-то у тебя в кладовке. Я могу их уже забрать?

Илья полез в кладовку. В этот момент Люба вошла в лабораторию.

— Илья, — сказала она, остановившись в дверях, — я ухожу.

Илья, зацепившись рукавом за полку, выпалил в ответ, не думая:

— Погоди, не уходи, я тебя сейчас провожу.

— Ты не понял, — сказала Люба, и голос её впервые за весь разговор дрогнул. — Я от тебя ухожу.

В этот момент в кладовке с грохотом обрушилась стопка старых коробок, которые Илья задел локтем, и весь конец фразы потонул в этом грохоте — он расслышал только своё имя, но смысл, тот единственный смысл, ради которого Люба вообще пришла в институт в разгар рабочего дня, прошёл мимо него.

Люба ждала ответа несколько секунд. Не дождавшись — ни возражения, ни удивления, ничего, кроме шороха в кладовке, — она молча кивнула сама себе, будто это молчание было красноречивее любых слов, взяла Полину за руку и вышла.

— Ну вот, — сказал Илья, появляясь из кладовки с наушниками на голове, торжествующий и совершенно ни о чём не подозревающий, — нашёл!

Комната была уже пуста. Он хмыкнул, пожал плечами, решив, что Люба, как обычно, не дождалась и увела дочь домой сама, — и, поскольку за окном уже темнело, а цилиндр на микроволновке всё ещё слабо мерцал в полумраке лаборатории, требуя немедленного внимания, эта мысль не задержалась в его голове дольше нескольких секунд.

На улице, уже у машины, Полина спросила:

— Мам, а я тоже развожусь с папой?

Люба посмотрела на дочь сверху вниз, и что-то в её лице на мгновение смягчилось — ровно настолько, чтобы ответ прозвучал не резче, чем следовало.

— Знаешь, взрослые иногда ссорятся. Но я не из тех мам, которые запрещают дочери видеться с отцом. Ты будешь видеться с ним, когда захочешь, доченька. Просто мне сейчас нужна пауза.

Они тогда не знали, что пауза, как это часто бывает с паузами, которые один из двоих не заметил вовремя, растянется на три года.

Той же ночью, оставшись в лаборатории один, Илья, так и не сумевший до конца осмыслить пустоту, повисшую в квартире, где он теперь бывал всё реже, с головой ушёл в то немногое, что оставалось безусловно понятным и подконтрольным ему в этот вечер, — в цилиндр. Он поставил его обратно на микроволновку и включил её вхолостую, без всякой еды внутри. Свечение вспыхнуло снова — теперь уже явно, стабильно, безошибочно. Он попробовал СВЧ-генератор из соседней лаборатории, направил луч прямо на цилиндр — свечение усилилось ещё больше, и на боковой грани корпуса, там, где раньше не было ничего, кроме гладкой поверхности, отчётливо проступили три крохотные точки, похожие на светодиоды под слоем тёмного материала. При слабом излучении загоралась одна. При более мощном — вторая. Когда Илья, рискуя спалить проводку всей лаборатории, вывел мощность генератора на максимум, вспыхнула и третья.

Оставалась только одна загадка, и разгадала её, как ни странно, снова Полина — двумя неделями позже. Она снова пришла к Илье на работу. Снова пила чай с Фортунеллой и достала из него косточку.

— Пап, а если её посадить, вырастет?

— В наших широтах — вряд ли, — честно сказал Илья, вертя косточку в пальцах. — Для этого дерева нужен совсем другой климат, другая почва, другая влажность. Оно даже не прорастёт, я думаю.

— А давай проверим, — сказала Полина тоном, не терпящим возражений, и Илья, не найдя аргументов против детского упрямства, выделил ей цветочный горшок, немного земли из институтской теплицы — и, за неимением свободного подоконника, поставил горшок на ту же самую многострадальную микроволновку, где по-прежнему обитал цилиндр.

Через три недели, когда о косточке уже почти забыли, из земли неожиданно проклюнулся тонкий, неправдоподобно бодрый росток — там, где, по всем законам ботаники, вообще ничего не должно было взойти. Илья, увидев это, не сразу понял, что чувствует не столько отцовскую гордость за упрямство дочери, сколько что-то куда более тревожное: росток стоял в считаных сантиметрах от цилиндра, который к тому моменту он уже привык считать просто источником непонятного, но безобидного свечения.

Он не был бы учёным, если бы не размотал эту цепочку до конца. Следующие несколько лет превратились в череду вечеров, проведённых за экспериментами, о которых он не рассказывал даже Гене, — сначала на образцах ткани из морга, которые ему привозила давняя подруга — Ольга, с которой они знакомы ещё со студенческих времён. Потом на культурах клеток, потом на подопытных мышах, которых он выхаживал тайком в дальнем углу лаборатории. Постепенно вырисовывалась картина: цилиндр реагировал не просто на излучение как таковое, а именно на живую материю, помещённую в поле его действия, — и чем точнее удавалось управлять мощностью и частотой этого поля, тем яснее становилось, что перед ним не диковинный сувенир с Тунгуски, а прибор, спроектированный для чего-то куда более конкретного, чем случайное свечение на лабораторной микроволновке.