Читать книгу: «Море Забытых Вещей»

Глава

Андрей Добрый

МОРЕ ЗАБЫТЫХ ВЕЩЕЙ

сказочная повесть

из цикла «Приключения Веселундии»

От автора

Дорогой читатель!

Если ты уже бывал в Веселундии — в городе, где дома построены из мороженого, а фонтаны иногда брызгаются лимонадом, — то знаешь: здесь возможно всё. Кроме скуки.

Эта повесть — особенная. Она началась не с праздника и не с изобретения Гизмо (хотя и без этого не обошлось). Она началась со старой станции, которую давно собирались снести. С мокрых мостовых, ржавых труб и одной очень неудачной попытки починить то, что чинить не следовало.

А ещё — с моря.

Того самого, которое всегда было рядом, но о котором никто толком не задумывался. Оно плескалось у порта, отражало огни, уносило бумажные кораблики. И, как выяснилось, хранило под толщей воды целый мир, о котором не знал никто. Мир забытых вещей, потерянных носков, недописанных писем, списанных аттракционов и песен, которые так и не допели.

Я написал эту историю для тех, кто хоть раз терял что-нибудь важное. Для тех, кто искал пропавший носок и находил его через полгода за батареей. Для тех, кто хранит в кармане камешек с моря и не помнит, зачем он ему.

Не бойся, если поначалу будет немного странно. Так и должно быть. Веселундия всегда была городом, где странное — это просто ещё не разгаданное.

Устраивайся поудобнее. Возьми с собой плед, фонарик и, если есть, кусок яблочного пирога. Мы отправляемся вниз, под воду, где старые вещи не умирают — они становятся чем-то другим.

И помни: море ничего не забывает.

Но это не значит, что его нужно бояться.

ГЛАВА 1

Станцию давно собирались снести

Старый портовый район Веселундии встречает скрипом кранов и звоном цепей о причальные тумбы. А ещё блёклыми потёками белил на боках старых бочек — их когда-то подновляли каждую весну, а потом перестали. Здесь дома стоят криво — их ставили ещё в те времена, когда никто не пользовался уровнем. Улицы узкие, мостовые вымощены плитами, которые помнят карусельные колёса. Теперь плиты поросли мхом, из щелей торчат ржавые пружины, а местами асфальт вздулся буграми — снизу что-то мерно дышало.

Небо висело низко, серое и тяжёлое. Ветер тянул с моря и трепал вывески так, что они скрипели на разные голоса. Чайки сидели на крышах и не кричали. Им, видно, тоже надоела эта погода.

Гизмо шла быстро. Когда внутри крутилась идея, она не умела ходить медленно. Её очки с разноцветными линзами превращали серое небо в мозаику из синих и зелёных пятен. За спиной болтался рюкзак, из которого торчали провода, а с пояса свешивался молоток, который она уже дважды теряла. Вчера он оказался в кармане Джо-Джо. Как — она не помнила.

— Ты уверена, что это здесь? — спросил Джо-Джо, перепрыгивая через лужу. В луже плавала резиновая утка без клюва. Утку, похоже, бросили здесь нарочно — для напоминания, что не всё в этом мире удаётся.

— Третья станция, — ответила Гизмо, не оборачиваясь. — Глубинная Перераспределительная. На картах она отмечена как заброшенная, но я смотрела старые схемы. Там есть насосы. И трубы. И механизм, который никто не трогал сто лет.

— И поэтому мы идём туда?

— Именно поэтому. Если его не трогали сто лет, он сохранился.

— А если он должен был сломаться?

— Механизмы ломаются от неправильного использования, — сказала Гизмо. — А если его не использовали, он просто ждал.

— Как человек в тёмной комнате.

— Нет. Человек в тёмной комнате сойдёт с ума. А механизм будет просто стоять.

Джо-Джо хотел сказать, что это не одно и то же, но передумал. Спорить с Гизмо, когда она говорила про механизмы, было бесполезно. Она становилась похожа на заведённый будильник — не остановится, пока не прозвенит.

Они прошли мимо старого склада. На двери висела табличка: «Вход воспрещён. Здесь живут воспоминания о съеденных пирожных». Джо-Джо помнил эту табличку с детства. Внутри, на щелястом полу, до сих пор белела рассыпанная сахарная пудра — там, где сто лет назад её просыпали, готовя пирожные, и она так и осталась лежать, не сметённая ветром.

— Городские власти собираются снести станцию на следующей неделе, — сказала Гизмо. — Я слышала в мэрии. Говорят, она не работает и только занимает место.

— А ты считаешь иначе?

— Я считаю, что если что-то не работает, это ещё не значит, что оно сломано. Может, оно просто не включено.

Они свернули за угол, и ветер ударил им в лица — холодный, с мелкими брызгами. Море было где-то за домами, но его не было видно: портовые склады стояли стеной, облупившейся и ржавой.

Станция появилась в самом конце тупиковой улицы — почти зарытая в землю. Когда-то это было высокое здание с колоннами и большими окнами. Теперь окна забили досками, колонны покрылись зелёным налётом, а крыша просела так, что напоминала улыбку великана, который устал.

Гизмо остановилась, посмотрела на здание, потом на свои схемы.

— Она выглядит старше, чем я думала.

— Она выглядит старше, чем город, — сказал Джо-Джо.

Главный вход был заварен. Но Гизмо знала обходной путь. Она обошла здание сбоку, туда, где когда-то была служебная дверь. Доски, которыми её забили, кто-то выломал, и теперь в темноте угадывался спуск по ржавой лестнице. Края дыры были влажными и холодными на ощупь.

Гизмо достала фонарик. Старый, с треснутым стеклом, но работающий. Нажала кнопку. Луч выхватил из мрака ступени, покрытые слоем сухой грязи. На перилах висела паутина. В ней блестели мелкие капли, похожие на ртуть.

— Я пойду первой, — сказала Гизмо.

— Ты всегда идёшь первой.

— Потому что я не боюсь.

— Ты вообще ничего не боишься.

— Неправда. Я боюсь, что мои изобретения не сработают. Но под землёй у меня нет изобретений. Значит, бояться нечего.

Она ступила на первую ступеньку. Лестница скрипнула, но выдержала. Гизмо пошла вниз. Джо-Джо за ней, стараясь не наступать на облупившуюся краску — под ней металл был скользким.

Лестница кончилась коридором. Стены его были покрыты трубами разного диаметра. Некоторые из них оказались тёплыми. Гизмо провела рукой по одной, нахмурилась, провела по другой. Тёплые трубы в заброшенной станции означали, что где-то в глубине что-то работало. Или работало недавно.

— Слышишь? — сказал Джо-Джо.

Гизмо прислушалась. Где-то далеко, за несколькими поворотами, раздавался звук. Ритмичный. Не вода. Слишком ровный для воды.

— Слышу, — ответила Гизмо. — Дренажная система, наверное.

— Или не дренажная.

Они пошли дальше. Коридор свернул, потом ещё раз, и стены расступились. Они оказались в огромном зале. Потолок терялся в темноте. В центре стояла конструкция из металла, стекла и меди — трубы, шестерни, рычаги, циферблаты. Всё это было покрыто патиной, но не выглядело разрушенным. Скорее спящим.

Над конструкцией висела табличка. Гизмо подошла, прочитала вслух:

— «Граница Оседания».

Джо-Джо подошёл ближе. Зал был не просто большой — слишком большой для обычной насосной станции. И воздух здесь был влажным, но не затхлым, а свежим — его без конца ворошили сквозняками. Где-то капала вода. Капли падали с одинаковым интервалом. Слишком одинаковым.

— Интересно, — сказала Гизмо. — Этот механизм не работает. Смотри, здесь разрыв в цепи. Тут порван трос. А этот клапан забит.

Она полезла в рюкзак. Джо-Джо отошёл к стене и провёл пальцем по одной из труб. Она была тёплой. Прямо здесь, в зале. Он хотел сказать об этом Гизмо, но она уже была занята — плоскогубцами, проволокой, отвёрткой. Она что-то бормотала про небрежность прошлых поколений.

Джо-Джо огляделся. На стене висела схема. Он присмотрелся — маршруты, нарисованные на ней, не совпадали с тем, что они видели. Некоторые линии уходили за пределы станции. Далеко за пределы. Под море.

Он хотел показать схему Гизмо, но она уже закончила. Вытерла лоб, отступила на шаг.

— Теперь должно заработать.

— А что именно?

— Понятия не имею. Но это же интересно.

Она нажала рычаг. Тот не поддавался. Она нажала сильнее. Рычаг пошёл вниз со скрипом, и где-то под полом что-то щёлкнуло. Потом ещё раз. Потом гул — низкий, тягучий, как у зверя, который просыпается после долгого сна.

Зал задрожал. Со стен посыпалась ржавчина. Вода, капавшая до этого ровно, закапала быстрее. Из труб, уходящих в пол, раздался долгий металлический вздох.

И море ответило.

Сначала стало тихо. Так тихо, что Джо-Джо слышал собственное дыхание. Потом тишина стала плотной, как вода. Потом она стала голосом. Не словами. Ощущением. Где-то там, под толщей земли и воды, что-то огромное сдвинулось с места, повернулось и посмотрело наверх.

Гизмо замерла. Её руки дрожали, но она не отводила взгляда от механизма. Потом медленно повернулась к Джо-Джо.

— Кажется, — сказала она, — это был не регулятор давления.

Джо-Джо стоял у края зала, там, где пол обрывался в темноту. Он посмотрел вниз. Там блестела вода. Она поднималась. Не быстро, но заметно. И в этой воде, в её отражении, он увидел не своё лицо. Оно было старше. И на нём были веснушки, которых у него никогда не было.

Он отшатнулся.

— Гизмо, — сказал он тихо. — Там вода. И она поднимается.

— Я вижу.

— И ещё. Моё отражение. Оно не моё.

Гизмо подошла, посмотрела вниз. Вода блестела. Отражение Джо-Джо уже исчезло, но она успела заметить что-то странное.

— Нам, наверное, стоит уйти, — сказал Джо-Джо.

— Да, — ответила Гизмо. — Но сначала я посмотрю, что там.

Она нагнулась. В этот момент из глубины донеслась мелодия. Очень старая, очень грустная. Она звучала так, точно её играли на инструменте, которого никто не видел сотню лет.

Гизмо выпрямилась и посмотрела на Джо-Джо.

Они ничего не сказали друг другу. Но оба знали: море их узнало.

ГЛАВА 2

Утро неправильных вещей

Когда рано утром почтальон Мятлик вышел из дома, он первым заметил рыбу в водосточной трубе напротив. Не настоящую — механическую, из жести и проволоки, с одним стеклянным глазом. Она шевелила плавниками, тонкими, как лезвия, и смотрела на него без всякого выражения.

— Ну и погода, — сказал Мятлик и пошёл дальше, переложив сумку с письмами из одной руки в другую.

Он не стал никому сообщать. В Веселундии, если ты будешь сообщать о каждой странной рыбе, у тебя не останется времени разносить почту. Мятлик уже видел однажды, как из этого же водостока вылезла гирлянда светящихся медуз — их потом собирали сачками и раздавали детям. Так что рыба его не удивила.

Но через час механических рыб заметили в трёх районах. Они сидели в лужах, плавали в фонтанах, и одна даже забралась на дерево, хотя для рыбы это было странно даже в Веселундии. Водопроводчик, которого вызвали к дому на улице Конфетных Фонтанов, долго смотрел на неё, потом покачал головой:

— Это не моя работа.

И ушёл, оставив рыбу на ветке. Рыба осталась висеть и тихо поскрипывала, когда ветер шевелил её плавники.

Но никто не паниковал. Прохожие просто обходили рыб стороной и говорили:

— Это у Гизмо опять что-то сломалось.

Гизмо ещё спала. Она вернулась со станции поздно, с мокрыми волосами и странным выражением лица — отстранённым, словно она всё ещё была там, внизу, рядом с тем механизмом. Она не стала переодеваться, упала на кровать и провалилась в сон. Но спала беспокойно: ей снились трубы, уходящие в бесконечность, и голос, который повторял её имя.

Джо-Джо тоже не спалось. Он лежал в кровати и слушал. В комнате было тихо, но внутри него продолжал звучать тот самый голос — низкий, металлический. Он не был громким. Он был как гул проводов, которые никогда не выключаются. Джо-Джо зажал уши. Голос стал отчётливее. Тогда он понял: источник не снаружи. Голос шёл из памяти — из той части, что никогда не спит.

Он перевернулся на живот, потом на спину, потом сел. В окно светило утро, но оно выглядело неправильным — слишком бледным, будто солнце разбавили водой. На подоконнике лежал мокрый лист. Джо-Джо не приносил его. Он взял лист в руки — тот был тёплым, точно его только что вынули из воды.

— Это сон, — сказал он вслух.

Но это был не сон.

Джо-Джо встал, умылся, долго смотрел на своё отражение в зеркале. Оно было обычным — без чужих веснушек, без странных морщин. Только усталое лицо мальчика, который плохо спал. Он надел кепку и вышел на улицу.

И сразу увидел её. Билетную кассу.

Она стояла на Радужной площади прямо перед фонтаном. Деревянная, облупившаяся, с медной табличкой: «Цирк летающих блинов. Вход строго после дождя». Джо-Джо помнил эту кассу. Она исчезла лет пять назад, когда цирк переехал, а потом и вовсе закрылся. И вот она снова здесь.

Изнутри доносился механический голос:

— Билеты продаются. Билеты продаются. У нас есть места в первом ряду. С видом на сцену и на облака.

Джо-Джо хотел подойти, но его окликнули.

— Видишь? — сказал Гном Ворчун, подходя сбоку. Он нёс сумку с инструментами, которая тяжело била по ноге. — Тоже заметил?

— Она пропала пять лет назад, — ответил Джо-Джо.

— Я знаю. — Ворчун остановился и посмотрел на кассу с выражением, которое трудно было прочитать. — Я думал, её сломали.

— Видно, нет.

Касса продолжала повторять про билеты. Голос звучал устало, так, точно повторял одно и то же уже сто лет, а билетов никто никогда не покупал.

— Гизмо где? — спросил Ворчун.

— Наверное, ещё спит.

— Надо её найти.

Но прежде чем они успели двинуться с места, Ворчун услышал голос. Не из кассы. Сверху.

— Ворчун! — сказал уличный фонарь.

Ворчун медленно поднял голову. Фонарь стоял на углу, как и всегда — старый, с треснутым стеклом, облезлой краской. Но сегодня в его голосе слышалось узнавание.

— Ворчун, — повторил фонарь. — Ты опять не выключил свет в мастерской.

Ворчун замер. Сумка перестала бить по ноге — он даже не заметил, как поставил её на землю.

— Я… — начал он.

— Вечно ты забываешь, — продолжал фонарь. Скрип его голоса был похож на несмазанные петли, но в нём слышалась странная нежность. — Сто лет прошло, а ты всё такой же. Последний раз ты оставил лампу гореть на три дня. Три дня, Ворчун! Мы тогда едва не перегрелись. Я до сих пор помню тот треск — когда лопнула вторая лампочка.

Ворчун молчал. Он не помнил. Или помнил, но не хотел признаваться. Он только смотрел на фонарь и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное — не страх, а удивление от того, что фонарь, который он видел тысячи раз, вдруг заговорил с ним как старый знакомый.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил он наконец.

Фонарь помигал. Стекло его потускнело, свет стал тусклее.

— Ты сам меня поставил, — сказал фонарь тише. — В тот год, когда строили эту улицу. Ты был ещё молодой. И у тебя были руки, которые умели делать всё.

Фонарь замолчал. Стекло погасло окончательно, и он снова стал просто фонарём — старым, облупившимся, молчаливым.

Ворчун стоял неподвижно. Джо-Джо подошёл ближе.

— Ты в порядке? — спросил он.

Ворчун не ответил. Он поднял сумку и медленно пошёл в сторону порта. Джо-Джо пошёл за ним.

— Куда ты? — спросил он.

— К Гизмо, — ответил Ворчун. — Нужно понять, что она вчера запустила.

Гизмо уже не спала. Она проснулась раньше всех — оттого, что где-то рядом тихо плескалась вода. Подушка была мокрой насквозь, будто всю ночь у самого её уха дышало море. На подоконнике лежал мокрый лист — точно такой же, как у Джо-Джо. Она взяла его, повертела в руках и быстро оделась.

Когда она вышла на улицу, то увидела не просто отдельные странности — она увидела систему. Механическая рыба в фонтане, билетная касса на площади, исчезнувшая вывеска старой кондитерской, которая вдруг вернулась на своё место. Всё это не было случайным. Всё это шло снизу. Из станции.

— Это оттуда, — сказала она вслух. — Но что именно?

Она не знала. И это раздражало её больше, чем сами аномалии. Гизмо привыкла понимать механизмы. А здесь был механизм, который она запустила, но не знала, что он делает.

Она побежала к станции. Сапоги шлёпали по мокрым камням, волосы развевались. Она почти не замечала прохожих — только бежала, пока не оказалась у входа.

Там уже стояли Джо-Джо и Ворчун.

— Ты тоже слышишь? — спросил Джо-Джо.

— Я вижу, — ответила Гизмо. — Что здесь происходит?

Ворчун мрачно кивнул в сторону затопленного тоннеля.

— Вот это, — сказал он.

Из тоннеля медленно выезжал вагон. Старый, зелёный, с облупившейся краской. На бортах висели выцветшие плакаты: «Веселундия — город, который смеётся даже под водой», «Экскурсия в глубину — увидь то, что никогда не видел». Колёса мягко шуршали по ржавым рельсам. Внутри горел тёплый жёлтый свет.

Вагон остановился. Дверь открылась сама.

Изнутри донёсся голос — вежливый, механический, с лёгким потрескиванием:

— Глубинный Экскурсионный Вагон №2 прибыл для обслуживания пассажиров. Просим занять места. Экскурсия начнётся через минуту.

Никто не двинулся.

— Мы не должны туда идти, — сказал Ворчун.

— Должны, — ответила Гизмо. — Я его запустила. Я должна понять, что это.

Джо-Джо смотрел на вагон. В его окнах, в отражениях, он снова увидел то лицо — старше, с веснушками, которых у него никогда не было. Оно смотрело на него изнутри, и на губах его была странная, немного печальная улыбка.

— Джо-Джо? — Гизмо коснулась его плеча.

Он моргнул. Отражение исчезло.

— Я видел его, — сказал он. — Опять.

Гизмо открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут из-за угла выскочили хохи. Несколько — Грымзя впереди, за ней Казюля и Плюх. Они несли какую-то странную штуку — старый билетный автомат, который, видимо, тоже всплыл из Изнанки.

— Хохи тут! — закричала Грымзя. — Атакуем-сс-с!

И они, не раздумывая, влетели в открытую дверь вагона.

Дверь начала медленно закрываться.

— Они уедут! — крикнул Джо-Джо.

— Тогда мы тоже, — сказала Гизмо и шагнула вперёд.

Джо-Джо посмотрел на Ворчуна. Тот стоял, сжимая сумку.

— Если я не пойду, — сказал Ворчун, — я никогда не узнаю, почему тот фонарь меня помнит.

Он шагнул следом.

Джо-Джо остался один. Вагон уже почти закрылся. Он видел внутри свет, слышал возню хохи и голос Гизмо, которая что-то кричала автомату.

Он шагнул в вагон за мгновение до того, как дверь закрылась с мягким металлическим щелчком.

Вагон дрогнул и начал медленно погружаться в тоннель. За окнами стало темнеть.

И море внутри Джо-Джо снова заговорило.

ГЛАВА 3

Экскурсия для пассажиров, которых нет

Вагон закрылся.

Сделал он это не торопясь, с достоинством старого трамвая, который последний раз возил кого-то ещё до того, как в Веселундии появились первые самодвижущиеся повозки. Створки сошлись с мягким щелчком. Обивка под пальцами оказалась влажной и продавленной, будто на ней только вчера кто-то сидел.

Гизмо первая пришла в себя. Она вывернулась из-под лапы Грымзи, поднялась на ноги и поправила очки. Линзы в них крутнулись — все шесть одновременно, потом вразнобой. Свет внутри горел ровно, но казался густым. Гизмо потянулась к окну и отдёрнула руку: стекло тёплое.

— Отлично, — сказала она. — Едем.

— Куда едем? — спросил Джо-Джо.

— Вниз.

— Это я понял. А зачем?

Гизмо не ответила. Она уже стояла на четвереньках возле двери и вела пальцем по шву между панелями.

Грымзя тем временем заняла сразу два сиденья. Она лежала на спине, задрав лапки, и рассматривала потолок с таким видом, будто вагон принадлежал ей с момента постройки. Казюля сидела у окна и быстро-быстро чесала бок. Шушуня прижалась к тени под скамейкой и что-то шептала. Бульк пытался открыть окно. Плюх тихо сидел в углу и держал в лапах чей-то носок. Судя по тому, что носок был рыжим, он принадлежал Джо-Джо.

Джо-Джо хотел возмутиться, но не успел. Сверху раздался голос.

— Уважаемые пассажиры.

Все замерли, кроме Булька. Бульк продолжал возиться с окном.

— Уважаемые пассажиры, — повторил голос из решётки под потолком. Он был ровный, почти ласковый, с интонацией старого служащего, который говорит: «Вы, конечно, всё перепутали, но я подожду». — Добро пожаловать на Глубинную экскурсионную линию номер два.

— А билеты? — спросил Бульк. — Без билетов не поеду. Я честный хох.

— Прошу прощения за задержку, — продолжал голос, не заметив вопроса. — Состав ожидал пассажиров. Вы — пассажиры. Состав больше не ждёт.

Ворчун постучал посохом по решётке.

— Кто говорит?

— Автоматический экскурсовод линии номер два. Модель «Маяк-07», корпус латунный, срок службы — шестьдесят лет. Срок истёк сорок два года назад, но я не придал этому значения. Вас слишком мало, чтобы прерывать маршрут.

— Сорок два года? — переспросила Гизмо.

— Плюс-минус один день. Я не считал високосные. В глубокой части это неважно.

— А что вы возили? — спросил Джо-Джо.

— Пассажиров, которых нет.

— Но мы есть.

— Это спорный вопрос. Док ещё не вынес заключения. А пока — прошу предъявить посадочные талоны или их отсутствие. Второй вариант предпочтительнее.

Гизмо вытащила из-за уха маленькую медную заглушку и помахала ею над головой.

— Подойдёт.

— Принято. Проезд без талона оплачивается внимательностью. Прошу пассажиров занять места. Или не занимать. Но тогда держитесь за что-нибудь надёжное.

— А если не надёжное? — спросил Бульк.

— Тогда держитесь за Гизмо.

Гизмо вскинулась:

— Почему за меня?

— Потому что вы единственная, кто уже держится. За панель над дверью. Левой рукой. Правой не надо — там трещина.

Гизмо отпустила панель.

— Поздно, — сообщил экскурсовод. — Трещина уже не трещина. Поехали.

Вагон дёрнулся.

Он не тронулся плавно, как следовало бы старинному составу. Он вздохнул всем корпусом и поехал вниз. Стены тоннеля сомкнулись за окнами. Свет ламп стал рваным: на пол падают жёлтые пятна, на потолке — синие. Пол наклонился.

Казюля съехала со своего места и врезалась в Грымзю. Грымзя зашипела. Шушуня, наоборот, осталась на месте — она зацепилась когтями за край скамейки и теперь висела вниз головой, делая вид, что так и задумано. Бульк наконец перестал возиться с окном и с достоинством упал.

Ворчун прижал посох к груди и забормотал старую дорожную молитву. Пол вагона загудел, и на секунду стало жарко, как возле печи.

Джо-Джо сидел у окна. За стеклом было уже не темно — чернота сгустилась до глубокой синевы, и в ней плыли редкие огни. Они появлялись по одному. Зелёная лампочка, обросшая пузырьками воздуха. Красный фонарь на ржавом крюке. Целый ряд светящихся трубок, уходящих вбок, — вагон словно ехал по спине спящего механизма.

— Мы под водой, — сказал Джо-Джо.

— Угу, — отозвалась Гизмо. Она сидела на корточках у окна и быстро шевелила пальцами — собирала что-то невидимое.

— Я думал, будет темнее.

— Ты смотрел в неправильную сторону, — сказал экскурсовод. — Глубина не бывает тёмной. Она бывает занятой.

Тут вагон вынырнул из тоннеля в открытое пространство.

Оно не было морем. И оно не было небом. Перед ними висел город, собранный из всего, чему однажды не нашлось места.

Джо-Джо встал.

Карусель без крыши, на спицах которой висели маленькие лодочки. Колесо обозрения, облепленное ракушками, — оно медленно поворачивалось, хотя никто его не толкал. Вывески, светящиеся изнутри, как аквариумы: «Тир Весёлого Окуня», «Пекарня Утонувших Кренделей», «Фотография на память. Намять не гарантирована». Над домами проплывала огромная механическая рыба с трубами вместо жабр; из труб выходили пузыри, и в каждом была крошечная искорка.

Вагон шёл по рельсам, проложенным над крышами. Иногда он нырял ниже, и тогда за окнами оказывались не дома, а верхушки аттракционов. Джо-Джо увидел длинный ряд фонарей, стоящих прямо на дне, среди песка и битого стекла. Один из них повернул голову на штыре и посмотрел на состав.

Джо-Джо отшатнулся.

— Он нас видит.

— Он всех видит, — отозвался экскурсовод. — Это его работа. Раньше он освещал кассу. Теперь кассы нет, а фонарь остался. В Глубине не увольняют. Здесь просто перестают платить, но продолжают светить.

Ворчун подошёл к окну. Он не сказал ни слова. Только прижал ладонь к стеклу, и стекло запотело от его ладони. Снаружи медленно проплыла старая афишная тумба. На ней было написано:

«Веселундия. Грандиозный праздник. Оркестр под управлением Г. Ворчуна. Вход свободный, если вы найдёте выход».

— Я не управлял оркестром, — тихо сказал Ворчун.

— Но печать ваша, — произнёс голос. — На тумбе, внизу, возле слова «праздник». Печать с котёнком. Вы всегда цепляли её на ноты, когда не успевали подписать рукой.

Ворчун отвернулся.

Казюля перестала чесаться. Она смотрела в окно, открыв рот. Грымзя молчала. Даже Шушуня высунулась из тени.

— Это что, всё наше? — спросил Бульк.

Никто не ответил.

Вагон поднялся выше. Под ним проплыла длинная аллея. Стволы деревьев изгибались, как водоросли, но на ветках висели лампочки. Некоторые горели. Некоторые лопались, когда мимо проплывала рыба.

Джо-Джо смотрел на всё это, и где-то глубоко, на дне, под старыми вывесками и ржавыми каруселями, мелькнуло что-то знакомое. Маленький рыжий отблеск. Может, просто кусок меди. Может, чей-то башмак. А может, его собственное отражение, плывущее отдельно от него.

— Прибываем, — объявил экскурсовод. — Док Ржавых Прибытий. Прошу пассажиров приготовить себя к осмотру. Особенно того, кого считают утраченным.

— Кого? — спросил Джо-Джо.

— Вас.

— Почему меня?

— Потому что из всех присутствующих вы единственный, кто оставил здесь следы.

— Какие следы?

— Длинные. И очень старые. Они лежат на дне ещё с тех пор, как вы потеряли первый носок.

— Я не помню никакого носка.

— В этом и заключается его основное преимущество.

Вагон остановился.

Двери открылись.

За дверью стояла длинная деревянная платформа с облезлыми перилами. На столбе, криво вбитом в песок, висела табличка:

«Добро пожаловать в Док Ржавых Прибытий. Если вы прибыли — значит, вы уже были здесь».

Первым вышел Ворчун. Он шёл медленно, опираясь на посох, и не глядел на тумбу, которая ещё виднелась за окнами. За ним — Гизмо, оглядываясь по сторонам и на ходу прикидывая, как здесь устроена проводка. Хохи выкатились следом, толкаясь и споря, кто из них первый упал. Джо-Джо вышел последним. Ступил на доски. Они скрипнули.

Сзади вагон тронулся. Он поплыл обратно без единого звука. Только где-то в глубине, уже далеко, снова коротко прошелестел голос:

— Следующая остановка — по вашему желанию.

И всё стихло.

ГЛАВА 4

Док Ржавых Прибытий

Платформа не кончалась. Она тянулась вперёд, как длинный язык, высунутый из тёмной пасти тоннеля, и доски под ногами скрипели на все лады: одни — жалобно, другие — сердито, третьи — так, будто под каждой сидело по мыши.

Ворчун остановился первым. Он опёрся на посох и огляделся. Вокруг стоял туман — не мокрый, а скорее липкий, как пар над котлом с несвежим супом. В нём плавали огни: далёкие, неяркие, но очень настойчивые. Каждый горел ровно, не мигая, и оттого казался не лампой. Скорее чьим-то терпеливым взглядом.

— Ну и местечко, — сказал Ворчун.

— Док Ржавых Прибытий, — отозвался голос из ниоткуда. Голос был не тот, что в вагоне. Этот звучал ниже, медленнее, с присвистом — как будто в динамик попала вода. — Просим не называть его «местечком». У нас есть табличка, счётчики и очередь. Этого достаточно, чтобы считаться учреждением.

Из тумана выдвинулась конструкция. Сначала показалась стойка — длинная, покрытая зелёной краской, которая почти вся облезла. За ней, на высоком железном табурете, сидел автомат. Он был собран из кассового аппарата, двух пишущих машинок, велосипедного звонка и лампы на гибкой ножке. Вместо головы у него было окошко для билетов, а из бока торчала рука-манипулятор с резиновой печатью на конце. Автомат повернулся к прибывшим и щёлкнул.

— Добро пожаловать, — сказал он с присвистом. — Предъявите документы. Или их отсутствие. Второе предпочтительнее, но не обязательно.

— У нас есть только отсутствие, — сказала Гизмо и помахала заглушкой.

Автомат подался вперёд. Лампа на его шее вытянулась и осветила Гизмо. Потом перешла на Ворчуна. Потом на Джо-Джо. Потом на хохов, которые уже расползлись по платформе: кто-то стучал по доскам, проверяя, не пустые ли они внутри, кто-то пытался открыть ящик под стойкой, кто-то качался на перилах.

— Это ещё что? — спросил автомат, и печать на его руке поднялась.

— Это хохи, — сказал Джо-Джо.

— Хохи? — Автомат пощёлкал, замигал, из-под стойки вылезла тонкая бумажная лента с дырками. — Хохи — это категория? Или имя? Или погодное явление? Или способ передвижения? Уточните.

— Всё сразу, — ответил Бульк. Он как раз пытался заглянуть в щель между досками. — Но в основном — способ довести до беды.

Лента с дырками поползла быстрее. Автомат выплюнул ещё одну, потом ещё. Дырки складывались в узор, но никто из прибывших не умел читать такие.

— Система не находит категории «хохи», — сообщил автомат. — Введите категорию вручную. Или подождите. Или не дожидайтесь. Время в Доке идёт не так, как вы привыкли.

— А как? — спросила Казюля, почёсывая колючку.

— Оно течёт. Иногда вбок.

Казюля перестала чесаться. Это прозвучало как угроза.

Джо-Джо подошёл к Гизмо. Она стояла чуть в стороне, разглядывала стойку, но не ту, что с автоматом, а соседнюю — заколоченную, с выцветшей надписью «Окно №2. Только для тех, кто прибыл по ошибке». На полу возле неё лежал старый резиновый сапог, из которого торчали рыбьи кости.

— Гизмо, — тихо сказал Джо-Джо. — Ты не находишь, что здесь всё какое-то... неправильное?

— Неправильное — это когда механизм не работает, — ответила она, не оборачиваясь. — А здесь всё работает. Просто работает по-другому.

Она тронула пальцем ржавый угол стойки. Из-под пальца посыпалась труха. Гизмо отдёрнула руку и вытерла о штанину.

— По-другому, — повторил Джо-Джо. — Это как с моим носком? Тот, что Плюх утащил.

— С каким носком? — спросила Гизмо.

— Тот, что у него в лапах.

Гизмо оглянулась. Плюх сидел на перилах и натягивал носок на голову, как колпак. Носок был рыжий, с дыркой на пятке.

— Это не твой, — сказала Гизмо. — У тебя носки без дырок. Мама штопает.

— Уже нет, — сказал Джо-Джо. — Она говорит, что я слишком быстро расту.

— Тогда это, может, твой старый. Из тех, что лежали под кроватью.

— Я не оставлял под кроватью никаких носков.

— Все так говорят.

Джо-Джо хотел возразить, но тут из тумана раздался новый звук — не скрип и не щелчок, а что-то среднее между звоном разбитой лампочки и чиханием. Звук повторился, стал ближе, и на платформу выкатился маленький механизм.

Он был похож на перевёрнутую кастрюлю на колёсиках. Сверху у него росла антенна, на конце которой висела лампочка. Механизм ехал неровно, натыкаясь на доски, и каждый раз, когда лампочка ударялась о что-нибудь, изнутри раздавался тот самый звук — звонкий, жалобный, похожий на чих.

Механизм остановился перед Джо-Джо. Лампочка вспыхнула. В тумане за ней, как эхо, вспыхнули другие огни — десятки, сотни. Они выстроились вдоль платформы, уходя вперёд и в стороны, и теперь стало видно, что Док не кончается: он разветвляется, тянется мостками, лестницами, подвесными переходами, а по бокам, в воде, покачиваются баржи с погашенными фонарями.

Механизм с лампочкой вздрогнул, и лампочка мигнула три раза.

— Это он, — прошептал Джо-Джо.

— Кто — он? — спросила Гизмо.

— Я не знаю. Просто чувствую, что он про меня.

Лампочка погасла. Механизм развернулся и укатил в туман, оставив после себя тонкую лужицу подтаявшей смазки.

— Гражданин, — раздался голос автомата. — Вы задерживаете очередь. Вас уже восемь. Или девять. Или две с половиной. Система не может сосчитать, потому что категория «хохи» не определена. Это вызывает ошибку.

— А что будет, если ошибка станет слишком большой? — спросил Ворчун.

Автомат замигал. Печать на его руке задрожала.

— Тогда система перестанет спрашивать и начнёт делать выводы. Это не рекомендуется.

— Нам и не надо, чтобы рекомендовалось, — сказала Грымзя. Она спрыгнула с перил и подошла к автомату вплотную. — Мы — хохи. Нас не бывает в списках. Мы и есть ошибка.

Она постучала когтем по корпусу. Автомат икнул. Из щели выпала карточка. Грымзя подняла её, прочитала по слогам: «К-а-т-е-г-о-р-и-я н-е н-а-й-д-е-н-а. П-о-п-р-о-б-у-й-т-е с-н-о-в-а. И-л-и н-е п-р-о-б-у-й-т-е».

— Вот видишь, — сказала она. — Не найдена. Значит, мы свободны.

Автомат замер. Лампа на его шее наклонилась, и свет упал на Грымзю. Потом на остальных хохов. Потом на Джо-Джо. И тут изнутри автомата раздался щелчок, долгий, как вздох, и он сказал совсем другим голосом — тихим, усталым, почти человеческим:

— Нет, девочка. Свободных здесь не бывает. Здесь бывают только те, кого забыли. И те, кого ещё помнят, но уже неправильно.

— А я к какой части отношусь? — спросил Джо-Джо.

— Ты? — Автомат снова щёлкнул. — Ты — утраченная единица.

— Что это значит?

— Это значит, что тебя потеряли, а потом нашли. Но не там, где ты должен был быть. И не тогда, когда это было нужно.

Джо-Джо моргнул. Ему стало холодно, хотя воздух в Доке был тёплый и влажный. Он обхватил себя руками.

— Я ничего не терял, — сказал он.

— Конечно, — ответил автомат. — Ты только и делал, что терял. Каждый день. По мелочи. Но в Глубине из мелочей складываются большие вещи. Вот, например, твоя тень.