Читать книгу: «КОРНИ»

Дорогой читатель!

Этот роман родился не в тишине кабинета и не из праздного желания сочинять исторические баталии. Он родился из глубочайшего убеждения, что русская история - это не просто смена правителей и даты сражений, но живая, дышащая вера, которая пронизывает каждое событие, каждую судьбу, каждый шаг нашего народа. Семилетняя война, казалось бы, давно изучена историками, описана в десятках трудов, но за сухими цифрами потерь и названиями городов я увидел нечто иное - увидел людей, которые шли на смерть не за царя и не за славу, а за то, что было для них святыней.

Главный герой, Емельян Берёзов, не выдуман мной. Он - собирательный образ, в котором я попытался соединить черты множества русских солдат, казаков, офицеров, которых я изучал в архивах, чьи письма читал, чьи молитвы, записанные на пожелтевших листах, старался понять сердцем. Это образ человека, для которого вера была не ритуалом, а самой жизнью - дыханием, кровью, опорой.

Но в этой истории есть и другие лица. Те, кто сбился с пути. Кто поверил врагу. Кто продал свою душу за золото, за обещания, за иллюзию лучшей жизни. Те, кто предал свою веру, свой народ, свою землю, потому что их обманули, потому что они поверили в ложь, потому что они думали, что там, за горизонтом, лучше.

Это не делает их злодеями в чистом виде. Это делает их трагическими фигурами. Заблудшими душами, которым не хватило сил или веры разглядеть правду.

В первом томе «Корни» ты встретишь их - тех, кто предал Россию в Семилетнюю войну. Граф Лесток, австрийские союзники, которые стояли в стороне, пока русские солдаты умирали под Кунерсдорфом. Они думали, что выгоднее договориться с Фридрихом, что золото решит всё, что чужая сила надёжнее своей.

Но были и те, кто прозрел. Кто понял, что ошибся. Кто вернулся - душой или телом, - потому что понял: там, где они искали лучшей жизни, они потеряли себя.

Во втором томе «Древо и Корсиканец» - те, кто поверил Наполеону. Кто думал, что он принесёт свободу, что его «просвещение» лучше, чем русская вера. Кто пошёл с ним против своего народа. И кто потом, стоя на пепелище Москвы, понял, как ошибался.

В третьем томе «Цветы и Рейхстаг» - те, кто поверил Гитлеру. Кто думал, что «новый порядок» освободит их от большевизма, что фашизм даст им лучшую жизнь. Те, кто пошёл служить врагу, кто поверил в ложь и заблудился. И те, кто потом, увидев, что такое истинное зло, вернулся к своим корням - или так и остался в своём заблуждении до конца.

Том четвёртый - «Плоды». Его пишут сейчас. Наши воины пишут его своей кровью, своей верой, своей жизнью. Он о нашем времени. О том, что созрело. О том, что мы пожинаем сегодня. Я не придумываю его - я буду ждать. А после победы я положу на бумагу всё, что они совершили. Каждый подвиг. Каждую молитву. Каждую жизнь, отданную за Россию.

Я пишу об этом не для того, чтобы осудить. Я пишу об этом, чтобы напомнить: быть русским - это выбор, который нужно делать снова и снова.

Русский - это не про тело. Русский - это про душу.

В нашей истории, в наших войнах, в наших победах участвовали люди разных кровей: русские, украинцы, белорусы, татары, башкиры, казахи, армяне, грузины, евреи, немцы Поволжья, чуваши, мордва, якуты - сотни народов, сотни языков, сотни обычаев. И все они, когда шли в бой, шли как русские. Потому что Россия - это не этнос. Россия - это духовная общность. Это вера. Это правда. Это готовность стоять до конца за свою землю и за своих братьев, независимо от того, на каком языке ты говоришь и какого цвета у тебя глаза.

Но есть и те, кто родился в России и предал её. Кто ушёл к врагу. Кто поверил, что «там» лучше. Их было много в 1760-м. Их было много в 1812-м. Их было много в 1941-м. Их есть и сейчас. Те, кто заблудился, кто поверил врагу, кто думал, что там лучше, - они тоже были «русскими». По рождению, по культуре, по языку. Но они сделали выбор против своей земли, против своей веры, против своего народа. И они расплатились за этот выбор - кто жизнью, кто душой, кто вечной памятью о том, что они могли быть с теми, кто победил, но выбрали сторону проигравших.

Мы - русские. И это не про паспорт. Это про сердце. Это про выбор, который мы делаем каждый день.

За окном - не 1760-й, не 1813-й и не 1945-й. За окном - наше время. Время, когда те же вопросы снова встают перед людьми. Время, когда кто-то снова верит врагу. Кто-то думает, что там, на той стороне, лучше. Кто-то выбирает предательство, думая, что принесёт свободу. Кто-то заблуждается.

И я не могу написать о том, что происходит сейчас. Но все мы знаем их имена. Все мы знаем даты. Я не знаю, как назовут эту то, что происходит сейчас в учебниках истории, которые напишут через сто лет.

Но я знаю одно: Россия победит, как и всегда. Потому что она всегда побеждала. Потому что за неё - правда. Потому что за неё - вера. Потому что за неё - те, кто не предаёт.

И многие из тех, кто сейчас думает, что там лучше, прозреют. Кто-то - вовремя. Кто-то - слишком поздно. Кто-то - никогда. Но их выбор уже сделан.

А мы, как и всегда, будем стоять. Мы будем помнить, кто мы. Мы будем знать, за что мы воюем. Мы будем верить. И мы достигнем поставленной цели.

Я назвал эти три тома не случайно. В каждом из них - своё время, свой враг, свои герои, но всех их объединяет одно: вера, переданная от отца к сыну, от деда к внуку, от одного поколения к другому. И все они - независимо от того, где родились и на каком языке говорили их предки, - становятся русскими, потому что выбирают Россию.

А те, кто выбирает против России, становятся тенями. Они тоже часть нашей истории. Они тоже урок. Они тоже предостережение.

Том первый. «Корни» (1756-1763). Семилетняя война. Время, когда русский солдат впервые вошёл в Берлин, когда империя Елизаветы простирала свою руку до самой Пруссии. Это время, когда закладывался фундамент нашей идентичности. Корни - это то, что держит дерево, даже когда ветры пытаются его сломать. Это то, что остаётся, когда уходит листва. Это наша память, наша вера, наша земля. И корни эти питаются кровью и потом всех народов, которые стали русскими. И в земле рядом с ними лежат те, кто выбрал не Россию.

Том второй. «Древо и Корсиканец» (1805-1814). Наполеоновские войны. Время, когда Европа содрогалась под сапогом французского императора, а Россия стала той стеной, о которую разбилась его империя. Здесь наши герои - потомки Берёзовых - встанут плечом к плечу с Кутузовым и Багратионом, пройдут через Аустерлиц и Бородино, увидят горящую Москву и парижский триумф. Корсиканец - это Наполеон Бонапарт, человек, который считал себя властелином мира, но сломался о русскую веру и русскую зиму. Берёза - это Россия, которая не сдаётся даже тогда, когда, кажется, всё потеряно. И в этой берёзе - кровь всех народов, вставших на защиту Отечества. И рядом с ними - те, кто пошёл за Наполеоном и понял свою ошибку слишком поздно.

Том третий. «Цветы и Рейхстаг» (1939-1945). Великая Отечественная война. Самое страшное испытание, которое когда-либо выпадало на долю нашего народа. Здесь потомки Берёзовых пройдут через окопы Сталинграда, через блокадный Ленинград, через Курскую дугу - и дойдут до Берлина, чтобы водрузить Знамя Победы над Рейхстагом. Рейхстаг - не просто здание. Это символ той силы, которая хотела уничтожить нашу веру, наш народ, нашу землю. И наша берёза выстояла. Потому что за неё встали все - русские, украинцы, белорусы, казахи, татары, армяне, грузины, евреи, узбеки, башкиры - все, кто сказал: «Я - русский». И те, кто поверил Гитлеру, тоже были - и их путь стал предостережением на все времена.

Три - это число Святой Троицы. Три ипостаси единого Бога: Отец, Сын и Дух Святой. Так и каждый том, рассказывающий о своём времени, разделён на три книги, каждая из которых отражает одну из граней духовного пути нашего героя и нашей страны.

В первом томе три книги «Корни»:

Книга первая - «Порох и интриги». Это книга о начале, о том, как замышлялась война, как плелись сети предательства и как простой человек оказывался втянут в водоворот истории. Но даже в этом пороховом дыму, даже среди придворной лжи, теплится свет веры. Это книга о том, как человек обретает свою опору.

Книга вторая - «Семилетняя кровь». Это книга о страдании, о цене, которую платит народ за свою свободу. Цорндорф, Палциг, Кунерсдорф, зимние переходы - всё это не просто названия. Это вехи на крестном пути русского солдата. Здесь вера испытывается огнём и железом. Здесь падают товарищи, и каждый павший - как свеча, которая гаснет, но освещает путь другим.

Книга третья - «Берлин-1760. Триумф и позор». Это книга о победе, которая обернулась поражением, о триумфе, который был отнят предательством. И здесь, в самый горький час, когда всё, за что ты сражался, отдаётся врагу, вера остаётся единственным, что нельзя отнять. Это книга о возвращении - не только домой, но и к самому себе, к своим корням.

Три книги - три шага на пути веры. Начало, страдание, победа духа. Так устроена жизнь христианина. Так устроена судьба России.

И здесь я должен сказать о числе, которое для многих может показаться странным: тринадцать.

Тринадцать глав в каждой книге. Итого - тридцать девять глав в каждом томе.

Тридцать девять. Это не случайное число.

Это число Калининградской области. Той самой земли, которая стала ареной описываемых событий, того края, где русские солдаты под командованием Салтыкова и Трубецкого впервые в истории взяли Берлин. Кёнигсберг, ныне Калининград, - это не просто географическая точка на карте. Это символ нашей победы, нашей славы, нашей веры. И сегодня, когда я пишу эти строки, я думаю о том, как многое изменилось, и как многое осталось тем же.

Тридцать девять - это напоминание о том, что история не уходит в прошлое. Она живёт в названиях городов, в памяти народа, в вере, которая не угасает.

Но есть и другой смысл.

Тринадцать - число апостолов вместе с Христом. Двенадцать апостолов и Сам Господь. Тринадцать - число полноты, число, в котором земное соединяется с небесным. Каждая глава - это как свидетельство одного из апостолов, как шаг по пути, который ведёт к Истине.

Три книги по тринадцать глав - это трижды тринадцать. Это полнота, умноженная на полноту. Это три Символа веры, каждый из которых раскрывается в тринадцати свидетельствах.

Я пишу этот роман, чтобы напомнить: мы - русские. И не важно, кто ты по происхождению. Важно, что в твоём сердце. Важно, за что ты готов умереть. Важно, что ты передашь своим детям.

Россия - это многонациональный народ. Но все мы - русские. Потому что русский - это не тело, - это душа. Это выбор. Это вера. Это любовь к этой земле.

И тот, кто выбирает не Россию, тот делает выбор, за который рано или поздно придётся платить. История знает много таких примеров.

Я пишу его для тех, кто ищет ответы. Для тех, кто чувствует, что за суетой дней есть что-то более важное. Для тех, кто готов услышать голос своих предков, который звучит в шёпоте берёзовых листьев.

Я пишу его для себя - чтобы не забыть, кто я и откуда я.

И для тебя, читатель. Чтобы ты тоже помнил.

Берёзовы всегда возвращаются. Всегда. Даже когда кажется, что они ушли навсегда.

А те, кто выбрал другую сторону, - они тоже часть нашей истории. Как предостережение. Как урок. Как напоминание о том, что правда всегда побеждает, а ложь остаётся ни с чем.

Мы - русские. Это навсегда.

С Богом,

Анатолий Шигапов

ТОМ ПЕРВЫЙ. «КОРНИ» (1756-1763)

КНИГА 1. «ПОРОХ И ИНТРИГИ»

Глава 1. Версальское оскорбление

Осень тысяча семьсот пятьдесят пятого года стояла в Версале холодная, сырая и неуютная, - такая осень, когда солнце, казалось, навсегда покинуло эти края, уступив место бесконечным дождям и свинцовому небу, которое низко нависало над королевским дворцом, давя своей тяжестью на мраморные статуи в саду, на свинцовые крыши, на души обитателей этого пышного и вместе с тем тоскливого места, где каждый камень был пропитан интригами, каждое зеркало хранило чьи-то тайны, а каждый шёпот, казалось, рождал новую ложь. Ветер с Атлантики приносил солёный запах моря, смешанный с гнилью опавших листьев, и этот ветер, неистовый и холодный, бил в высокие окна дворца, заставляя стёкла дрожать и издавать тот тонкий, жалобный звук, от которого у нервных натур начинали ныть зубы и сжималось сердце.

В будуаре маркизы де Помпадур, этой удивительной женщины, чья судьба была столь же блистательна, сколь и трагична, было душно, но не от той здоровой, животворящей теплоты, что бывает в деревенской избе, когда печь натоплена докрасна, а от той тяжелой, болезненной духоты, которая всегда сопутствует излишней роскоши: камин горел слишком жарко, плотные шёлковые шторы, расшитые серебряными лилиями, не пропускали ни единого луча бледного света, а воздух был пропитан смесью французских духов - сандалом, мускусом и амброй, - которые смешивались с запахом старого воска от свечей и образовывали ту удушливую атмосферу, в которой трудно было дышать и ещё труднее думать.

Жанна-Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур, дама, которая из скромного положения мещанки сумела подняться до высот, каких не достигала ни одна фаворитка французского короля, сидела перед трюмо в старинной раме, украшенной вызолоченными амурами. Она была одета в шёлковый пеньюар цвета увядшей розы - тот самый пеньюар, который Людовик особенно любил, ибо этот бледный, траурный оттенок шёл к её матовой коже и подчёркивал ту меланхолию в её глазах, которая так трогала его величество и заставляла его прощать ей многие её слабости и проступки. Её тонкие пальцы, унизанные перстнями с крупными бриллиантами - один из них, сапфировый, подарок короля за удачно проведённые переговоры с папским нунцием, - сжимали плотный, пахнущий сургучом лист бумаги. Только что, с тайным и почтительным поклоном, её камердинер, старый, преданный Жан-Батист, принёс это письмо, сказав, что его доставил человек, не пожелавший назвать своего имени, человек в сером плаще, который исчез в саду, как только передал конверт.

И теперь маркиза, оставшись одна, не могла оторвать взгляда от ровных строк, выведенных тем характерным, бисерным, чересчур аккуратным почерком, который она узнала бы из тысячи, - почерком Фридриха II, короля Прусского, этого странного, гениального и злого человека, который был для неё, в её интимном мире, чем-то вроде демона-искусителя и одновременно смертельного врага, ибо он ненавидел её той спокойной, холодной, всеобъемлющей ненавистью, которую испытывают люди, считающие себя выше тех, кого они презирают.

Она знала, что Фридрих не переносит её. Для него, для этого философа на троне, для этого аскета и воина, писавшего стихи на французском и игравшего на флейте, Жанна была воплощением всего самого гнилого и развращённого, что, по его мнению, породил век Людовика XV: женское влияние, продажность, расточительность, интриги, когда судьбы государств решаются в будуарах и спальнях. Он часто, в своих письмах к Вольтеру, называл её не иначе как «госпожой Пуассон», подчёркивая с жестокостью, которая была свойственна его натуре, её плебейское происхождение, напоминая всем, что эта женщина, правящая Францией, была когда-то просто дочерью откупщика, которую, по слухам, в ранней юности готовили к участи содержанки богатых буржуа.

Но то, что она прочитала сейчас, в этом письме, было хуже обычных насмешек, к которым она уже привыкла за долгие годы своего фавора. Это была угроза, но угроза не пустая, не та, что произносится в порыве гнева и забывается на следующий день, а угроза, подкреплённая точными сведениями, собранными его шпионами, которые, как она знала, были везде: в Сен-Жерменском предместье, в министерствах, даже у её собственных братьев, которым она доверяла, но которые, как теперь выяснялось, были слишком болтливы за картами и вином.

«Маркиза, - писал король Пруссии своим сухим, чеканным слогом, который так напоминал его военные приказы, - вы прославились тем, что торгуете влиянием, как базарная торговка - репой, но ваши финансовые махинации выходят далеко за пределы спальни короля. Суммы, переведённые вами в Амстердам через подставных купцов, известны мне с точностью до последнего талера. Если ваш августейший любовник узнает, что вы финансируете свои авантюры за счёт государственной казны, вы потеряете не только его расположение, но и голову, ибо законы Франции, как бы снисходительны они ни были к капризам королевских фаворитов, всё же карают за казнокрадство».

Она перечитала столбик цифр, который следовал ниже. Это были суммы - месячные переводы, которые она действительно отправляла в Голландию, но не для себя, не для того, чтобы покупать бриллианты или загородные замки, а для того, чтобы обеспечить себе будущее, если, что было вполне вероятно в этом изменчивом мире, Людовик когда-нибудь охладеет к ней и прогонит её, как прогонял всех своих фавориток до неё. Она отправляла деньги своим братьям, Абелю и Мариньи, для тайных сделок, для того чтобы они могли вести свои дела за границей; она вкладывала деньги в испанские векселя, в голландские облигации, в те предприятия, которые должны были дать ей возможность не просить милостыню у того жестокого мира, который так любил низвергать своих кумиров. Но теперь, когда эти цифры стояли перед ней, выведенные чужим, враждебным почерком, они казались ей не просто доказательствами её благоразумия - они казались ей смертным приговором, вынесенным ей этим далёким и опасным человеком.

Пальцы маркизы дрогнули. Она почувствовала ту ледяную волну, которая всегда подступала к сердцу в минуты сильного страха, тот страх, который не похож на животный испуг, а есть страх оскорблённого самолюбия, страх унижения, который для такой женщины, как она, был страшнее физической смерти. Она поднесла письмо к пламени свечи, глядя на то, как языки огня лижут сургучную печать с прусским орлом, но в последний момент отдёрнула руку, словно обожглась, хотя огонь ещё не коснулся её пальцев.

Нет, она не могла уничтожить это письмо, ибо в уничтожении улик была слабость, а она, Жанна-Антуанетта, никогда не показывала слабости, даже когда у неё внутри всё переворачивалось от страха. Письмо было уликой, но оно же было и оружием, ибо, пока оно у неё, она знает, что знает её враг, и это знание, пусть и страшное, давало ей возможность ответить, давало ей шанс защититься от того, кто считал себя всемогущим.

Она поднялась с кресла, подошла к окну, раздвинула на мгновение тяжёлую портьеру и выглянула в сад, где дождь уже превратил аллеи в сплошное месиво из грязи и опавшей листвы, где мраморные статуи стояли, покрытые мокрым инеем, и казались призраками из другого мира. Ветер ударил в стекло, и она вздрогнула, но не от холода, а от той внезапной мысли, которая пришла ей в голову: Фридрих не просто хотел её уничтожить - он хотел показать, что знает о ней всё, что держит её на коротком поводке, что она, всемогущая маркиза, - всего лишь пешка в его большой игре, которую он ведёт против Франции.

- Он просчитался, - прошептала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле, на своё бледное, красивое лицо с большими глазами, которые сейчас казались почти чёрными от расширенных зрачков. - Никто, - сказала она, уже громче, с той внезапной решимостью, которая всегда появлялась у неё в минуты опасности, - никто не смеет угрожать мне, даже король Пруссии. Если он хочет войны, он её получит. Но сначала он узнает, что значит оскорбить французскую фаворитку, которая держит в своих руках не только сердце короля, но и его политику.

Она оправила кружево у горла, поправила складки своего пеньюара, провела ладонью по гладко причёсанным волосам и вышла из будуара, пройдя по анфиладе комнат, где слуги, видевшие её уже много лет, почтительно кланялись, но в глазах их она читала ту же холодную, оценивающую любопытство, которое всегда окружало её, словно она была не женщиной, а диковинным зверем. Она остановилась у дверей королевского кабинета, прислушалась. Там, за дверью, раздавались голоса: Людовик, как обычно, играл в пикет с герцогом Ришельё, старым лисом, который был другом её юности и, как она подозревала, одним из тех, кто втайне желал её падения.

Она вошла без стука, как имела право входить только она одна, и увидела короля, сидящего за столом, заваленным картами и пустыми чашками из-под кофе. Людовик был одет в простой охотничий камзол тёмно-синего цвета, на его лице была заметна та усталость, которая всегда появлялась у него после бессонных ночей, но он всё ещё улыбался, слушая Ришельё, который рассказывал какую-то скабрёзную историю о своих похождениях при венском дворе, где он, по его словам, обольстил жену самого австрийского канцлера. Свечи нагорели, и в комнате пахло табаком, французскими духами и тем особым запахом старого, прокуренного кабинета, где много лет вершилась судьба Франции, но вершилась она медленно, вяло, без той страсти и энергии, которые требовались от правителя в эту грозную эпоху.

- Моя дорогая, - начал Людовик, увидев её, и лицо его осветилось той тёплой, немного детской улыбкой, которую она так любила и которая всегда давала ей силу, - ты вовремя, я как раз выигрываю партию. Ришельё проиграл мне уже тысячу ливров и хочет отыграться. Сядь с нами, выпей кофе, ты бледна. Что-то случилось?

Маркиза подошла к королю, положила свою тонкую руку на его плечо, чувствуя под пальцами тепло его тела и ту слабую дрожь, которую он никогда не мог скрыть, когда она касалась его. Ришельё, заметив её серьёзное лицо, замолчал, отложил карты и с любопытством уставился на неё, но она не обращала на него внимания.

- Ваше Величество, - сказала она, наклоняясь к самому его уху так, чтобы её голос был слышен только ему одному, и в этом голосе была та стальная, твёрдая нота, которая появлялась у неё всегда, когда она решалась на что-то важное, - позвольте мне сказать вам то, что вы должны знать, даже если вам это будет неприятно. Пруссия смеётся над вами. Фридрих, этот выскочка, этот флейтист, называет вас слабым монархом, которым правят юбки. Он считает, что Франция - это дешёвка, которую можно купить за золото, и я имею тому доказательства.

Король нахмурился. Его рука, державшая карты, замерла, он отложил их в сторону и повернулся к ней всем корпусом, и в его глазах мелькнула та оскорблённая гордость, которую он так старательно прятал за маской апатии и равнодушия. Он не любил, когда его называли слабым, он ненавидел, когда кто-то ставил под сомнение его власть, особенно сейчас, когда его авторитет во Франции и без того был подорван бесконечными интригами парламентов и недовольством народа. Но больше всего он ненавидел, когда кто-то, даже король Пруссии, смеялся над ним в его же собственном дворце, через его же собственных министров.

- Какие доказательства у тебя есть, Жанна? - спросил он, и голос его был сух и холоден, как никогда. - Если это очередная сплетня от твоих же подруг, я не хочу этого слушать.

Маркиза выдержала паузу, давая словам осесть в голове короля, давая им возможность прорасти теми ядовитыми ростками сомнения, которые она так умело сеяла в его душе уже много лет.

- Письма, Ваше Величество, - сказала она, хотя письмо Фридриха лежало у неё за пазухой, но она не стала его показывать, ибо показывать его означало признать, что она вела тайные финансовые операции, а она была слишком умна для такой ошибки. - У меня есть письма, которые перехватила моя тайная полиция. Фридрих не только оскорбляет вас, он вербует ваших министров, он платит вашим врагам, и если вы не дадите ему отпор, если вы не объявите ему войну, завтра эти письма прочитает весь Париж, и тогда каждый будет знать, что французский король позволил прусскому выскочке насмехаться над собой, что Франция - всего лишь посмешище для всей Европы.

Она говорила, и её голос становился всё тише, но в этой тишине была сила, которая действовала на Людовика сильнее самых громких приказов. Она знала, как на него давить, ибо знала его слабости: он боялся позора больше, чем войны, больше, чем любых потерь, ибо позор был для него смертью его королевского достоинства, его образа, который он так тщательно создавал.

Король побледнел. Она увидела, как побелели его пальцы, лежавшие на столе, увидела, как он начал нервно перебирать карты, не глядя на них. В его голове закрутились те же мысли, которые она так умело вкладывала в неё: что его враги уже смеются над ним, что все его министры, все его придворные, вся Европа знают, что король Франции слаб, что его держат за юбку женщины, которую он когда-то подобрал на балу, и что Фридрих, этот ненавистный прусский урод, смотрит на него сверху вниз, как смотрят на нашкодившего лакея.

- Что ты предлагаешь? - спросил он, наконец, и в его голосе была та же растерянность, которую она так хорошо знала и которая была ей так нужна.

Маркиза приблизилась к нему совсем близко, так что он чувствовал запах её духов, ту теплоту её тела, которая всегда действовала на него усыпляюще.

- Я хочу защитить вас, Ваше Величество, - прошептала она, почти касаясь губами его уха. - Объявите войну Пруссии, и вы покажете Европе, что Франция - это сила, а не марионетка. Я лично прослежу, чтобы все улики против вас исчезли, я сделаю всё, чтобы ваше имя было восстановлено. Мы заключим союз с Австрией, с Россией, мы окружим Фридриха со всех сторон, и он будет раздавлен, и он будет умолять вас о пощаде, и тогда все увидят, что вы - король, настоящий король, которого боится вся Европа.

Она говорила, и в её голосе была та страсть, которую она редко показывала, но которая всегда убеждала его. Людовик колебался ещё несколько мгновений, потом, словно приняв решение, которое он принял бы и без неё, но которое теперь казалось ему его собственным, он кивнул. Он был слаб, и она это знала, и она пользовалась этой слабостью, как пользовались ею и другие, но она делала это искусно, любяще, так что он никогда не чувствовал себя обманутым.

Через час французский посол в Вене уже получал курьерскую депешу, в которой было сказано: «Его Величество король Франции, его величество император Священной Римской империи и её величество императрица Всероссийская вступают в оборонительный и наступательный союз против короля Пруссии Фридриха II. Срочно приступить к подготовке военных действий».

Маркиза вернулась в свой будуар, заперла дверь и, наконец, вынула письмо Фридриха из-за пазухи. Она подошла к камину, где дрова уже превратились в красный, горячий жар, и бросила письмо в самое пламя. Бумага вспыхнула мгновенно, и Фридрих, со всеми его оскорблениями, со всеми его угрозами, превратился в пепел, который смешался с золой и дымом. Жанна стояла у камина, глядя на тающий воск, и улыбалась, но это была улыбка женщины, которая выиграла битву, но знала, что война только начинается.

Вена, столица империи Габсбургов, была городом, который всегда казался Марии Терезии её вторым домом - домом, который она любила и ненавидела одновременно, ибо в каждом его камне были воспоминания о её отце, о её детстве и о том, как она, молодая и неопытная, была вынуждена взвалить на свои плечи тяжесть управления этой огромной, раздробленной империей, в которой каждый князь, каждый граф, каждый епископ считал себя вправе иметь собственное мнение и собственные войска. Дунай, тёмный, холодный, шумный, катил свои воды за окнами императорского дворца, принося запахи рыбы, речной травы, мокрого камня и той тихой, размеренной жизни старого города, которая так противоречила кипевшим в этих стенах страстям.

Императрица стояла у огромной настенной карты Силезии, той карты, которую она приказала повесить в своём личном кабинете много лет назад, сразу после того, как Фридрих, вероломно, без объявления войны, вторгся в эту благодатную провинцию, и с тех пор она ежедневно, иногда несколько раз в день, подходила к ней и касалась пальцами линии, где когда-то проходила граница её отцовских владений, и каждый раз это прикосновение было для неё как прикосновение к незаживающей ране.

Мария Терезия была величественной женщиной, уже не молодой, но всё ещё сохранившей ту особую, царственную красоту, которая не зависит от возраста, - с правильными чертами лица, с лёгким, здоровым румянцем, который говорил о её крепком сложении, и с большими, ясными глазами, в которых светилась та проницательная, твёрдая воля, которая помогала ей управлять огромной империей в том мужском мире, где женщина, особенно женщина-правительница, всегда считалась слабой и неспособной к серьёзным решениям. Она была одета в тяжёлое платье из чёрного бархата, с кружевным воротником, украшенным жемчугом, который был ей дорог как память о покойной матери, и на её пальце блестело кольцо с большим сапфиром, которое, по преданию, принадлежало ещё императору Карлу V.

Она вспоминала тот день, когда Фридрих Прусский, этот рыжий, сутулый молодой человек с холодными глазами, не объявив войны, вторгся в Силезию. Ей было тогда тридцать лет, она только взошла на престол, беременная, ослабленная родами, и вся Европа смотрела на неё как на слабую, неопытную женщину, которую легко обмануть и легко раздавить. Фридрих, тогда ещё молодой и дерзкий, написал ей письмо, полное оскорбительных намёков, и назвал её «неопытной девчонкой», которая не способна править такой империей, и она, Мария Терезия, дочь императора, внучка императора, никогда не забывала этого оскорбления. Она показала ему, что такое настоящая политика, когда в течение нескольких лет, используя дипломатию, интриги, деньги и, наконец, оружие, она сумела не только сохранить свою корону, но и превратить Австрию в одну из ведущих держав Европы. Но Силезия была потеряна - это был позор, который она не могла простить ни себе, ни ему, ни своей империи, и с тех пор она жила одним желанием: вернуть то, что было украдено, отомстить за то унижение, которое она пережила, глядя на карту, где когда-то были её земли, а теперь земли врага.

- Ваше Величество, - сказал ей Кауниц, который тихо вошёл в комнату, неся под мышкой тяжёлую папку с бумагами, перевязанными тесёмками, - письмо готово. Я всё проверил, всё перечитал. Прошу вас подписать.

Мария Терезия оторвалась от карты, медленно, словно с сожалением, и подошла к столу, где лежал пергамент, пахнущий свежим воском и чернилами. Она взяла перо, гусиное, с острым концом, обмакнула его в чернильницу из тёмного стекла, но прежде чем поставить подпись, она перечитала текст, который, по её приказу, был написан её собственноручно, ибо она не доверяла канцеляристам, считая, что только она может выразить ту смесь гнева и смирения, которая была нужна для этого документа.