Читать книгу: «Клятва из пепла»

Name: Клятва из пепла
Author: Lina Kaufman

Lina Kaufman

Шрифт:

Глава 1. Цена перемирия

Кабинет отца пах сигарами, старой кожей и деньгами — тем особенным запахом власти, что въедается в стены дома, где решения принимаются мужчинами, а расплачиваются за них женщины. Я знала этот запах с детства. Знала его так же хорошо, как знала скрип третьей ступеньки на лестнице, ведущей в мою комнату, или то, каким тоном отец произносит имена людей, которых собирается уничтожить.

Сегодня он произнёс моё имя этим же тоном.

Я стояла посреди комнаты, в которой провела детство. Разговоры взрослых обрывались всякий раз, стоило мне войти сюда ребёнком — а потом, когда я выросла, стали обрываться ещё быстрее, потому что взрослая дочь опаснее ребёнка: она понимает, что слышит.

Часы на стене — тяжёлые, антикварные, доставшиеся деду ещё с Сицилии — отсчитывали секунды с той же безучастностью, с какой отец только что перечеркнул моё будущее. Тик. Тик. Тик. Каждый звук отдавался в моих висках громче предыдущего, будто пытался вбить в меня понимание того, что я уже услышала, но ещё отказывалась принять.

— Ты выходишь замуж за Винченцо Моретти, — произнёс он, не поднимая глаз от бумаг, разложенных на массивном столе красного дерева. Таким тоном обычно говорят о поставке вина. О сроках. О логистике. — Церемония через три недели.

— Ты издеваешься, — сказала я, хотя знала ответ ещё до того, как произнесла эти слова.

Сальваторе Романо не шутит. Это одна из немногих истин в мире, где ложь была валютой, а верность — товаром на продажу. Мой отец не умел шутить точно так же, как не умел проигрывать: это было органически невозможно для человека, построившего империю на страхе.

— Это конец войне, Элена. — Он наконец поднял на меня взгляд, и в его тёмных глазах я увидела не жестокость, а нечто более пугающее: холодную, расчётливую убеждённость человека, для которого моя жизнь была лишь одной из многих переменных в уравнении власти. — Тебе двадцать четыре. Пора повзрослеть и понять, чего стоит наша фамилия.

Война. Красивое слово для полутора лет непрекращающихся похорон. Для тишины, поселившейся в нашем доме с тех пор, как моего брата Марко нашли в багажнике его собственной машины на окраине города. Тело оставили там намеренно — с расчётливой жестокостью послания, адресованного всей нашей семье.

Я помню тот день с той тошнотворной ясностью, с какой помнят автомобильные аварии и предательства. Телефонный звонок в два часа ночи. Голос матери — тонкий, срывающийся, не похожий на её обычный голос. Отец, стоящий у окна спиной ко всем нам, будто если не поворачиваться, новость перестанет быть правдой.

Марко было тридцать один. Он должен был жениться следующей весной на девушке, которую любил вопреки желаниям семьи — редкая, почти абсурдная роскошь для наследника клана Романо. Вместо свадьбы у него были похороны, на которые пришёл весь преступный мир восточного побережья, чтобы засвидетельствовать: Романо потерпели поражение.

— Ты выдаёшь меня за человека, который убил Марко, — произнесла я, и голос предательски дрогнул на последнем слове, хотя я всю дорогу от своей комнаты репетировала, как сохранить непроницаемое спокойствие.

— Моретти не признал своей вины. — Отец снова опустил взгляд на документы, словно разговор был окончен, а мои боль и ярость — лишь досадная помеха среди более важных дел. — И перемирие держится на этом браке. Ты сделаешь это ради семьи.

Семья. Ещё одно слово, потерявшее для меня всякий смысл в тот момент, когда я поняла: семья — это не то, ради чего защищают друг друга. Семья — это то, ради чего продают дочерей, как разменную монету на переговорах между волками, притворяющимися людьми.

— А что, если я откажусь? — спросила я, хотя знала, что вопрос риторический.

Отец наконец отложил ручку. Посмотрел на меня так, как смотрят на инвестицию, внезапно давшую сбой.

— Тогда твоя мать похоронит второго ребёнка в этом году, только на этот раз это будет война, которую мы не выиграем. Моретти сильнее нас сейчас, Элена. Их армия больше. Их связи с политиками глубже. Единственное, что удерживает их от того, чтобы стереть нас с лица земли, — это возможность мира через твой брак. Ты хочешь, чтобы твоя мать потеряла обоих детей?

Удар был рассчитан идеально — в самое уязвимое место. Я подумала о матери, о том, как она постарела на десять лет за полтора месяца после смерти Марко, о морщинах вокруг её глаз, появившихся не от возраста, а от бессонных ночей.

— Когда я его увижу? — спросила я вместо ответа.

— Сегодня. Он будет здесь через час.

Час. У меня был всего час, чтобы примириться с мыслью о том, что человек, забравший у меня брата, — человек, чьё имя моя семья произносила с той же интонацией, с какой произносят имя дьявола, — через три недели станет носить моё имя рядом со своим. Что он получит право прикасаться ко мне. Спать рядом со мной. Делить со мной каждый рассвет до конца моих дней.

Я поднялась к себе, ноги едва слушались меня на каждой ступеньке широкой мраморной лестницы, я остановилась перед зеркалом в своей комнате — единственным свидетелем, которому я позволяла видеть себя настоящую, без брони иронии и холодного спокойствия, которую надевала для остального мира.

Женщина, смотревшая на меня из зеркала, не плакала. Она никогда не плакала там, где это могли увидеть.

Но внутри неё бушевал шторм, который, я подозревала, только начинал набирать силу.

Я села на край кровати и попыталась дышать. Просто дышать. Вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре — техника, которой меня научил школьный психолог много лет назад, когда я была девочкой, ещё не научившейся прятать эмоции так хорошо, как научилась теперь. Но техника не работала. Каждый вдох приносил новую волну паники, каждый выдох — новую волну ярости.

Марко. Мой Марко, с его дурацкими шутками и абсурдной привычкой насвистывать оперные арии не в такт. Марко, который был единственным в этой семье, кто разговаривал со мной как с человеком, а не как с активом. Мёртв. И теперь я должна была выйти замуж за человека, чья семья его убила — по крайней мере, так все считали, так шептались на каждых похоронах, на каждой поминальной службе, — и притворяться, что это часть какого-то высшего блага.

Раздался стук в дверь. Мягкий, извиняющийся стук — это могла быть только мать.

— Войди, — сказала я, поспешно вытирая глаза, хотя слёз не было. Только сухая, царапающая боль в горле.

Мать вошла и остановилась в дверях, будто не была уверена, что имеет право войти дальше. В её руках была шкатулка — старая, потёртая по краям, с гравировкой инициалов на крышке.

— Это принадлежало моей матери, — сказала она тихо, протягивая мне шкатулку. — Я хотела, чтобы это было у тебя перед… перед всем этим.

Внутри лежало простое золотое кольцо с маленьким сапфиром — не помолвочное, не свадебное, просто украшение, которое, судя по всему, значило для моей бабушки нечто личное, нечто не связанное с политикой кланов.

— Она носила его каждый день, — продолжила мать. — Даже после того, как вышла замуж за твоего деда по расчёту. Она говорила мне, что это единственная вещь, которая напоминала ей, что она — не только жена Дона Романо. Что где-то внутри неё всё ещё жила девушка с собственными мечтами.

Я взяла кольцо, почувствовала его тяжесть на ладони.

— Ты хочешь сказать мне, что это тоже станет моей судьбой? Раствориться в чужом имени, пока не останется ничего своего?

— Я хочу сказать тебе, — мать взяла мои руки в свои, — что ты сильнее, чем была я. Ты всегда была сильнее. Найди способ остаться собой. Что бы ни случилось.

После её ухода я долго сидела, вертя кольцо между пальцами, пытаясь найти в её словах утешение и не находя его. Найти способ остаться собой — как будто это было просто. Как будто мир, в который меня толкали, оставлял хоть какое-то пространство для того, чтобы оставаться собой.

Он вошёл в дом моего отца так, будто дом принадлежал ему. Не наоборот. С той естественной уверенностью человека, привыкшего, что пространство подстраивается под него.

Я наблюдала за его прибытием из окна второго этажа — трусливая позиция, я знала это, но мне нужна была эта секунда преимущества, эта возможность изучить врага прежде, чем он изучит меня.

Три чёрных внедорожника. Восемь человек охраны, не считая водителей. И он — выходящий из среднего автомобиля с той неторопливой грацией человека, которому некуда спешить, потому что весь мир и так ждёт его расписания.

Первое, что я почувствовала, увидев Винченцо Моретти даже с такого расстояния, — не страх, хотя, вероятно, должна была. Что-то более сложное. Острое, почти физическое осознание того, насколько плотно он заполняет собой воздух вокруг, даже с высоты второго этажа, даже через стекло.

Он был высок — выше, чем я представляла по обрывочным описаниям, которые ловила краем уха в разговорах взрослых на протяжении последних полутора лет. Тёмный костюм сидел на нём так, будто портной снимал мерки не с тела, а с самой опасности, которую этот человек представлял.

Я спустилась вниз, когда меня позвали, каждый шаг по лестнице казался маршем на эшафот.

Он стоял в главной гостиной вместе с моим отцом, и вблизи впечатление лишь усилилось — тёмные волосы, зачёсанные назад с идеальной аккуратностью, глаза цвета старого виски — того сорта, что обжигает горло прежде, чем ты успеваешь понять, что уже сделал первый глоток. Резкие, породистые черты лица, которые в любом другом контексте я бы назвала красивыми, если бы позволила себе такую роскошь мысли.

Он смотрел на меня оценивающе, спокойно, как смотрят на актив, который необходимо изучить перед подписанием контракта.

— Синьорина Романо, — произнёс он, и в его глубоком голосе не прозвучало ни намёка на извинение, ни капли той вины, которую я так отчаянно жаждала услышать. — Наконец-то.

— Не думаю, что "наконец-то" — подходящее слово для человека, которого выдают замуж за убийцу собственного брата, — ответила я, вложив в голос столько яда, сколько смогла собрать за несколько секунд.

Отец за моей спиной резко втянул воздух — явно ожидал более покорного приветствия. Но Винченцо лишь чуть склонил голову набок, будто мой ответ его заинтересовал, а не оскорбил.

Что-то мелькнуло в его лице — не вина, нет. Что-то более острое и быстрое, промелькнувшее и тут же спрятанное за маской ледяного спокойствия прежде, чем я успела разобрать его истинную природу.

— Я не убивал вашего брата, — сказал он тихо, но твёрдо.

— Конечно, нет, — отозвалась я сладким голосом, каким обычно разговаривают со змеями перед тем, как отступить на безопасное расстояние. — Просто он погиб случайно, ровно в тот момент, когда ваша семья решила поставить точку в территориальном споре.

Он подошёл ближе — не настолько, чтобы это выглядело угрозой для наблюдателей, замерших у стен комнаты, но достаточно, чтобы воздух между нами стал плотнее, наэлектризованным той опасной энергией, что предвещает бурю.

— Вы можете ненавидеть меня сколько угодно, Элена. — Моё имя в его устах прозвучало как нечто украденное, присвоенное без спросу. — Но советую выбирать врагов внимательнее. Я не был тем, кто отдал приказ.

— Тогда кто был? — спросила я, затаив дыхание в ожидании ответа, который мог перевернуть всё, что я знала.

Он не ответил. Просто смотрел на меня — долго, слишком долго для человека, который якобы ни в чём не виноват, — это был взгляд, полон загадкок, что я тогда ещё не сумела разгадать: то ли сдерживаемой правды, то ли собственной боли, скрытой так же глубоко, как и моя.

Отец кашлянул, разряжая напряжение.

— Обсудим детали церемонии, — сказал он, указывая на кабинет. — Элена, оставь нас.

Меня выставили из комнаты, как ребёнка, как будто обсуждение моего собственного брака не требовало моего присутствия. Я осталась стоять в коридоре, кипя от унижения, прислушиваясь к приглушённым голосам за дверью — деловой тон, обсуждение территорий, списков гостей, вопросов безопасности, как будто это была не свадьба, а слияние корпораций.

Через несколько минут дверь открылась, и Винченцо вышел один, явно направляясь к выходу.

— Три недели, — сказал он, останавливаясь напротив меня в коридоре. — У вас есть три недели, чтобы возненавидеть меня как следует, прежде чем придётся делать вид, что вы этого не делаете. Советую использовать это время с умом.

— Я не нуждаюсь в советах от вас.

Уголок его губ дрогнул — почти улыбка, но не совсем.

— Как скажете, синьорина Романо. — Он развернулся, чтобы уйти, но остановился у самой двери. — Кстати. Мне жаль о вашем брате. Что бы вы обо мне ни думали — мне действительно жаль.

Он ушёл прежде, чем я успела ответить, оставив меня стоять в коридоре с ощущением, будто меня раздели догола посреди дома, полного вооружённых свидетелей.

Через три недели я стану его женой.

Той ночью, глядя в то же зеркало, я поклялась себе трижды: я никогда не полюблю Винченцо Моретти. Я никогда не прощу ему смерть Марко, признал он вину лично или нет — потому что даже если он сам не нажимал на курок, его фамилия убила моего брата так же верно, как если бы он держал оружие своими руками. И я никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволю ему увидеть меня слабой.

Три клятвы, произнесённые с яростной убеждённостью девушки, ещё не подозревающей, как быстро горят подобные обещания под напором того, что ждало её впереди.

Я легла спать с кольцом бабушки на пальце — единственным, что принадлежало лично мне в надвигающейся буре, — и мне снился Марко. Живой. Смеющийся. Предупреждающий меня о чём-то, чего я не могла расслышать сквозь туман сна.

Глава 2. Пока жива клятва

Марко был на семь лет старше меня — единственный человек во всей нашей семье, разговаривавший со мной так, будто я не была будущей разменной монетой на переговорах отца, а живым человеком с собственным мнением, имеющим значение.

Он научил меня стрелять, когда мне было пятнадцать — тайно, вопреки строжайшему запрету отца, который считал, что девочкам из хороших семей не положено касаться оружия, только украшать собой приёмы, где решаются судьбы кланов. "На случай, если тебе когда-нибудь придётся защищаться от мужчины, который решит, что твоё 'нет' ничего не значит", — сказал он тогда, и в его голосе была та смесь нежности и ярости, которая делала его моим самым надёжным защитником в мире, где надёжности не существовало.

Он умер во вторник. Я не помню, что ела накануне и о чём говорила утром того дня, но помню момент, когда мой мир перестал быть прежним. С тех пор вторники приходят вместе с тяжестью в груди, словно само тело отказывается забывать то, что память так отчаянно пытается отпустить.

Я узнала о его смерти от матери, чей голос по телефону звучал так, будто вырывался из горла, стиснутого невидимой рукой. Я помню, как уронила телефон. Помню звук, с которым он ударился о мраморный пол моей квартиры — звонкий, почти музыкальный, абсурдно неуместный на фоне того, что я только что услышала.

Официальная версия, которую мне рассказали шёпотом, наполненным фальшивым сочувствием, звучала просто и лживо одновременно: Марко вёл переговоры от имени отца по спорной территории на границе с районами Моретти. Переговоры сорвались. Через два дня его нашли. Пуля, машина, окраина города. Банальный, грязный почерк мафиозной войны, где не бывает изящных решений — только трупы и молчание, которое давит тяжелее любого крика.

Отец обвинил Моретти немедленно, не имея ни единого доказательства. В нашем мире истина редко имела значение. Ему хватило того, что спорная территория уже через месяц после похорон моего брата перешла клану Моретти — совпадение слишком удобное, чтобы его игнорировать, и слишком шаткое, чтобы назвать правдой.

Я помню, как стояла на кладбище в чёрном платье, которое было мне велико — мать в панике купила первое попавшееся, руки её так сильно дрожали, что она не могла подобрать нужный размер. Я думала не о горе, которое, казалось, должно было раздирать меня изнутри. Я думала о холодной, кристально ясной ярости. О такой ярости, что не кричит и не рыдает на публике, а оседает где-то глубоко внутри. Свернувшись, как змея, готовая ждать сколько потребуется своего часа для удара.

На похоронах я стояла между родителями, наблюдая за океаном чёрных костюмов, текущим мимо гроба нескончаемой рекой соболезнований, которые никого не утешали. Каждое рукопожатие казалось ещё одним слоем лжи, нанесённым поверх настоящего горя.

Именно там я впервые услышала имя Моретти, произнесённое вслух в контексте вины — от кузена, который слишком много выпил на поминках и слишком громко шептал соседу теорию заговора, ходившую по кланам с самого дня убийства.

— Ты можешь отказаться, — сказала мать вечером после того, как отец объявил о браке, найдя меня в саду — единственном месте нашего огромного дома, где ещё можно было дышать полной грудью без ощущения, что каждое произнесённое слово подслушивают стены.

— Могу ли? — Я посмотрела на неё, на морщинки тревоги, прочертившие её некогда безупречное лицо за последние полтора года скорби. — А что будет с отцом, если перемирие рухнет? Что будет с тобой? С Софией?

Моя младшая сестра, семнадцать лет, всё ещё не до конца понимающая, насколько хрупким может быть мир, построенный на крови, страхе и молчаливых договорённостях мужчин, никогда не спрашивающих согласия у женщин собственной семьи. София, которая всё ещё верила, что однажды выйдет замуж по любви, потому что никто пока не сказал ей правды о том, чего на самом деле стоит фамилия Романо.

Мать промолчала долгую, тяжёлую минуту. Это молчание было красноречивее любого ответа.

— Я сделаю это, — сказала я наконец, чувствуя, как каждое слово стоит мне частицы прежней себя. — Не ради отца. Ради тебя и Софии. Но я не буду притворяться, что простила.

— Никто и не просит тебя прощать. — Она сжала мою руку своими холодными, тонкими пальцами. — Просто выживи в этом браке. Остальное неважно.

Выжить. Как будто брак был полем боя, а не союзом двух людей, обещающих делить жизнь друг с другом. Хотя, возможно, для женщин нашего мира разницы между этими двумя понятиями никогда и не существовало по-настоящему.

Я вернулась в свою комнату той ночью и достала старую коробку с фотографиями — то немногое, что у меня осталось от детства с Марко. Фотография, где нам с ним по двенадцать и семь: он держит меня на плечах на пляже в Амальфи, оба смеёмся так, будто ничего в мире не может причинить нам вреда. Другая — выпускной Марко из университета, гордая улыбка отца, единственный раз, когда я видела его действительно счастливым за всю мою жизнь.

Я долго смотрела на эти снимки, пытаясь запомнить лицо брата таким, каким оно было до того, как страх и месть исказили каждое воспоминание о нём.

Лежа без сна, глядя в потолок своей комнаты, украшенной вещами, которые больше не казались принадлежащими мне, я повторила три клятвы, произнесённые ранее перед зеркалом. И добавила к ним ещё одну, четвёртую, самую важную: что бы ни случилось, я найду способ узнать всю правду о смерти Марко. Даже если она разрушит всё, во что я верила.

Четыре клятвы. Через несколько месяцев я не смогу вспомнить ни одной из них без горькой, почти истерической иронии.

За два дня до свадьбы отец вызвал меня в кабинет — на этот раз без деловых бумаг на столе, только бутылка виски и два стакана, что само по себе было необычно: Сальваторе Романо не пил с дочерьми, он пил с сыновьями, партнёрами, людьми, чьё мнение имело значение.

— Ты знаешь, почему я выбрал именно этот путь? — спросил он, наливая себе, не предлагая мне.

— Потому что тебе нужен мир больше, чем месть.

— Потому что мне нужна ты живой больше, чем мне нужна месть, — поправил он, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо похожее на человечность, которую я не видела в нём с похорон Марко. — Ты не понимаешь, Элена, насколько близко мы подошли к полному уничтожению после смерти твоего брата. Моретти могли стереть нас с лица земли за одну ночь, если бы захотели. Этот брак — не только цена мира. Это цена твоей жизни, жизни твоей матери, жизни Софии.

— Тогда зачем ты обвинил их публично, если знал, что мы настолько уязвимы?

Отец долго молчал, вращая стакан в руке.

— Потому что политика требует врага, — сказал он наконец. — А народ требует справедливости, даже если справедливость — это иллюзия. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Ты задаёшь правильные вопросы, Элена. Возможно, слишком правильные для твоего же блага.

Это был первый раз, когда я почувствовала: отец знает больше, чем говорит. И этого знания было достаточно, чтобы зародить во мне семя подозрения, которое взойдёт лишь через много месяцев.

Глава 3. У алтаря с врагом

Свадебное платье стоило больше, чем большинство людей зарабатывают за целый год честного труда, и было настолько же бесполезным индикатором истинного счастья, насколько бесполезен искусный макияж на похоронах.

Утром в день свадьбы я стояла перед зеркалом три часа, пока команда стилистов превращала меня в идеальную невесту клана Романо — волосы, уложенные в сложную причёску с фамильной диадемой, макияж, скрывающий тени под глазами от бессонных ночей, платье, каждый стежок которого был выверен так, чтобы демонстрировать богатство семьи, но не сексуальность невесты — это было бы неуместно на свадьбе, являющейся, по сути, дипломатическим договором.

София помогала мне одеваться, её пальцы дрожали от волнения — не за меня, поняла я тогда с болью, а от предвкушения собственного будущего, которое, как она наивно верила, будет отличаться от моего.

— Ты выглядишь как принцесса, — прошептала она, поправляя фату.

— Принцессы в сказках выходят замуж по любви, София.

— Может быть, у тебя тоже так будет, — сказала она с той упрямой надеждой юности, которая ещё не столкнулась с настоящей жестокостью мира. — Может быть, вы полюбите друг друга со временем.

Я не ответила, только сжала её руку, не желая разрушать последние крохи её невинности своим цинизмом.

Церковь оказалась забита людьми из обеих семей — Романо по одну сторону прохода, Моретти по другую. Невидимая линия фронта, прочерченная через святое место с той же беспощадной чёткостью, с какой её обычно чертят на территориальных картах преступного мира. Я насчитала минимум дюжину вооружённых людей у каждого входа, замаскированных под обычных гостей, но недостаточно хорошо, чтобы обмануть глаз, привыкший к подобным мероприятиям.

Я шла к алтарю под руку с отцом, чувствуя на себе взгляды десятков людей. Каждый из них прекрасно понимал скрытую суть происходящего: это не было свадьбой в традиционном понимании этого слова. Это было подписание перемирия — просто обставленное белыми цветами и дорогим вином вместо адвокатов и оружия.

Винченцо ждал меня у алтаря. В свете, льющемся сквозь высокие витражные окна, он выглядел почти неприлично красивым — то раздражающее сочетание опасности и элегантности, которое, как я подозревала, он культивировал так же тщательно, как культивировал собственную устрашающую репутацию. Чёрный смокинг, идеально сидящий на широких плечах, тёмные волнистые волосы, глаза, следящие за моим приближением с интенсивностью, которая заставила мой пульс участиться вопреки всей моей ненависти к этому человеку.

Он посмотрел на меня, и что-то в его тёмном взгляде на мгновение смягчилось — не нежность, определённо не нежность, скорее узнавание. Как будто он видел во мне то же самое зеркальное отражение, что я видела в нём: человека, превращённого в инструмент чужих амбиций, лишённого права голоса в собственной судьбе.

Священник произносил слова церемонии — древние, торжественные слова, которые сегодня значили не больше, чем строчки юридического контракта. Мы обменялись клятвами, которые не значили абсолютно ничего для нас двоих лично и значили всё для двух семей, наблюдавших за этим действом с холодным расчётом.

— Кольца, — произнёс священник.

Его пальцы, надевающие тяжёлое золотое кольцо на мою дрожащую руку, оказались неожиданно тёплыми. Удивительно осторожными — как будто он боялся сломать что-то хрупкое, что явно не собирался беречь с искренней нежностью. Наши глаза встретились на долю секунды дольше необходимого, и я увидела в его взгляде что-то похожее на извинение — за что именно, я тогда ещё не понимала.

Когда пришло время моих слов, мой голос дрогнул лишь однажды — на имени "Винченцо", будто само это слово было проклятием, которое я произносила против собственной воли.

— Объявляю вас мужем и женой, — произнёс священник. — Вы можете поцеловать невесту.

Первый поцелуй перед свидетелями обеих семей был коротким, формальным — губы едва коснулись моих, достаточно для соблюдения ритуала, недостаточно для намёка на что-либо большее. Но даже этот целомудренный контакт послал странную дрожь через моё тело, дрожь, которую я приписала отвращению, хотя часть меня уже тогда подозревала, что это было нечто более сложное.

Приём стал испытанием совершенно иного рода.

Огромный банкетный зал был украшен с той же расчётливой роскошью, что и всё остальное в этом браке — белые розы, символизирующие невинность, которой у меня давно не было, золотые детали, символизирующие богатство, которое стоило мне свободы.

Пьяный кузен одного из капо клана Моретти решил, что имеет полное право прокомментировать вслух, достаточно громко, чтобы услышали окружающие: "Надолго ли хватит терпения невесты Романо, прежде чем она сбежит обратно домой к папочке, поджав хвост?" Смех вокруг него оборвался слишком резко, слишком быстро.

Винченцо оказался рядом со мной прежде, чем я успела собраться с духом для ответа самостоятельно.

— Повтори, — произнёс он тихо, но с такой ледяной интонацией, что температура во всём зале, казалось, мгновенно упала на несколько градусов.

Кузен побледнел до синевы.

— Я просто пошутил, Дон Моретти...

— Ты оскорбил мою жену, — отчеканил Винченцо, и слово "жену" прозвучало из его уст странно, непривычно — как будто он пробовал новое понятие на вкус впервые в жизни и с удивлением находил его неожиданно подходящим себе. — Извинись. Немедленно.

Мужчина забормотал сбивчивые извинения, и Винченцо, даже не удостоив его больше ни единым словом, повернулся ко мне всем телом.

— Вам не нужно было это делать, — сказала я тихо, хотя внутри меня что-то предательски дрогнуло — не благодарность, нечто более сложное и неудобное для честного признания даже самой себе.

— Вы теперь носите моё имя, — ответил он, взяв два бокала шампанского с подноса проходящего мимо официанта и протянув один мне. — Оскорбление в вашу сторону теперь автоматически становится оскорблением в мою. Дело не в вас лично, Элена. Дело в принципе чести.

Ложь была настолько прозрачной, что даже он сам, кажется, не особенно старался сделать её убедительной для меня.

— Конечно, — отозвалась я, принимая бокал. — Принцип.

Наши пальцы соприкоснулись на холодном стекле бокала на долю секунды дольше, чем того требовала простая передача напитка. Ни один из нас не отдёрнул руку первым, хотя оба прекрасно осознавали, что должны были это сделать.

Первый танец молодожёнов последовал вскоре после этого инцидента — обязательный ритуал, который я репетировала неделями с учителем танцев, нанятым специально для этого случая. Его рука легла на мою талию с уверенностью, которая одновременно пугала и завораживала, и мы закружились под музыку, которую ни один из нас не выбирал, перед аудиторией, которая ждала любой трещины в нашем фасаде.

— Вы прекрасно танцуете, — заметил он тихо, ведя меня в танце с профессионализмом человека, привыкшего к бальным залам с детства.

— У меня было мало выбора в этом вопросе, как и во многих других сегодня.

— Туше, — Он позволил себе едва заметную улыбку. — Вы всегда так остры на язык?

— Только с людьми, чья фамилия ассоциируется со смертью моего брата.

Улыбка исчезла с его лица, сменившись чем-то более сложным для расшифровки.

— Я понимаю вашу боль, Элена, даже если вы не верите в мою непричастность.

— Понимание боли и признание вины — разные вещи, Винченцо.

Он не ответил, но его рука на моей талии сжалась чуть крепче, будто он хотел удержать не только моё тело в танце, но и что-то более неуловимое — моё внимание, возможно, или мой гнев, направленный именно на него, а не на неизвестность.

Это было первое едва уловимое предупреждение о том, что три моих торжественных клятвы окажутся куда более хрупкими, чем я самонадеянно рассчитывала в ночь перед этой свадьбой.

К концу вечера, когда гости начали расходиться, а обе семьи демонстративно обменивались рукопожатиями для фотографов, нанятых, чтобы задокументировать "историческое примирение", Винченцо наклонился ко мне достаточно близко, чтобы прошептать нечто, что услышала только я.

— Сегодня ночью я не буду настаивать ни на чём, кроме сна в разных комнатах, — сказал он. — Что бы ни думали о нас снаружи, я не насильник и не варвар, Элена. У вас будет время привыкнуть к этому новому миру в вашем собственном темпе.

Это признание — неожиданное, лишённое всякой необходимости, ведь по праву мужа он мог бы потребовать чего угодно в первую брачную ночь, — застало меня врасплох сильнее, чем любое оскорбление могло бы.

— Почему вы говорите мне это? — спросила я, не в силах скрыть подозрение в голосе.

— Потому что я предпочитаю, чтобы то, что произойдёт между нами когда-либо, произошло по вашему собственному выбору. Не по принуждению обстоятельств.

Он отошёл прежде, чем я успела найти ответ, оставив меня стоять с ощущением, что мир, в который я вошла сегодня, был куда сложнее и опаснее простой чёрно-белой картины врага и жертвы, которую я нарисовала себе за полтора года скорби и ярости.

Глава 4. Дом врага

Поместье Моретти стояло за высокими коваными воротами на севере города — величественный камень и холодное стекло. Слишком много пространства для одного человека, который, судя по всему, проводил в его стенах значительно меньше времени, чем в офисах и на встречах, о содержании которых мне знать было категорически не положено.

Машина везла нас туда сразу после приёма, в напряжённой тишине, нарушаемой только шумом дороги. Я смотрела в окно, наблюдая, как знакомые улицы моего детства сменяются незнакомой территорией — территорией, которая отныне должна была стать домом.

— Вы молчаливы, — заметил Винченцо, сидевший напротив меня в просторном салоне.

— А что вы хотите услышать? Радостные восклицания по поводу переезда в дом человека, чья семья убила моего брата?

Он вздохнул — тихо, почти незаметно, но я уловила этот звук в тишине автомобиля.

— Я понимаю, что это тяжело для вас.

— Вы ничего не понимаете, — отрезала я резче, чем намеревалась. — Вы понятия не имеете, каково это — потерять единственного человека в семье, который видел в тебе нечто большее, чем инструмент для сделок.

Что-то промелькнуло в его лице — быстро, почти незаметно, но достаточно, чтобы я замолчала, удивлённая интенсивностью этой реакции.

— У меня тоже есть сестра, — сказал он тихо. — И я знаю, каково это — бояться потерять единственного человека, который видит в тебе не Дона, а просто брата.

Это признание застало меня врасплох настолько, что я не нашла, что ответить. Остаток пути мы провели в молчании, но это молчание уже не было таким враждебным, как прежде.

Ворота поместья распахнулись при нашем приближении, и я впервые увидела дом, который отныне должен был стать моим, — двухэтажное здание из тёмного камня, окружённое ухоженными садами, с фонтаном перед главным входом, освещённым мягким золотистым светом в надвигающихся сумерках.

Розария, пожилая экономка с добрыми, но настороженными глазами, встретила нас у входа, поклонившись с почтением, которое явно предназначалось скорее её хозяину, чем мне.

— Добро пожаловать домой, Дон Моретти, — сказала она, а затем повернулась ко мне с более сдержанным, оценивающим взглядом. — Синьора.

Слово "синьора" прозвучало странно, будто примерка чужого костюма — костюма, который ещё предстояло научиться носить.

— Розария проводит вас в ваше крыло, — сказал Винченцо, останавливаясь у подножия широкой лестницы. — Мне нужно решить несколько срочных дел. Ужин в восемь, если вы пожелаете присоединиться.

Он ушёл, не дожидаясь ответа, оставив меня наедине с экономкой и незнакомым домом, который отныне должен был стать моей тюрьмой — или домом, хотя в тот момент разница между этими двумя понятиями казалась мне чисто семантической.

Розария проводила меня в крыло дома, которое отныне официально называлось моим. С той же вежливой отстранённостью, с какой обычно сопровождают ценный, но всё же чужой груз до места назначения.

— Дон Моретти просил передать, что дверь в его личное крыло всегда остаётся закрытой, — сказала она формально, останавливаясь у дверей моих новых покоев. — Для вашего же спокойствия, синьора.

Синьора. Слово, ещё вчера принадлежавшее совсем другой женщине, теперь приклеилось ко мне подобно чужой, неудобной коже, которую предстояло научиться носить.

Я обошла свои новые комнаты — обставленные с холодным, безупречным вкусом профессионального дизайнера, а вовсе не с теплотой человека, желавшего, чтобы здесь мне было по-настоящему хорошо. Окно выходило на сад, аккуратно, почти маниакально подстриженный, лишённый малейшего живого беспорядка. Метафора, слишком очевидная для моего нынешнего состояния, чтобы её можно было проигнорировать.

Гардеробная оказалась уже заполнена одеждой — моего размера, в моём стиле, что означало: кто-то изучил мои предпочтения задолго до свадьбы. Мысль о том, что за мной наблюдали, собирали информацию обо мне ещё до того, как я узнала о собственном будущем браке, вызвала неприятный холодок вдоль позвоночника.

На туалетном столике лежала записка, написанная аккуратным, уверенным почерком: "Если вам что-либо понадобится, персонал полностью в вашем распоряжении. Розария знает все ваши предпочтения по еде — я передал ей информацию заранее. В.М."

Он готовился к моему приезду с той же методичностью, с какой готовился, судя по всему, ко всему остальному в жизни. Это одновременно раздражало и странным образом успокаивало — по крайней мере, было ясно, что меня не бросят здесь совершенно беспомощной среди чужих людей.

За ужином нас оказалось только двое — я, Винченцо, и стол, достаточно длинный, чтобы с комфортом вместить ещё дюжину гостей, о существовании которых можно было временно забыть. Свечи отбрасывали мягкий свет на белоснежную скатерть, создавая атмосферу, которая при других обстоятельствах могла бы показаться романтичной.

— Вам вовсе не обязательно молчать весь ужин напролёт, — сказал он наконец, разрезая мясо с точностью человека, привыкшего к абсолютному контролю над каждым движением собственной жизни. — Хотя, признаю честно, тишина в вашем исполнении по-своему весьма впечатляет.

— А что именно вы хотите услышать? Слова искренней благодарности за прекрасный дом, в который меня фактически заперли навсегда?

— Вас никто насильно не запирал.

— Ворота с вооружённой охраной по периметру говорят об обратном довольно красноречиво.

Он отложил приборы и поднял на меня пристальный взгляд, от которого мне вдруг стало неуютно.

— Охрана здесь размещена не для того, чтобы удерживать вас внутри поместья, Элена. Она здесь исключительно для того, чтобы не пускать внутрь тех, кто с радостью увидел бы вас мёртвой из-за одной лишь фамилии, которую вы теперь вынуждены носить.

Это меня остановило, заставило замолчать. Не потому что я поверила ему полностью — я всё ещё не доверяла ни единому произнесённому им слову. А потому что в его словах прозвучала холодная, безупречно практичная логика, которую я физически не могла проигнорировать при всём желании.

— Вы полагаете, что кто-то действительно попытается причинить мне вред?

— Я полагаю, что мир, в который вы неожиданно вошли, куда опаснее, чем вам могло казаться в относительно безопасном доме вашего отца. — Он снова взял в руки бокал вина, медленно покрутил его в длинных пальцах. — Ваш брак со мной автоматически сделал вас удобной мишенью для каждого, кто желает разрушить хрупкое перемирие между нашими семьями. Я бы искренне предпочёл, чтобы вы дожили до того счастливого момента, когда сможете снова возненавидеть меня в полную силу, без всяких помех.

В этом было нечто похожее на мрачный чёрный юмор, и вопреки собственному упрямому желанию оставаться холодной и отстранённой, я почувствовала, как уголок моих губ предательски дрогнул — почти неуловимая улыбка, тут же безжалостно подавленная усилием воли.

Он это заметил — этот человек, судя по всему, замечал абсолютно всё, происходящее в радиусе его безграничного внимания.

— Вот видите, — произнёс он тихо, почти нежно. — Не так уж и сложно оказалось.

Остаток ужина прошёл в удивительно спокойной атмосфере — он расспрашивал меня о моих интересах, я отвечала осторожно, но не враждебно, обнаруживая, что он действительно слушает ответы, а не просто ждёт своей очереди говорить.

Я узнала, что он изучал экономику в Йеле, прежде чем вернуться домой принять бразды правления кланом после смерти отца. Что он говорит на четырёх языках. Что где-то под маской безжалостного Дона Моретти скрывался человек, читавший по вечерам не только деловые отчёты, но и поэзию — факт, который он упомянул почти смущённо, будто это было признанием слабости.

Я не нашла что ответить. Но той ночью, лёжа без сна в непривычно чужой постели, в незнакомом доме, под именем, которое ещё не успела научиться носить с достоинством, я думала вовсе не о Марко и не о войне двух враждующих кланов.

Я думала о том, как странно, почти интимно прозвучало моё собственное имя в его глубоком голосе за ужином — как нечто украденное, да, но украденное с неожиданной осторожностью человека, который, возможно, вопреки всякой логике, действительно боялся его сломать неосторожным обращением.

Это пугало меня значительно сильнее, чем всё остальное, произошедшее за этот долгий, изматывающий день.

Через десять дней после переезда в поместье Моретти мне наконец позволили принять первую гостью — Софию, которая приехала под тщательным сопровождением охраны, её лицо светилось смесью волнения и тревоги, когда она обнимала меня в холле у входа.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она, отступив на шаг, чтобы внимательнее рассмотреть меня. — Не хуже. Просто иначе.

— Замужество меняет человека, — ответила я с горькой иронией, ведя её в сад, единственное место дома, где я чувствовала себя относительно свободно от вездесущих взглядов персонала.

Мы сидели у фонтана, и София засыпала меня вопросами с той жадной любознательностью младшей сестры, которая ещё не до конца понимает, что не все ответы будут утешительными.

— Он добр к тебе? — спросила она наконец, её голос стал серьёзнее. — Дон Моретти?

Я задумалась над ответом дольше, чем ожидала от себя самой.

— Он сложнее, чем я предполагала, — сказала я осторожно. — Не тот монстр, которого я себе представляла, слушая рассказы о нём после смерти Марко. Но и не добрый принц из сказок, София.

— Я боялась за тебя, — призналась она, теребя край своего платья, детский жест, оставшийся с ней с раннего детства. — Мама плачет по ночам, думая, что ты не слышишь. Она боится, что ты никогда не будешь счастлива в этом браке.

Эти слова кольнули меня сильнее, чем я ожидала — мысль о том, что мать страдает от беспокойства обо мне, добавляла ещё один слой вины к и без того сложному клубку эмоций, в котором я запуталась.

— Передай ей, что я справляюсь, — сказала я тихо. — Что я нахожу способы выжить в этом новом мире.

— А любовь? — спросила София с прямотой юности, ещё не научившейся смягчать острые вопросы дипломатичными оговорками. — Ты думаешь, что когда-нибудь сможешь полюбить его?

Я не ответила сразу, мысли невольно возвращались к моменту в машине, к теплу его руки на моей спине на семейном ужине несколько дней назад, к странному, тревожащему ощущению безопасности, которое я иногда чувствовала в его присутствии, вопреки всей логике и всем моим клятвам.

— Не знаю, — призналась я наконец. — И это пугает меня почти так же сильно, как сама мысль о том, что не полюблю никогда.

София обняла меня крепко, без слов, понимая, возможно, лучше многих взрослых в моей жизни, что некоторые ответы просто ещё не готовы быть произнесёнными вслух.

Глава 5. Между прошлым и тобой

Первую неделю в доме Моретти я провела, изучая его пространство так, как изучают чужую, потенциально враждебную территорию. Которой оно, собственно, и являлось для меня в буквальном смысле этого слова.

Каждое утро я просыпалась в незнакомой постели с мгновением дезориентации, прежде чем реальность обрушивалась на меня заново: замужем, в чужом доме, за человеком, которого поклялась ненавидеть. Затем следовал ритуал одевания, завтрака в одиночестве — Винченцо обычно уходил ещё до рассвета по делам клана, — и долгие часы исследования дома и сада, единственного доступного мне мира.

Розария оказалась не такой холодной, как показалось мне изначально в первый день. Просто осторожной, осмотрительной с новой хозяйкой дома, чья истинная лояльность ещё предстояло проверить безжалостным течением времени. Уже к третьему дню моего пребывания она без единой просьбы с моей стороны начала оставлять для меня чай именно той крепости, что я предпочитала больше всего, хотя я никогда прежде не озвучивала это предпочтение вслух ни единому живому человеку. В этом доме, судя по всему, внимательно наблюдали за всеми. Включая меня саму, каждый мой шаг, каждый вздох.

— Как долго вы работаете на семью Моретти? — спросила я Розарию однажды утром, наблюдая, как она расставляет свежие цветы в вазах гостиной с методичной точностью человека, для которого этот дом был не просто работой, а частью жизни.

— Тридцать два года, синьора. Я начинала ещё при отце Дона Винченцо.

— Значит, вы знали его ребёнком.

Розария на мгновение остановилась, будто взвешивая, сколько информации уместно предоставить новой хозяйке дома.

— Я знала мальчика, который любил читать в саду и боялся грозы, — сказала она наконец. — Прежде чем обстоятельства сделали из него того человека, которого вы видите сейчас.

— Боялся грозы? — переспросила я, эта деталь казалась почти невозможной для человека, излучающего столь абсолютную уверенность.

— Пугался до дрожи, — подтвердила Розария с ностальгической улыбкой. — Прибегал в кухню, где я тогда работала, и прятался под столом, пока не проходила самая сильная часть шторма. Его отец жестоко наказывал его за подобные проявления "слабости", когда узнавал об этом, так что мальчик научился скрывать свой страх максимально тщательно.

Эта картина — маленький Винченцо, дрожащий от страха, прячущийся от собственного отца под кухонным столом, — оставалась со мной ещё долгое время, добавляя новый, болезненный слой к моему пониманию человека, чья суровость, как оказывалось, была не врождённой чертой, а щитом, выкованным годами суровой муштры.

Эта фраза застряла у меня в голове на весь оставшийся день — намёк на то, что человек, за которого я вышла замуж, был не просто рождён монстром, а стал им под давлением обстоятельств. Мысль, которую я упрямо отказывалась развивать дальше, потому что она грозила разрушить тщательно выстроенную стену моей ненависти.

Энзо я видела в те дни удивительно редко. Он покидал поместье слишком рано утром, возвращался слишком поздно ночью. Подавляющее большинство времени, что мы формально проводили под одной крышей, нас разделяли целые этажи и намеренно закрытые двери. Меня это вполне устраивало, убеждала я себя. По крайней мере, отчаянно пыталась убедить.

На пятый вечер он неожиданно нашёл меня в библиотеке — единственной комнате во всём огромном доме, которая, вопреки общей холодной атмосфере поместья, не выглядела так, будто её тщательно обставлял человек, искренне ненавидящий любое проявление домашнего тепла. Здесь были потёртые кожаные кресла, явно знавшие множество вечеров чтения, полки, забитые книгами на нескольких языках, и камин, в котором почти всегда горел огонь.

— Вы читаете Данте, — заметил он, увидев потрёпанный томик в моих руках, и в его глубоком голосе прозвучало нечто похожее на неподдельное удивление. — Весьма уместный выбор литературы для женщины, оказавшейся в новом, незнакомом круге ада.

— Вы сегодня превосходно справились с ролью, — произнёс он, задумчиво глядя в тёмное окно проносящегося мимо ночного города.

— Я вовсе не нуждаюсь в вашей снисходительной похвале.

— Я прекрасно это знаю, — Он неожиданно повернулся ко мне всем корпусом, и в приглушённой полутьме автомобильного салона его тёмные глаза казались значительно темнее обычного. — Но вы всё равно её непременно получите.

Достойного ответа у меня не нашлось. Но той ночью, впервые с момента нашей поспешной свадьбы, я не думала о трагической судьбе Марко перед тем, как окончательно провалиться в тревожный сон.

Это внезапное осознание испугало меня значительно сильнее, чем любая абстрактная угроза, о которой предупреждал меня Энзо ранее этим же вечером.

***

Через несколько дней после этого семейного ужина Энзо неожиданно объявил, что нам необходимо на несколько дней отправиться на Сицилию — деловая поездка, связанная с одним из давних партнёров клана, но, как он признался с редкой для него застенчивостью, также возможность немного отдохнуть от постоянного напряжения нашей новой жизни вместе.

— Я знаю, что твоя семья имеет поместье неподалёку от того места, куда мы направляемся, — сказал он. — Я подумал, может быть, ты захочешь навестить его, пока мы там.

Поместье, о котором он говорил, принадлежало нашей семье поколениями — то самое место, где мы с Марко проводили летние месяцы детства, где он учил меня многим вещам, которые отец считал неподобающими для будущей жены влиятельного человека.

Стоя перед знакомыми воротами родового поместья, я почувствовала, как волна ностальгии захлестнула меня с неожиданной силой.

— Здесь мы с Марко играли в прятки среди оливковых деревьев, — сказала я, ведя Энзо по знакомым тропинкам сада. — Здесь он впервые показал мне закат над морем, сказав, что красота иногда важнее власти, хотя отец никогда бы с этим не согласился.

Энзо слушал внимательно, его рука крепко держала мою, пока мы бродили по местам, наполненным призраками моего детства.

— Спасибо, что показала мне это, — сказал он тихо, когда мы сидели на том самом балконе, где Марко когда-то обещал мне свободу. — Я чувствую, что начинаю понимать не только женщину, за которую женился, но и девочку, которой ты была прежде, чем весь этот мир политики и войны коснулся тебя.

— А ты? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Каким мальчиком ты был, прежде чем стал Доном Моретти?

Он долго молчал, обдумывая ответ.

— Более мягким, полагаю, — признался он наконец. — Более склонным доверять миру, прежде чем смерть отца и связанные с ней обязанности научили меня иначе.

Мы провели тот вечер, делясь историями из детства, каждый постепенно приоткрывая слои себя, которые редко показывали кому-либо ещё, — момент близости, разительно отличавшийся от осторожной дистанции первых недель нашего брака.

Возвращаясь домой после этой короткой поездки, я чувствовала себя не просто женщиной, вынужденной терпеть брак по расчёту, но человеком, начинающим, вопреки всякой логике, находить нечто похожее на подлинное родство душ с человеком, которого поклялась ненавидеть.

Глава 6. Трещина

Покушение произошло на третьей неделе моего пребывания в доме Моретти, и оно оказалось настолько демонстративно небрежным, наспех подготовленным, что именно эта небрежность пугала сильнее, чем если бы оно было спланировано с хирургической точностью профессионалов.

Тот день начался обычно — я договорилась с Лукой, моим личным охранником, о поездке в спортивный зал, один из немногих разрешённых мне выходов за пределы поместья при неукоснительном условии обязательного сопровождения. Лука оказался неожиданно приятным собеседником за те недели, что успел меня охранять, — молчаливый профессионал с редким сухим чувством юмора, прорывавшимся сквозь его обычную сдержанность в самые неожиданные моменты.

— Готовы, синьора? — спросил он, открывая для меня дверцу автомобиля с той же формальной вежливостью, что и всегда.

— Более чем, — ответила я, устраиваясь на заднем сиденье. — Хоть немного нормальности в этом безумном новом мире.

Он позволил себе едва заметную улыбку в зеркале заднего вида, прежде чем завести двигатель.

Я возвращалась с занятий фитнесом, когда всё изменилось за считанные секунды. Чёрный седан внезапно вильнул угрожающе близко к нашей машине прямо на красный сигнал светофора. Боковое стекло со стороны водителя разлетелось вдребезги. Мой личный охранник, Лука, резко вдавил педаль газа в пол, вырывая нас из-под непрекращающегося обстрела.

Всё произошло стремительно. Визг тормозов. Звон разбитого стекла. Острый запах пороха, смешанный с моим собственным паническим криком, который я осознала только спустя несколько секунд после того, как он вырвался из моего горла. Я вжалась в сиденье, руки инстинктивно закрыли голову, сердце колотилось так яростно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

— Держитесь крепче! — крикнул Лука, резко поворачивая руль, уводя машину в боковой переулок под опасным углом.

Машина наклонилась настолько сильно, что на мгновение мне показалось — мы вот-вот перевернёмся, но Лука выровнял руль с той же профессиональной точностью, что демонстрировал во время каждой из наших прежних, ничем не примечательных поездок. Преследующий нас седан, не сумев повторить столь резкий манёвр на такой скорости, отстал на несколько драгоценных секунд, дав нам шанс скрыться в лабиринте узких улочек.

Ещё один выстрел ударил в заднее стекло, паутиной трещин расколов его, но не пробив насквозь — пуленепробиваемое, как я поняла лишь позже, одна из многих предосторожностей, о которых я даже не подозревала.

Мы были уже далеко от места нападения, петляя по узким переулкам на бешеной скорости, когда я наконец заметила, что мои руки безостановочно дрожат.

К поместью мы подъехали в напряжённом, оглушительном молчании. Энзо уже стоял у распахнутых ворот, ожидая нашего возвращения, — кто-то успел позвонить ему прежде, чем мы физически сумели добраться до дома. Он выдернул меня из машины собственными руками, крепко сжал мои плечи. Его взгляд лихорадочно обшаривал каждый сантиметр моего тела в поисках возможных повреждений с интенсивностью, граничившей с почти физической болью.

— Вы ранены? Отвечайте немедленно!

— Нет, — Мой голос дрожал значительно сильнее, чем мне хотелось бы честно признать. — Просто... сильно напугана.

Он резко выдохнул — я отчётливо услышала этот протяжный выдох, как будто он неосознанно задерживал собственное дыхание с той самой секунды, как только узнал о случившемся нападении.

— Кто именно это был? — спросила я, всё ещё дрожа всем телом.

— Я непременно выясню, — В его голосе неожиданно прорезалась стальная жёсткость, которой я прежде никогда не слышала, — не привычная расчётливая холодность, а нечто гораздо более первобытное, почти животное по своей интенсивности. — Клянусь вам, Элена, я обязательно узнаю, кто посмел совершить подобное.

— Возможно, это устроили ваши собственные люди? Своеобразная проверка на прочность?

Что-то болезненно дёрнулось в его застывшем лице — почти неприкрытое оскорбление.

— Если бы за этим стояли действительно мои люди, вы бы никогда не узнали о самом факте покушения, потому что оно попросту не могло бы провалиться.

Странная, пугающая своей холодной логикой мысль, и всё же в тот конкретный момент она меня почти успокоила.

Он не отпускал моих напряжённых плеч значительно дольше, чем того требовала ситуация. Его сильные пальцы были напряжены до предела, будто он изо всех сил сдерживал желание притянуть меня ещё ближе, крепко обнять, лично убедиться, что я цела и невредима. Я тоже, вопреки собственной логике, не предпринимала попыток отступить.

— Кто-то отчаянно пытается сорвать наше хрупкое перемирие, — произнесла я тихо. — Используя именно меня как удобный инструмент.

— Да, — Он наконец медленно отпустил мои плечи, но его пристальный взгляд по-прежнему оставался прикован к моему бледному лицу. — А это означает, что я недостаточно эффективно вас защищаю.

— Вы вовсе не обязаны меня защищать. Мы ведь не... — Я резко замолчала, категорически не находя подходящих слов для описания того, чем на самом деле являлся наш брак.

— Обязан, — резко перебил он меня. — Вы теперь носите моё родовое имя. Что бы ни происходило между нами лично, Элена, пока вы находитесь под этой крышей — вы находитесь под моей личной защитой. Это не подлежит никакому обсуждению.

Ярость, отчётливо прозвучавшая в его голосе, определённо не была направлена персонально против меня — она была направлена против самой возможности того, что кто-то посмел причинить мне физический вред. И эта первобытная ярость, вопреки всякой здравой логике, взволновала меня значительно сильнее, чем сама попытка покушения на мою жизнь.

Внезапно ноги отказались меня держать, запоздалый шок от пережитого наконец настиг моё тело, и я почувствовала, как колени подгибаются подо мной.

Энзо среагировал мгновенно, подхватив меня прежде, чем я успела упасть, его руки крепко обхватили меня, удерживая в вертикальном положении.

— Тише, — прошептал он, осторожно опуская меня на ближайший диван в холле. — Ты в безопасности. Просто дыши, Элена. Медленно, глубоко.

Я подчинилась ему, постепенно восстанавливая контроль над собственным дрожащим телом, пока он оставался рядом, его присутствие служило неожиданным якорем посреди бушующего внутри меня шторма паники.

— Прости, — сказала я наконец, смущённая собственной физической слабостью. — Не знаю, что на меня нашло.

— Это нормальная реакция организма на экстремальный стресс, — ответил он мягко. — Тебе не за что извиняться.

Он оставался рядом ещё долгое время, пока я постепенно приходила в себя, его молчаливое присутствие говорило больше о его истинных чувствах, чем любые слова могли бы выразить.

Той ночью численность охраны вокруг всего периметра поместья была немедленно удвоена. Дарио, его правая рука, которого я видела прежде лишь мельком, теперь появлялся в доме с завидной регулярностью, обсуждая с Энзо усиленные меры безопасности приглушёнными голосами, которые обрывались всякий раз, стоило мне войти в комнату.

Лука тоже пострадал — не физически, а морально, я заметила это по тому, как он избегал моего взгляда за ужином, будто считал случившееся своей личной виной.

— Это не ваша вина, — сказала я ему тихо, когда он провожал меня в мою комнату тем вечером. — Вы спасли мне жизнь сегодня, Лука.

— Я должен был предвидеть маршрут получше, синьора. Должен был выбрать другую дорогу.

— Никто не мог предвидеть засаду на светофоре среди бела дня. Вы отреагировали безупречно.

Он кивнул, но выражение вины не покинуло его лица полностью, и я поняла тогда, насколько серьёзно эти люди воспринимали свой долг защищать меня — не как формальность, а как нечто личное, почти священное.

***

Спустя два дня после покушения Энзо созвал экстренный совет капо, чтобы обсудить меры безопасности и растущую угрозу перемирию. Я настояла на своём присутствии, вопреки его первоначальным колебаниям.

— Женщинам не место на подобных советах, — заметил Джанкарло, тот самый капо, что ранее похвалил моё остроумие на семейном ужине, теперь глядя на меня с нескрываемым скептицизмом.

— Эта женщина была мишенью нападения, — парировала я прежде, чем Энзо успел ответить за меня. — Полагаю, у меня есть законное право участвовать в обсуждении собственной безопасности, синьор.

Несколько капо обменялись удивлёнными взглядами при моей прямоте, но Энзо, к моему облегчению, лишь слегка улыбнулся, будто гордясь моей смелостью.

— Синьора Моретти останется, — сказал он твёрдо, не терпя дальнейших возражений. — И она подняла справедливый вопрос. Кто-то передаёт информацию о наших передвижениях врагу. Пока мы не найдём источник утечки, каждый из нас находится под угрозой, включая ваши собственные семьи.

— Вы уверены, что дело не в самих Романо? — спросил другой капо, старик по имени Убальди, известный своим давним недоверием к нашему клану. — Возможно, это их собственная семья пытается сорвать перемирие, разыгрывая нападение на собственную дочь для видимости?

Ярость мгновенно вспыхнула во мне при этом абсурдном обвинении, но Энзо среагировал прежде, чем я успела ответить.

— Достаточно, — произнёс он ледяным тоном, который заставил даже старших капо мгновенно замолчать. — Элена рисковала собственной жизнью в тот день. Обвинять её или её семью в организации собственного покушения — оскорбление, которое я не потерплю в этих стенах.

Убальди пробормотал извинения, явно недовольный, но не смеющий открыто противоречить своему Дону.

После совета, когда большинство капо разошлись, Джанкарло задержался, чтобы поговорить со мной наедине.

— Прошу прощения за свой ранний комментарий, синьора, — сказал он с непривычной для него искренностью. — Признаю, я недооценил вас. Немногие женщины нашего мира осмелились бы говорить так прямо на подобном совете.

— Немногие женщины нашего мира получают шанс говорить вообще, синьор Джанкарло, — ответила я. — Возможно, стоит это изменить.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, затем коротко кивнул, будто принимая к сведению нечто важное.

— Возможно, вы правы, синьора. Возможно, правы.

***

Спустя неделю после нападения на склад состоялись похороны троих людей Энзо, погибших в той засаде, — событие, на котором моё присутствие рядом с ним было не просто формальностью, а искренним желанием разделить с ним тяжесть этой потери.

Церковь была заполнена скорбящими семьями погибших, их вдовы и дети сидели в первых рядах, лица искажены горем, которое я слишком хорошо узнавала по собственному опыту после смерти Марко.

Энзо произнёс краткую, но проникновенную речь о каждом из погибших — не абстрактные слова о долге и жертве, а личные воспоминания о их характерах, их семьях, их вкладе в клан, выходящем за рамки простой лояльности.

— Джузеппе научил меня играть в шахматы, когда мне было двенадцать, — сказал он о старшем из погибших, его голос дрожал от неподдельного горя. — Марчелло всегда приносил конфеты для детей персонала на Рождество, даже когда сам едва сводил концы с концами. Этот мир требует от нас жертв, которые никогда не должны становиться обыденностью, как бы часто они ни повторялись.

После церемонии я наблюдала, как Энзо лично подошёл к каждой вдове, предлагая не только финансовую поддержку, гарантированную для семей погибших членов клана, но и искреннее утешение, время, чтобы выслушать их горе.

— Ваш муж не увидит, как истинный Дон Моретти относится к своим людям, — сказала одна из вдов, пожилая женщина, чей муж прослужил клану более двадцати лет, — если будет судить его только по репутации, которую создала война с вашей семьёй. Он заботится о каждом из нас, как о собственной семье.

Эти слова, произнесённые с такой искренностью посреди горя, добавили ещё один слой понимания к человеку, за которого меня выдали замуж, — понимания, что жестокость, необходимая для выживания в его мире, никогда не была единственной гранью его характера.

По дороге домой я взяла его за руку, чувствуя необходимость предложить утешение после столь эмоционально тяжёлого дня.

— Ты хороший лидер, — сказала я тихо. — Не только беспощадный, когда того требуют обстоятельства, но и по-настоящему заботливый о тех, кто зависит от тебя.

— Иногда мне кажется, что этого недостаточно, — признался он, его голос был усталым от бремени лидерства, которое он нёс с юных лет. — Что бы я ни делал, люди продолжают умирать, защищая интересы, которые я поклялся защищать.

— Тогда мы найдём способ покончить с кланом Вителли раз и навсегда, — сказала я твёрдо, — чтобы эти жертвы не были напрасными.

А я лежала без сна далеко за полночь, вновь и вновь мысленно возвращаясь не к выстрелу и не к разлетевшемуся вдребезги стеклу, а к тому, как именно прозвучал его голос, когда он твёрдо произнёс "это не подлежит обсуждению" — будто моя личная безопасность внезапно стала единственной вещью, имевшей для него подлинное значение в тот драматический момент.

Я пыталась убедить себя, что это ничего не значит — что любой муж, даже женившийся по расчёту, защищал бы формальную собственность своего имени. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое я старательно игнорировала с самой первой нашей встречи, зарождалось подозрение, что дело было не только в имени.

— Тогда мы найдём способ покончить с Вителли раз и навсегда, — сказала я твёрдо, — чтобы эти жертвы не были напрасными.

***

Несколько дней спустя, всё ещё частично взволнованная последствиями покушения, я забрела в редко используемое крыло дома, где, как объяснила мне Розария, хранились вещи покойной матери Энзо, нетронутые с момента её смерти много лет назад.

— Дон Винченцо редко заходит сюда, — сказала Розария, отпирая дверь пыльной, но тщательно сохранённой комнаты. — Слишком много воспоминаний, полагаю.

Комната оказалась настоящей сокровищницей — книги по искусству, аккуратно расставленные на полках, несколько незаконченных акварельных набросков, подписанных инициалами "Ф.М." — Франческа Моретти, как я узнала позже.

Среди личных вещей я обнаружила старый дневник, страницы которого были заполнены изящным, летящим почерком, документирующим повседневную жизнь женщины, пытавшейся найти собственный голос в мире, требовавшем от неё лишь молчаливого послушания.

*"Сегодня Винченцо снова спросил меня о художниках Флоренции,"* — гласила одна из записей, датированная годами ранее. *"Его глаза загорались тем же огнём, что горит во мне самой при виде прекрасного полотна. Я молюсь, чтобы этот огонь не погас под тяжестью того, кем он должен стать."*

Слёзы навернулись на мои глаза при чтении этих строк — материнская любовь, тщетно пытавшаяся защитить искру человечности в сыне, которого судьба обрекла на путь безжалостной власти.

Энзо нашёл меня там позже тем же вечером, его лицо выразило смесь удивления и уязвимости при виде меня, сидящей среди наследия его матери.

— Прости, — сказала я, поспешно закрывая дневник. — Я не хотела вторгаться в столь личное пространство.

— Нет, — ответил он тихо, садясь рядом со мной. — Я рад, что ты нашла это. Возможно, пришло время впустить кого-то ещё в эту часть моей истории.

Мы провели следующий час, перебирая вместе вещи его матери, его голос иногда дрожал от эмоций, которые он редко позволял себе показывать, рассказывая истории о женщине, что дала ему первый вкус красоты в мире, который позже требовал от него лишь силы и расчёта.

— Она бы полюбила тебя, — сказал он наконец, его взгляд был полон нежности. — Твою страсть к искусству, твою готовность бороться за правду, несмотря на все препятствия. Она видела бы в тебе родственную душу.

Этот момент, разделённый среди призраков его прошлого, стал ещё одним кирпичиком в постепенно строящемся фундаменте доверия между нами — доверия, которое, как я тогда ещё не знала, вскоре будет подвергнуто самому серьёзному испытанию.

***

Дарио тем временем вёл собственное внутреннее расследование, пытаясь выяснить, как именно нападавшие на светофоре узнали точный маршрут и время моей поездки в спортивный зал.

— Это должен быть кто-то, имеющий доступ к расписанию охраны, — доложил он Энзо несколько дней спустя, пока я случайно проходила мимо открытой двери кабинета и невольно услышала часть их разговора. — Список подозреваемых узок, но тревожен — либо кто-то из внутреннего персонала, либо, что хуже, кто-то из ближайшего окружения самой семьи.

— Продолжай копать, — приказал Энзо мрачно. — Я хочу знать имя предателя прежде, чем он нанесёт новый удар.

Эта информация, случайно услышанная, добавила новый слой тревоги к моему и без того шаткому чувству безопасности в этом доме — мысль о том, что предатель может находиться среди людей, которых я видела каждый день, была почти невыносимой.

Позже, когда Энзо заметил моё встревоженное выражение лица за ужином, он мягко расспросил о причине.

— Я случайно услышала часть вашего разговора с Дарио, — призналась я. — О возможном предателе внутри дома.

— Мне жаль, что ты узнала об этом подобным образом, — сказал он серьёзно. — Мы разберёмся с этим, Элена. Я не позволю никому угрожать твоей безопасности из тени.

— Обещаешь? — спросила я, ища подтверждения в его глазах.

— Клянусь тебе, — ответил он твёрдо, беря мою руку в свою через стол. — Я найду ответственного за эту утечку, чего бы это ни стоило.

Глава 7. Первая искра

Дни, последовавшие за покушением, изменили нечто неуловимое в динамике нашего вынужденного сосуществования. Энзо стал появляться дома чаще, будто одно происшествие заставило его пересмотреть приоритеты — или, возможно, я просто начала обращать внимание на его присутствие с новой, тревожащей меня самой интенсивностью.

Я обнаружила его в личном кабинете далеко за полночь спустя неделю после нападения — узкая полоска света пробивалась из-под плотно закрытой двери. Я не могла уснуть, преследуемая образами разлетающегося стекла и звуком выстрелов, эхом отдающимися в моей памяти каждый раз, стоило мне закрыть глаза. Вопреки всем негласным правилам приличия, я решительно постучала костяшками пальцев.

— Входите.

Он сидел за массивным рабочим столом, пиджак небрежно брошен на спинку кожаного кресла, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей. Впервые за всё время нашего непростого знакомства он выглядел вовсе не как устрашающий Дон Моретти. Просто как смертельно уставший мужчина, разбирающий тяжёлые последствия дня, едва не стоившего мне жизни.

— Вам следовало бы уже спать, — заметил он, даже не поднимая усталого взгляда от разложенных документов.

— Вам тоже.

Уголок его чётко очерченных губ едва заметно дрогнул — почти неуловимая тень улыбки.

— Туше, признаю ваше остроумие.

Я опустилась в кресло напротив, даже не спрашивая его формального разрешения — постепенно начиная понимать эту негласную игру взаимного неспрашивания, которая, судя по всему, являлась единственным доступным нам обоим языком подлинного взаимного уважения.

— Не могу уснуть, — призналась я, удивляясь собственной откровенности. — Продолжаю слышать выстрелы каждый раз, когда закрываю глаза.

Что-то смягчилось в его напряжённых чертах лица.

— Это нормальная реакция после подобной травмы. Пройдёт время, но полностью не исчезнет никогда.

— Вы говорите так, будто знаете это по собственному опыту.

— Я вырос в этом мире, Элена. Первое покушение на мою жизнь произошло, когда мне было четырнадцать. — Он произнёс это буднично, будто рассказывал о погоде, но я уловила тень чего-то более сложного в глубине его тёмных глаз. — Учишься жить с постоянным присутствием опасности. Не значит, что перестаёшь её бояться. Просто перестаёшь позволять этому страху себя парализовать.

— Что случилось тогда? — спросила я тихо, чувствуя, что за этим коротким признанием скрывается значительно больше боли, чем он готов был показать.

— Соперничающая семья попыталась похитить меня, чтобы надавить на отца, — ответил он, его голос оставался ровным, но пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались. — Я провёл два дня в плену, прежде чем отец сумел меня выкупить. Он никогда не спрашивал, как я себя чувствую после этого, только убедился, что я усвоил урок о постоянной бдительности.

Это откровение — параллель с моим собственным недавним испугом, но пережитая ребёнком, лишённым даже той крохи сочувствия, что получила я, — добавило новый слой понимания к тому, насколько глубоко травмирующим было его собственное детство.

— Расскажите мне о Луке, — произнесла я неожиданно для самой себя, меняя тему на менее болезненную. — Об охраннике, что сопровождал меня в тот злополучный день.

Он посмотрел на меня заметно внимательнее прежнего.

— Он один из лучших профессионалов, кого я вообще знаю лично. Служил в моей личной охране целых пять долгих лет, прежде чем я поставил его непосредственно к воротам вашего крыла дома. Он сам добровольно попросил об этом назначении, как только узнал, кому именно предстоит служить охраной.

— Зачем ему это понадобилось?

— Потому что он искренне верит в вас, — Энзо отложил в сторону перьевую ручку, полностью сосредоточившись на нашем неожиданном разговоре. — Многие из моих людей действительно верят в вас, Элена. Вы совершенно не то, чего они изначально ожидали увидеть от невесты клана Романо.

— А чего именно они ожидали увидеть?

— Хрупкости. Обильных слёз. Женщину, способную мгновенно сломаться от одного лишь вида враждебной территории. — Он посмотрел на меня так пристально, что я ощутила, как непрошеное тепло разливается по коже вопреки моему искреннему желанию оставаться холодной и неприступной. — Вместо этого они неожиданно получили женщину, способную мастерски парировать оскорбления влиятельных капо прямо за праздничным столом и не дрожать дольше пяти минут после серьёзного покушения на собственную жизнь.

— Я дрожала значительно дольше пяти минут, если быть предельно честной.

— Наедине исключительно со мной. Не перед остальными свидетелями, — Он произнёс это настолько тихо, что я едва расслышала произнесённые слова. — Это тоже своеобразная форма подлинной силы, Элена. Умение точно знать, перед кем именно можно позволить себе быть искренне слабой.

Между нами повисла густая, наэлектризованная тишина, тяжёлая, словно воздух перед неминуемой грозой. Я внимательно всматривалась в него — в глубокие тени под его усталыми глазами, в то, как обманчиво расслабленно, но одновременно настороженно он удерживал широкие плечи. И впервые позволила себе всерьёз задуматься о том, кем бы он мог стать, если бы наши враждующие семьи никогда не оказались втянуты в бесконечную кровопролитную войну.

— Расскажите мне о своём отце, — попросила я тихо. — Как он умер?

Тень пробежала по его лицу — быстрая, но глубокая.

— Инфаркт. За рабочим столом, в этом самом кабинете, три дня спустя после того, как отдал приказ о нападении, стоившем жизни двенадцати людям враждебного клана. — Он произнёс это без всякого выражения, будто рассказывал о ком-то постороннем. — Мне было двадцать два. Я узнал о его смерти от Дарио, который нашёл тело, и через час уже должен был возглавить экстренное собрание капо, чтобы клан не воспринял смерть Дона как признак слабости.

— У вас даже не было времени погоревать.

— Роскошь горя не положена наследникам мафиозных империй, Элена. Ты либо мгновенно становишься тем, кем должен стать, либо тебя пожирают волки, ждущие любого признака уязвимости.

Эти слова, произнесённые с такой обыденной горечью, тронули меня сильнее, чем я готова была признать. Впервые я увидела не Дона Моретти, безжалостного врага моей семьи, а мальчика, вынужденного повзрослеть за одну ночь, лишённого права на человеческие эмоции ради выживания клана.

— Вы вообще когда-нибудь позволяли себе оплакать его? — спросила я тихо.

Он долго молчал, его взгляд был устремлён куда-то в прошлое, недоступное моему пониманию.

— Однажды, — признался он наконец. — Через месяц после похорон, ночью, когда был уверен, что никто не увидит. Единственный раз, когда я позволил себе полностью потерять контроль.

— Что случилось потом?

— Утром я снова стал Доном Моретти, — ответил он просто, — и больше никогда не позволял себе повторить подобную слабость. До этой самой ночи, если быть предельно честным, — добавил он, его взгляд встретился с моим с неожиданной уязвимостью.

Это признание — то, что я, возможно, была первым человеком за долгие годы, перед кем он позволил себе снова быть уязвимым, — добавило новый, глубокий слой к нашей постепенно крепнущей связи.

— Я не должна вам доверять, — сказала я наконец, произнося вслух мысль, терзавшую меня последние дни.

— Не должны, — согласился он без малейших колебаний. — Но, кажется, вы всё же постепенно начинаете.

Я не стала этого отрицать. И воцарившееся молчание оказалось значительно честнее любых слов, которые я могла бы подобрать в тот момент.

Я покинула его кабинет той ночью с отчётливым ощущением, что прочная почва под моими тщательно выстроенными клятвами начала предательски трескаться — медленно, но абсолютно необратимо, подобно весеннему льду на реке.

Бесплатный фрагмент закончился.