Читать книгу: «Факел памяти»

Глава

Ария Мелик.

"Факел памяти”

«Матери - Это не просто воплощение нежности и любви, они-сама жизнь во всём её многообразии, принимающая и преодолевающая любые трудности.»

«Подлинный исток счастья- в том, чтобы честно трудиться на Земле и достойно проживать каждый отведённый тебе день»

- Из книги Яхьи Алиева «Жизнь оставленная в наследство»

Глава первая

— Ашраф! Сынок родной мой, увижу ли я когда-нибудь тебя, жизнь моя?!..

Безумный крик Медины-ханум потонул в грохоте уходящего поезда. Она бежала вслед за последним вагоном, сколько было сил, потеряв с головы платок, простоволосая, с развевающимися на ветру растрёпанными, тронутыми сединой волосами. Она бежала, пока ноги не подкосились, и упала прямо на холодные камни перрона. Как молитву она повторяла:

— Только живи, ты только живи, даже если я тебя больше не увижу…

Поезд тем временем постепенно исчезал из виду в ноябрьском тумане, унося в неизвестность её единственного и горячо любимого сына Ашрафа. Слёзы потоком лились из глаз, горло распухло от криков и рыданий, в груди словно паровой молот оглушительно билось сердце, но она не замечала и не чувствовала ничего из этого. На перроне было довольно холодно, уже стал накрапывать дождь, но несчастная мать оставалась слепа и глуха ко всему вокруг. Весь её мир сфокусировался на маленькой и постепенно исчезающей вдали точке.

Вдруг кто-то тихо тронул её за руку:

— Мама… Вставай, пожалуйста, ты простудишься…

Вздрогнув и словно очнувшись от глубокого сна, Медина бросила взгляд вниз. Рядом с ней, прямо на мокром перроне, сидела её младшая дочь Сона. Девочка крепко обнимала мать за талию и сжимала в кулаке упавший с головы матери платок.

«Боже мой, — с болью подумала Медина, — я совсем про неё забыла».

Она прижала к себе дочь и зарыдала с новой силой:

— Маленькая моя, увезли твоего брата, не успела я обнять его… Ничего не успела! Что теперь с ним будет?.. Куда его увезут?

Сона только сильнее прижималась к матери, не ведая, какими словами утешить эту огромную, разрывающую душу боль.

А ведь ещё пару часов назад этот день тянулся так же, как и предыдущие дни этих двух месяцев. Дом погрузился в липкий, изнуряющий сон, неизвестность тяжким грузом давила на плечи, каждый стук в калитку заставлял сердце замирать, а каждодневная домашняя работа делалась монотонно, лишь бы хоть как-то занять руки.

В то утро Медина-ханум стояла во дворе у бассейна, механически полоская бельё. Холодная вода обжигала пальцы, но мысли были далеко — там, в сырых простенках, где удерживали её сына.

И вдруг тишину этого тяжёлого утра разорвал громкий, запыхавшийся крик. В ворота буквально ворвалась соседка Зухра.

— Медина, Медина! — закричала она с порога. — Беги скорее на станцию! Там мои ребята видели Ашрафа!

— Что ты сказала? — обомлела Медина-ханум, и бельё выпало из её онемевших рук.

«Кто видел? Когда? Это точно?!» — рой вопросов завертелся в голове, мысли спутались, кровь отхлынула от лица. Инстинктивно схватившись за сердце, она тяжело присела на каменный выступ стены, чтобы не упасть.

— Видели! Мои мальчики видели! — задыхаясь, продолжала Зухра. — Они же на путях работают! Он живой! Худой, небритый, с бородой, в арестантской одежде, но живой! Его и других заключённых привезли на станцию и этапируют в последний вагон поезда, — тараторила соседка. — Беги быстрей на станцию, ты можешь успеть его увидеть!

Как была в домашней одежде, Медина бросилась к воротам, на ходу повязывая на голове платок. Выбежав на улицу, она кинулась в сторону железнодорожной станции, находящейся в нескольких кварталах от их дома. За ней увязалась младшая дочь Сона:

— Мама, я с тобой! Я всё слышала! Я хочу увидеть брата! — глотая слёзы, на ходу кричала Сона, едва поспевая за стремительным шагом матери.

— Марш домой, иначе я тебя поколочу! — закричала мать на бегу. — Из-за тебя я могу не успеть!

Но голос её сорвался, потонув в шуме собственного дыхания. Но Сона не отставала. Её ботинки дробно стучали по пыльной мостовой, а в глазах, полных слёз, застыла смесь страха и детской упрямой решимости.

Матери было не до неё. Всем своим существом, каждой клеткой тела она рвалась туда, к рельсам, повторяя:

— О Аллах, лишь бы успеть, лишь бы не опоздать!..

Когда они обогнули последний квартал и выскочили к перрону, воздух оглушил их металлическим лязгом, свистом пара, криками людей. Поезд — длинный состав из серых товарных вагонов — уже медленно, со скрежетом трогался с места. Тяжёлые колёса неохотно проворачивали свои железяки. Медина-ханум бросилась в гущу толпы, ослеплённая отчаянием и подталкиваемая вперёд лишь материнским инстинктом.

— Последний вагон… Боже, где последний вагон?! — как мантру повторяла она, проталкиваясь сквозь толпу.

Наконец она увидела конвоиров с винтовками наперевес, которые оттесняли плачущих и кричащих людей назад, не подпуская к путям. В открытом дверном проёме вагона сгрудились тени — истощённые, небритые мужчины в арестантской одежде. Военные грубо, прикладами и толчками в спину, заталкивали внутрь последних заключённых, чтобы задвинуть тяжёлую деревянную дверь. Пробившись неимоверным усилием воли вперёд, Медина застыла, лихорадочно ища глазами среди арестантов его одного-единственного, не обращая внимания на крики и ругань конвоиров и других людей вокруг.

И в этот самый миг, когда дверь уже поползла по направляющим, она увидела его. Ашраф стоял у самого края проёма, подталкиваемый сзади чужими плечами. На секунду движение на перроне словно замедлилось, а шум поезда и крики людей растворились в звенящей тишине. Собрав все свои силы, она закричала, стараясь перекрикнуть окружающих:

— Ашраф! Ашраф!

И вдруг среди десятков чужих измождённых лиц их взгляды встретились — прямо, пронзительно, сквозь расстояние и страх. Он заметил её, заметил и подбежавшую запыхавшуюся Сону, чья тонкая рука вцепилась в руку матери.

На секунду на истощённом небритом лице Ашрафа мелькнула не боль, а удивительно светлая, прощальная улыбка. Его такие родные, добрые и такие же голубые, как и у Соны, глаза смотрели на мать и сестру с тоской и одновременно с любовью. Губы беззвучно прошептали:

— Мама…

Медина увидела это. На этом промозглом, продуваемом всеми ветрами перроне как будто остались только эти двое и никого вокруг них. Он успел приподнять закованные в наручники руки и едва заметно кивнул — коротко, напоследок, будто обещая выжить.

Глухой удар деревянной двери отрезал его образ. Вагон заперли. Поезд тронулся.

Стук колёс постепенно растворялся вдали. На опустевшем перроне осталась лишь оглушительная тишина, пропитанная сыростью. Медина-ханум так и сидела на холодных камнях, бессильно опустив руки.

— Мама, прошу тебя, — просила Сона, — вставай, пойдём домой. Вот и дождь уже начался, ты так простудишься и заболеешь. Что мы все будем тогда делать?

Она крепче обняла мать и, несмотря на юный возраст и хрупкое телосложение, попыталась поднять её с колен.

Видя её усилия, Медина-ханум как будто очнулась от глубокого сна. Сразу почувствовала холод, тело прошиб озноб, вернулась способность двигаться и мыслить. С трудом она поднялась на ноги. Обняв одной рукой дочь, а в другую зажав платок, но так и не надев его, она прижалась к Соне, и они побрели по перрону обратно в сторону дома.

Станция к этому моменту почти обезлюдела. Лишь редкие провожавшие, всё ещё стоявшие на путях, подходили к ним, выражая сочувствие и тихую скорбь.

— Медина, подожди так убиваться, — говорила Зиба-ханум. — Ещё не всё потеряно. Его задержали только для выяснения. Вот увидишь, вернётся он скоро домой живой и невредимый.

Зиба-ханум приходилась золовкой брату Медины и провожала свою сестру с племянником на том же поезде.

— Да, конечно, — вторили ей другие женщины, окружившие мать и дочь и шагавшие рядом. — Ашраф — парень крепкий, здоровый, с ним всё будет хорошо, дай Бог! Все его в городе знают, он парень честный, порядочный, сам военный!

— Какая-то ошибка у них там вышла, — подхватила вторая, а за ней и третья. — Ничего, там разберутся — и, глядишь, вернётся он ещё до Нового года!

«Нет, — думала про себя Медина-ханум, — не вернётся он до Нового года…»

Она шла, крепко зажав в кулаке платок, концы которого волочились по земле, словно тряпка. Слёзы тихим ручьём лились из глаз, губы подёргивались от сдерживаемых рыданий. Шок прошёл, оставив лишь тупое онемение во всём теле и голове, будто после тяжёлого наркоза. Она брела домой, но душа и мысли её оставались в том последнем вагоне, уносившем в неизвестность арестантов без суда и приговора — и среди них её единственного Ашрафа.

«Нет, — повторяла несчастная мать, — не увижу я больше моего мальчика».

Пророческими оказались её мысли.

Глава вторая

Шли годы, складываясь в десятилетия, пока от того дождливого ноябрьского дня не прошло целых 62 года. Шел 1989 год.За высоким окном просторного кабинета шуршал осенний дождь — точно такой же, какой капал на перроне вокзала в тот далёкий ноябрьский день. За большим дубовым столом, погрузившись в кресло, сидел солидный пятидесятишестилетний мужчина в строгом костюме — директор издательства «Язычы»1¹ Фаик Меликов. Перед ним лежали рукописи, гранки и документы, требующие подписи, но мысли его были далеко отсюда.

В голове снова и снова, до мельчайших деталей, прокручивалась одна и та же сцена — история, которую мать Сона пересказывала ему десятки раз, пока была жива. Он закрыл глаза и наяву увидел этот кадр: задыхающаяся маленькая девочка в ботинках, бегущая за матерью; клубы пара; отходящий поезд; и мокрые от дождя камни перрона, на которых лежит упавший с головы бабушки платок.

Фаик вздохнул, снял очки и потёр переносицу. Поезд, вагон с арестантами и прощальный взгляд дяди Ашрафа, которого сам он никогда не видел, но знал, казалось, лучше, чем кого-либо из живых. По профессии Фаик был журналистом и довольно давно и успешно возглавлял одно из передовых в столице Республики Азербайджан — Баку — издательство «Язычы».

Будучи прекрасным публицистом и издателем, человеком редкой душевной чуткости, он обладал удивительным даром тончайшей эмпатии и способностью мгновенно переносить читателя в самую гущу событий. Он пропускал чужую боль и историю через своё сердце, благодаря чему его повести и рассказы получались невероятно живыми и надрывными.

За окном кабинета опускались сумерки, и в комнате незаметно стало темнеть. Фаик поднялся из-за стола, накинул пальто и вышел из кабинета.

— Всего доброго, Фаик Махмудович, — произнесла его секретарша, которая сидела за своим столом и печатала на машинке.

— До свидания, Гюнай. Завтра как обычно, к девяти, — произнёс он и вышел из здания издательства.

Подойдя к служебной «Волге2²», он сказал вышедшему из машины шофёру:

— На сегодня всё, Ахмед. Ты езжай, а я хочу пройтись пешком, подышать воздухом.

— Как скажете, Фаик-муаллим3³, — ответил Ахмед, молодой, услужливый парень, работавший с ним уже четыре года.

Город встретил его мерным шумом машин и дарящим свежесть сырым ноябрьским воздухом. Фаик вдохнул ноябрьскую прохладу. Вечерний Баку был особенно прекрасен. Сумерки мягко опускались на город, зажигая тысячи золотистых огней, а с моря веял лёгкий освежающий бриз. Он очень любил этот город, с ним было связано много дорогих его сердцу воспоминаний.

Осенний вечер вступал в свои права, преображая всё вокруг. Прямо рядом с его домом располагался утопающий в зелени парк имени Ленина. Он очень любил гулять здесь по выходным вместе с дочерью. Желая побыть в тишине, Фаик свернул на одну из аллей и присел на скамью. Он лишь хотел собраться с мыслями, но вечерняя суета и сияние городских огней постепенно растворялись вокруг.

Мысли, независимо от его воли, увлекли его вслед за воспоминаниями. В последнее время эта история преследовала его постоянно. Почему именно сейчас? Почему он, взрослый, состоявшийся 56-летний человек, постоянно возвращается мыслями к той далёкой трагедии на вокзале? К рассказу матери, которая помнила тот день до самой своей смерти? Ответ пришёл сам собой: приближалась очередная годовщина её смерти.Память — удивительная штука. Сона часто рассказывала ему, как судорожно сжимала в руках упавший платок, пока поезд увозил её брата в неизвестность. И теперь её сын спустя столько лет нёс эту память дальше, словно тот самый платок.

Время словно повернулось вспять, перенеся его на много лет назад, к истокам семьи Садыхбековых.

В Сальяне — небольшом, уютном и колоритном городке, раскинувшемся в самом сердце Кура-Араксинской низменности, что на юге Азербайджана, — имя Садыхбековых знали все. Здесь не было привычных европейскому слуху титулов графов и князей. На Востоке знатность и благородство рода определялись званием бека. Отец Ашрафа, Гадырбек, был именно из таких — потомственный бек, чьё слово имело авторитет далеко за пределами района. Они владели обширными пастбищами и большим поголовьем скота. Их добротный двухэтажный каменный дом был виден издалека.

Его супруга Медина принесла в эту обитель утончённую статность и житейскую мудрость. Сама дочь богатого купца, она была девушкой грамотной и начитанной. В ту эпоху, когда Азербайджан входил в состав Российской империи, образование для женщин в провинции ограничивалось начальными классами или домашней грамотой, но Медина прекрасно умела читать, писать и вести счёт. И эту тягу к знаниям и уважение к просвещению она впоследствии передала и своим детям.

Хотя их союз с Гадырбеком был заключён по традиции — молодые не видели друг друга до свадьбы, — судьба оказалась к ним благосклонна. С первого же дня между ними возникли глубокое взаимное уважение и тепло, и их брак стал счастливой и крепкой обителью. Медина подарила мужу шестерых дочерей и одного сына. Ашраф был третьим ребёнком в семье. Дети росли в любви, заботе и достатке. В их доме всегда звучал смех.

Мать страстно желала дать детям гораздо лучшее образование, чем смогла получить сама. Благо состояние и положение Гадырбека позволяли воплотить эти мечты в жизнь. По её настоянию для младших была приглашена гувернантка, а для Ашрафа и старших девочек устроено полноценное домашнее обучение.

Когда же Ашраф подрос, отец, поддерживаемый Мединой, решил не ограничиваться домашними уроками. Для единственного сына желали лучшего будущего, поэтому его отправили продолжать учёбу в Баку — поступать в реальное училище, чтобы получить полноценное среднее образование и приобщиться к передовым наукам того времени.

Мечта о будущем единственного сына занимала все мысли Гадырбека. Он сам в глубине души всегда тянулся к военной службе и страстно хотел видеть Ашрафа офицером — статным, благородным защитником своего рода и Отечества. Именно поэтому выбор пал на бакинское реальное училище: его строгая дисциплина, упор на точные науки и физическую подготовку были лучшим трамплином для поступления в высшее военное училище.

Гадырбек и представить не мог, насколько роковой окажется эта мечта. Пройдут годы, и именно эта военная выправка, офицерская честность и служба привлекут к Ашрафу внимание страшного жернова ОГПУ-чекистской структуры ,ставшей предшественницей НКВД и КГБ, когда после раскулачивания отца за ним придут в двадцать седьмом году…

Но тогда, в годы юности, всё это скрывалось за плотной завесой будущего. Проживая в пансионе при училище, Ашраф жадно впитывал атмосферу бурлящего, европейского и богатого Баку. Ещё недавно тихий восточный порт ,замыкавшийся в кольце древних стен,он переживал бурный расцвет ,стремительно превращаясь в одну из нефтяных столиц мира.Это был город миллионеров и резких контрастов — место, где пышные европейские особняки из местного известника-аглая, возведённые нефтяными магнатами, соседствовали с древней восточной стариной. Здесь запах морского бриза и пряных восточных базаров смешивался с едва уловимым ароматом сырой нефти,а стук фаэтонов4⁴ по мостовой -с пением мугама5⁵ из открытых окон чайхан6⁶.Эта контрастная среда стремительно расширяла кругозор юноши.

Возвращаясь из Баку в родной Сальян на каникулы, Ашраф никогда не приезжал с пустыми руками. Каждый его приезд превращался в настоящий праздник для всего дома. Матери он привозил лучшие отрезы ткани и изысканные шали, для сестёр в его чемоданах всегда находились тончайшие бакинские кружева, ленты и знаменитые городские сладости. Для отца выбирал подарки статусные, мужские — то изящный янтарный мундштук7⁷ с резной деревянной трубкой, то серебряные карманные часы на цепочке. И конечно же, он никогда не забывал про свою любимицу — маленькую Сону. Для неё брат с особой нежностью выбирал причудливые сувениры и расписных фарфоровых кукол.

А однажды в свой очередной приезд в отчий дом Ашраф привёз Соне сшитый на её размер мужской смокинг, шляпу и тросточку. Как-то раз на праздники он вместе с Соней отправился к родственникам, чтобы поздравить всех. Наклеив семилетней сестрёнке аккуратные усики и нарядив её в смокинг, Ашраф водил её из дома в дом. Никто из хозяев не мог узнать, что за очаровательный мальчик стоит перед ними. И тогда Ашраф с озорной улыбкой отвечал на их удивлённые расспросы:

— Как, вы не узнали? Это же наша Сона-ханум!

И в этот момент девочка снимала шляпу, её густые длинные волосы рассыпались по плечам, и в доме звучал общий восторженный смех.

Глава Третья

Резкий, внезапный сигнал автомобильного клаксона в вечернем воздухе сорвал пелену прошлых лет. Звук этого далёкого, эхом отдающегося в памяти смеха вдруг растаял в прохладном вечернем воздухе.

Фаик вздрогнул и моргнул, будто очнувшись от глубокого сна. Он всё так же сидел на старой парковой скамейке, сжимая в руках остывшие ладони. Вся эта картина — праздничный родной Сальян, юный Ашраф, маленькая Сонечка в детском смокинге — пронеслась перед его глазами с невероятной, почти осязаемой чёткостью. Он ведь просто пришёл сюда на полчаса, чтобы проветриться, привести мысли в порядок, а в итоге полностью погрузился в воспоминания. Он бросил взгляд на циферблат часов и охнул:

— Ой, уже восьмой час, — тихо прошептал он сам себе.

Стряхнув с себя остатки оцепенения и быстро поднявшись со скамьи, Фаик поправил пальто и торопливым шагом направился по аллее в сторону дома.

Повернув ключ в замке и шагнув в прихожую, он услышал, как из глубины квартиры донеслись лёгкие быстрые шаги. На порог выбежала голубоглазая девочка лет одиннадцати — его дочка, его Сонай. На ум невольно пришла мысль о том, что она сейчас приблизительно в том же возрасте, в каком была его мать, когда-то стоявшая на перроне и видевшая брата в последний раз… Тот же тонкий силуэт, тот же пытливый живой взгляд, те же голубые глаза.

— Папа! Ну наконец-то! — Она подскочила к нему и прижалась к щеке с чуть отросшей за день щетиной. — Ты почему так долго? Опять было совещание в министерстве?

— Нет, милая, в парке засиделся, захотелось подышать воздухом, — Фаик мягко улыбнулся, погладив её по волосам, и, снимая пальто, задумался: — Как ты тут одна? Белла-ханум давно ушла?

— Да, где-то в семь часов ушла. Хотела тебя дождаться, чтобы я одна не оставалась, но я ей сказала, что уже большая и смогу прекрасно остаться одна, — засмеявшись, ответила Сонай. — Но ты не волнуйся, — деловито добавила она, — уроки мы сделали. Ты лучше снимай пальто и иди мыть руки. Я картошку пожарила с котлетами, будем ужинать.

«Его маленькая, но ставшая такой самостоятельной Сонай, ещё вчера ходившая в детский сад, уже сегодня, надев фартук, старается гордо кулинарить на кухне, готовя им еду», — так думал Фаик, стоя над раковиной и подставив руки под приятную струю тёплой воды.

На душе стало невероятно тепло, но в то же время лёгким уколом отозвалась светлая грусть: как же быстро летит время…

Вытерев руки полотенцем, он прошёл на кухню. Там уже всё было накрыто: две тарелки с аппетитной золотистой картошкой, сочные котлетки и аккуратно нарезанные огурцы. Сонай сидела во главе стола и с самым серьёзным и важным видом ожидала оценки своего кулинарного шедевра.

— Ну, хозяйка, — улыбнулся Фаик, присаживаясь напротив, — рассказывай, как день прошёл, пока я твою картошку пробовать буду.

— Сначала ты попробуй! — Сонай с улыбкой прищурилась, внимательно следя за каждым его движением. — А то знаешь, как я старалась? Котлеты, между прочим, по маминому рецепту сделала.В ее старой кулинарной тетради отыскала......

При упоминании матери в воздухе на мгновение повисла трепетная тишина. Фаик замер с вилкой в руках, взглянул на дочку, а затем — на портрет Валиды, висевший в проёме между кухней и гостиной.

Его Валида. Для него всегда только Валида. Для всех остальных — просто Рая, как её ласково называли близкие и друзья. С портрета на него, улыбаясь, смотрели те самые глаза, в которые он влюбился без памяти с первой же секунды их знакомства. Прошло уже почти шесть лет с тех пор, как её не стало, но боль так и не утихла, и он твёрдо знал, что не утихнет никогда — она лишь спряталась глубоко внутри, уступив место бесконечной тихой грусти.

— Папа, — послышался осторожный голос Сонай, — ты опять о ней думаешь?

Фаик слегка вздрогнул, переводя взгляд с портрета на дочь, и мягко, едва заметно улыбнулся:

— Я всё время о ней думаю, дочка, каждую минуту.

Сонай вздохнула — по-взрослому, с пониманием, в котором отзывалась их общая незаживающая рана. Ей тоже тяжело давалось это взросление без материнского тепла, но она изо всех сил старалась быть опорой для отца.

— Давай покушаем, папа, а то всё остынет, — тихо сказала она, подвигая к нему тарелку.

Фаик кивнул, и на какое-то время за столом воцарилась молчаливая тишина. Они ели не торопясь, каждый погружённый в свои мысли, но в этом молчании не было отчуждения — напротив, оно объединяло их крепче любых слов.

Отодвинув пустые тарелки, Сонай встала из-за стола и привычным движением поставила на плиту чайник. Спустя полчаса, убрав на кухне, они переместились в гостиную. Тихо бубнил включённый телевизор, заливая комнату мягким колеблющимся светом. Сонай устроилась на краю дивана с книжкой в руке, а Фаик откинулся на спинку кресла, уставившись на мерцающий экран.

Из-под опущенных век он наблюдал за дочерью. В груди у него разливалось тихое, щемящее тепло. С годами она всё больше становилась похожей на мать — те же жесты, та же грация, тот же поворот головы… И лишь глаза её были совсем иными, как у бабушки — с той лишь разницей, что у Соны-ханум они были голубые, а у Сонай — цвета морской волны. Именно этот необычный цвет почему-то навёл Фаика на воспоминания.

Он вдруг с улыбкой вспомнил один из своих визитов в Министерство печати. Сонай тогда забежала к нему в издательство после школы, и Фаик взял её с собой по делам. Пока он обсуждал рабочие вопросы в кабинете, дочка терпеливо ждала его в приёмной. Узнав, что девочка ждёт в секретарской, министр попросил позвать её внутрь и, впервые увидев Сонай, с улыбкой произнёс:

— Эх, Фаик, в глазах твоей дочери можно утонуть!..

Воспоминание вызвало у отца тёплую улыбку. Переводя взгляд с экрана на дочь, он мягко спросил:

— Сонь, а как сегодня дела с уроками? Всё успела сделать?

Сонай тихо вздохнула, аккуратно прикрыла лежащую перед ней толстую книгу и невольно положила на неё ладонь. Фаик перехватил взглядом позолоченные буквы на корешке обложки: Маргарет Митчелл, «Унесённые ветром». Для своих лет дочка читала уже совсем не детские произведения. Оторвав взгляд от романа, она чуть улыбнулась отцу и ответила:

— Да, папа. Долго сидели над математикой, там была сложная задача, но Изабелла Рафаэльевна помогла мне во всём разобраться. Она ушла буквально перед твоим приходом.

Фаик кивнул, и в душе снова поднялась тихая благодарность к этой строгой, но бесконечно доброй женщине. В памяти невольно всплыл тот тяжёлый год… Сонай исполнилось всего шесть лет, когда в апреле не стало Валиды. Смерть жены оглушила его, раздавила, в один миг состарив на годы. Валида была его воздухом и, уходя, забрала с собой его душу, оставив лишь опустевшую оболочку.

И единственной нитью, удерживавшей Фаика в этой жизни, стала Сонай — маленькая дочка, которую в сентябре нужно было вести в первый класс. На плечах Фаика лежала огромная ответственность: пост директора издательства требовал полного погружения, рабочий день длился с утра до позднего вечера. Оставить маленькую девочку одну он не мог, а растить её без материнской заботы казалось невыносимой задачей.

Тогда-то в их доме и появилась Изабелла Рафаэльевна Фабиани — опытный педагог, женщина редкого благородства. Дочь итальянского инженера бакинских нефтепромыслов и немки, она несла в себе печальную судьбу своего поколения. Её отца расстреляли как «врага народа», а саму Изабеллу с матерью сослали в Казахстан, где их и застала Великая Отечественная война. И лишь после реабилитации они смогли вернуться в Баку.

Тётя Белла, как ласково называла её Сонай, стала для девочки не просто учителем, а надёжной опорой. Она забирала её из школы, помогала с уроками и оставалась рядом до самого прихода Фаика. Он был благодарен ей и за то, что она открыла для его девочки мир искусства. Тётя Белла водила Сонай по музеям и театрам, прививала безупречный вкус и любовь к большим книгам. Благодаря ей девочка зачитывалась мировой и русской классикой.

Вглядываясь в дочку, погружённую в очередное чтение, Фаик с нежной грустью подумал: «Как же ты похожа на маму…»

Все эти годы он искал и находил черты Валиды в каждом движении Сонай. Но именно сегодня, в этой тихой вечерней комнате, память с особенной, почти ощутимой ясностью перенесла его в далёкую молодость — туда, где не было ещё ни этого тиканья часов, ни седины на висках, а был только первый ошеломительный день их встречи…

Глава Четвертая

В том далёком шестьдесят втором году ему как раз исполнилось 29 лет. Окончив факультет журналистики Бакинского государственного университета, он стремительно продвигался по карьерной лестнице и к этому рубежу уже 2 года как возглавлял издательство «Элм8⁸» в должности директора. И это не было случайностью или простым везением. За этим стремительным взлётом стояли искренний талант, глубокий, проникновенный ум и какая-то неистовая, невероятная работоспособность. Он жил своим делом, горел им, и эта энергия притягивала к нему людей. Параллельно с работой он успел окончить и вечернее отделение исторического факультета того же Бакинского государственного университета.

В те годы молодому, подающему большие надежды специалисту государство выделило собственное жильё. Небольшая однокомнатная квартира стала для него не просто крышей над головой, а настоящим семейным гнездом, полным жизни, смеха и юношеских надежд. Вместе с ним в этой маленькой, но уютной квартире жили две сестры — обе студентки, приехавшие из родного Сальяна, каждая за своей мечтой.

А там, в родных краях, под родительским крылом оставались лишь двое братьев, которые оканчивали школу.

На правах старшего брата Фаик без остатка взял на себя невидимый, но тяжёлый груз отцовской ответственности. Его любовь и забота были настолько абсолютными, что для сестёр он стал не просто старшим братом, а настоящим отцом, подарившим им ощущение надёжного дома вдали от родного края.

Разговоры о том, что Фаику пора жениться, в доме звучали всё чаще. Возраст для холостяка был уже довольно солидным. Сам он с головой ушёл в работу и о женитьбе особенно не задумывался, но у его матери, Соны-ханум, на этот счёт было своё материнское мнение.

— Фаик, хватит жить одной работой, — мягко, но настойчиво говорила она сыну. — Тебе нужна жена. Семья — это опора.

Отец и сёстры полностью поддерживали её.

Для самой Соны-ханум он был не просто старшим сыном — он был её первенцем, её гордостью и особым светом в душе. В нём она словно видела продолжение той нерастраченной любви, которую когда-то хранила к своему ушедшему и канувшему во тьму брату. История словно повторила свой круг: как из всех сестёр Ашраф больше всех тянулся к Соне, так и душа самой Соны — уже взрослой матери — среди шестерых собственных детей сильнее всего тянулась именно к Фаику.

Эта связь закалилась ещё в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Азербайджан был тогда одной из пятнадцати республик Советского Союза. Когда отец Махмуд ушёл на фронт, на совсем ещё юного Фаика легла совсем не детская ответственность. Он стал для матери и помощником, и советчиком, и главным мужским плечом в доме. Мальчик не по годам взрослый и рассудительный, он успевал всё: и за младшими присмотреть, и на базар сбегать, и с мастерами по ремонту поговорить.

Из шестерых детей Фаик занимал в её сердце совершенно особое, неприкосновенное место. Сона-ханум привыкла обо всём советоваться с ним, веря его суждениям беспрекословно. Всякий раз она говорила о нём с особым трепетом:

— Сын, которого я люблю так же сильно, как саму жизнь.

И теперь, когда жизнь наладилась, материнское сердце больше всего на свете хотело увидеть его счастливым.

Вскоре мать нашла и подходящую партию.

— У нашего земляка-сальянца дочка есть. Умница, на врача учится, — делилась Сона-ханум с сыном. — Ты просто пойди, посмотри на неё. Семья почтенная, уважение в обществе огромное.

— Да, ты права, мама, — вторила ей Мина, средняя дочь, тоже будущий врач. — Фаик, правда, глянь на неё.

Он не стал спорить. Возражать матери, да ещё когда её с таким пылом поддерживала сестра, было бесполезно — всё равно не отступят, пока он хотя бы не выполнит обещание. К тому же в глубине души проснулось чисто мужское любопытство: что это за девушка, о которой с таким восхищением отзываются в доме?

Случай представился уже через пару дней. Мина как бы невзначай обмолвилась, в какое время у девушки заканчиваются лекции, и Фаик, подгадав момент, направился к главному корпусу медицинского института.