Темнота отступала неохотно, оставляя после себя липкий, горький привкус сырости и тяжелую, звенящую тишину. Элизабет открыла глаза, но мир вокруг остался размытым пятном. Голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли в затылке, а к горлу подступала тошнота — явный признак того, что её чем-то опоили.

Она попыталась пошевелиться. Спина и затекшие мышцы тут же отозвались резкой болью. Элизабет лежала на узкой кушетке, обтянутой грубой, холодной кожей. Воздух вокруг был спертым, пахнущим известкой, застарелой пылью и чем-то еще — едва уловимым техническим запахом машинного масла.

Глаза постепенно привыкли к полумраку. Прямо над ней, на сером бетонном потолке, тускло горела одинокая лампочка, спрятанная в грубую железную сетку. Элизабет медленно подняла руки. Цепей не было.