Читать книгу: «Письма на вощеной бумаге»

Original title:

Die Butterbrotbriefe

by Carsten Henn

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2023 Piper Verlag GmbH, München

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

⁂

Всем, кому не позволяли найти собственный путь

Даже ненаписанные письма иногда доходят до адресата.

Мария фон Эбнер-Эшенбах

Глава 1. Приземление журавля

Обычно судьба наносит удары.

И лишь изредка принимает нас в свои объятия.

Так, как это сейчас делала седая женщина со множеством «морщинок печали», которая плакала и так крепко прижимала к себе Кати, словно никогда больше не собиралась ее отпускать. Кати чувствовала, как слезы капля за каплей стекают по изгибу ее шеи.

Женщину звали Гудрун Люпенау, и Кати только что прочла ей письмо. Письмо номер тридцать один. За ним должны были последовать еще шесть.

Отправляясь утром 7 октября на Цейнтхофштрассе, Кати ожидала, что Гудрун Люпенау на нее накричит, а может быть, даже даст пощечину, но уж точно не обнимет.

Отдавать письма Кати всегда, когда это было возможно, ходила пешком. Времени такой способ, конечно, отнимал больше, зато и успокаивал ее сильнее, чем если бы она сидела в машине без возможности двигаться. Тем не менее сердце каждый раз дико колотилось в груди.

Проходя мимо кладбища, Кати посмотрела на деревянный крест на могиле матери и невольно подумала о письме номер один. Тогда она еще не знала, что придется написать так много других.

Кати написала его после похорон – из-за траурной речи. Она напоминала вещь на вешалке в магазине одежды по низким ценам. Универсальный размер для людей любой комплекции. Если изменить имя, дату рождения и дату смерти, то эта надгробная речь прекрасно подошла бы любому другому. Или, скорее, ужасно. Печаль из-за смерти матери усугубилась злостью на бездушные слова. Кати так старалась не плакать на похоронах, потому что знала: если начнет, то не сможет остановиться. Но из-за той ужасной речи сдерживать слезы стало невозможно. Они стекали вместе с ее подводкой для глаз, как черные чернила.

Вернувшись домой, Кати уже подняла трубку телефона, чтобы пожаловаться священнику, как вдруг испугалась, что от волнения слова посыплются из нее, причем не так, как нужно. И здание, которое сложится из них, рухнет от самого легкого порыва ветра. А в письме она смогла бы тщательно подобрать формулировки. Вот почему она пошла искать чистые листы и вспомнила о ящичке с вощеной бумагой для бутербродов, которую когда-то собрал для нее отец.

– Это для тебя, – говорил он, скрупулезно очищая бумагу от крошек и прочих остатков пищи. – Потом сделаешь из нее что-нибудь хорошее.

Он имел в виду какие-нибудь поделки или возможность использовать их как кальку. Тонкий, хрустящий материал всегда казался Кати волшебным, словно на нем можно было писать заклинания. Он неохотно впитывал краску, и печатная машинка вечно оставляла на подрезанной по размеру бумаге маленькие облачка чернил, однако этот легкий блеск даже придавал буквам и словам особое мерцание.

Кати упрекала священника в том, что из-за его речи похороны ее матери получились, по сути, анонимными. Просто пустые фразы, которые не грели ни сердца, ни души близких покойной. Сама она выбрала совсем другие слова, использовала много восклицательных знаков (как же приятно было нажимать на соответствующую клавишу на печатной машинке), прокляла имя Господа – неоднократно (это тоже оказалось так приятно, что она вставляла проклятия где только можно) и не скупилась на другие образные выражения (которые, как она надеялась, по-настоящему шокируют священника).

Письмо было напечатано, хотя на самом деле – выкрикнуто.

После того как закончила и положила его в конверт, Кати задалась вопросом, когда она в последний раз писала письма. Не СМС, не имейлы, не документы на работе, а письмо – от одного человека другому. Наверное, еще в школе, подруге по переписке, с которой она тогда общалась и от которой ее отделял целый океан. Лет двадцать с тех пор точно пролетело, ведь сейчас ей уже тридцать девять.

В школьные годы были и другие письма, жизненно важные, как ей тогда, по крайней мере, казалось: «Пойдешь со мной гулять? Поставь крестик: да/нет/может быть». Или: «Встретимся сегодня за спортзалом? Я хочу кое-что тебе сказать…» и синее сердечко, нарисованное чернилами фирмы Pelikan.

Однако самые лучшие письма, которые когда-либо получала Кати, приходили от ее бабушки Катарины. Сколько Кати себя помнила, бабушка была слишком стара для путешествий и каждое Рождество писала внучке письмо. В первые годы вложенная в конверт купюра ценилась куда больше, чем слова, однако с каждым годом ситуация все сильнее менялась, и в какой-то момент, чтобы открыть и прочитать письмо раньше всех остальных подарков, деньги уже не требовались.

Письмо – это время и усилия, это мысли о других. Самый ценный подарок. В этом оно напоминает домашнее варенье, даже если то оказывается ужасным на вкус, домашние вязаные носки, даже если они колют ступни, и первые неразборчивые каракули, которые вам с гордостью вручают дети. Все это так бесконечно ценно, когда понимаешь, что тебе на самом деле дарят.

Впрочем, если письмо священнику и можно назвать подарком, то явно таким, который он принимать не желал.

Тем не менее, отправляя его, она ощутила удовлетворение. Когда даже через неделю ответа не последовало, Кати начала сомневаться, прочитал ли священник письмо, или приходская секретарша просто выбросила его в мусорное ведро. Мгновенно в ней, подобно только что разожженному костру, снова вспыхнул гнев. Недолго думая, она написала новое письмо (с еще бо́льшим количеством восклицательных знаков), сама пошла в дом пастора, позвонила в дверь и зачитала его застывшему в недоумении священнику. Он стоял в дверях в стоптанных тапочках и домашнем халате и все это время заламывал руки, будто таким образом мог как-то повлиять на происходящее.

Зачитывать письмо вслух Кати было нелегко, очень нелегко. Она не решалась поднять на священника взгляд, не говоря уже о том, чтобы посмотреть ему в глаза. Но каждое произнесенное слово заставляло ее держать спину ровнее, а голос, поначалу еще дрожащий, становился все более звучным.

Закончив, она сунула письмо в сцепленные руки священника и ушла. На его оклики Кати не реагировала.

«Всего хорошего» – так звучали последние слова письма, которыми она закрывала за собой дверь и запирала ее.

Обратный путь домой казался Кати легче. Тем не менее она чувствовала, где еще давила тяжесть, где скопилось невысказанное, которое нужно наконец высказать. Где необходимы другие письма, чтобы разорвать ее оковы. Бумага тоже умела быть адски острой и резать краями, словно клинками.

Самыми важными были два магических слова: «Всего хорошего». В них крылось настоящее освобождение, если произносить их искренне. Благодаря им она освобождалась от всей злости, ненависти и собственного разочарования.

Начала Кати в хронологическом порядке и задумалась об эпизодах из детства, когда с ней поступали настолько несправедливо, что это не удавалось забыть. Даже если по мелочам. Раз уж решила вносить ясность, не оставляй темных точек. Так письмо досталось Петре Лобнер, соседской девочке, которая в пять лет не отдала ей ни одного из своих кроликов, хотя те размножались, как… ну, собственно, как кролики. Петра получила свое «Всего хорошего!». Также письма удостоился президент футбольного клуба, потому что, будучи тренером, не разрешил Кати играть вместе с мальчишками. Не то чтобы ей так нравилась эта игра, но когда тебя исключают только из-за того, что ты девочка… Всего хорошего! Грубиян водитель автобуса, который не впустил ее, хотя – стоя на светофоре – мог бы просто открыть двери, но вместо этого укоризненно посмотрел на нее и постучал пальцем по своим наручным часам. Всего хорошего! Или парень – понятие «бывший парень» стало бы для него слишком большой честью, – с которым у нее случился первый раз. После винного фестиваля. Она этого хотела, потому что была влюблена. Но не так. А он хотел только этого. А ведь все ее предупреждали. Всего, черт тебя побери, хорошего!

С каждым письмом Кати все глубже проникалась осознанием того, что прощается не только с прошлым, но и со своей жизнью здесь, в этом городке. Осознанием того, что она уедет, должна уехать. Потому что за столько лет так и не нашла здесь своего места. Ни профессии, которая бы ее удовлетворяла, ни мужчины, который по-настоящему любил бы ее и которого она могла бы любить без подстраховки, ни ребенка, который появился бы в результате этих отношений. Она не посадила ни дерева, ни даже какой-нибудь примулы. Что ж, возможно, все это отыщется где-то в другом месте. Кати хотелось в конце концов узнать, что можно сделать с этим необычным даром под названием «жизнь». Казалось, она еще и развернуть его как следует не успела, а впереди уже маячил срок годности.

До сих пор она не могла уехать, не могла оставить мать одну после смерти отца. Хотя ее никогда не покидало желание отправиться туда, где кончается радуга, чтобы искать там свое счастье, как делали герои и героини старых сказок. Но тот, кто уезжает, прощается не только с обидами и разочарованиями, он прощается и со всеми хорошими воспоминаниями.

Поэтому Кати стала писать письма и тем людям, которых хотела за что-то поблагодарить. Их она писала от руки, что было весьма непривычно, ведь она не делала этого уже пару десятков лет, и поначалу ей пришлось заново привыкать к собственному почерку.

Такое письмо получил автомеханик, который сделал ей пятипроцентную скидку, потому что счел приятным клиентом. Первая лучшая-подружка-на-веки-вечные, которая дала ей почитать свой дневник – ей, и только ей. Соседка, которая всегда одалживала Кати свою газонокосилку, с тех пор как ее собственная задымилась и испустила дух. Тридцать писем, тридцать раз сердце уходило в пятки, тридцать раз всего хорошего.

Адресат тридцать первого письма не получил рукописных строчек.

Гудрун Люпенау жила в увитом плющом бунгало. Когда Кати нажала на потертую медную кнопку дверного звонка, никто не открыл.

Кати подождет. Час. Это одно из правил, которые она сама для себя установила. Второе заключалось в том, чтобы начинать зачитывать письмо сразу, как только перед ней появлялся адресат, чтобы не забыться во время разговора (как это случилось с напечатанным письмом Маркусу – мальчику, с которым она в первый раз поцеловалась, и с письмом от руки Франку, с которым она впервые поцеловалась по-настоящему).

Через сорок три минуты на подъездной дорожке припарковался желтый «Фиат 500», и оттуда вышла Гудрун Люпенау, даже в семьдесят два года не растерявшая ни капли присущей ей импозантности. Высокая, в бежевом кардигане, с седыми волосами и практичной стрижкой «паж». Когда сквозь стекла очков в красной оправе женщина заметила Кати, у нее радостно заблестели глаза.

– Боже мой, Кати! Что ты здесь делаешь? Как же я рада видеть тебя спустя столько лет! Кстати, а сколько их уже прошло? Ах, да неважно. Мне всегда так нравился твой смех, и ты так красиво улыбалась! – Она достала из кармана брюк ключ от дома. – Если бы я знала, что ты решишь сегодня навестить свою бывшую классную руководительницу, приехала бы пораньше. Я сейчас была у скамейки на берегу реки, знаешь, где она? Ее в прошлом году установил муниципалитет. Нужно просто пройти мимо старой фермы, ну, той, заброшенной, а там недалеко. Мне всегда казалось, что это отличное место, чтобы подумать и отдохнуть душой. – Гудрун открыла дверь. – А теперь рассказывай, что тебя ко мне привело. Хочешь пить? Ой, у меня же совсем ничего нет. Кроме кофе, он есть всегда!

Кати уже несколько десятилетий не слышала этот дружелюбный голос, который на каждом четко произнесенном слоге мог с легкостью переключиться на выговор. Но на первом же слове она занервничала так же, как в шесть лет, когда ее вызвали к доске решать перед всем классом пример по математике. Кати почувствовала себя деревом, у которого с годами прибавилось много колец, но сердцевина под ними всегда оставалась прежней.

Судорожными движениями она достала письмо из конверта и развернула вощеную бумагу для бутербродов. Затем дрожащим голосом начала читать:

Фрау Люпенау,

вы отняли у меня веру в себя, когда встал вопрос о рекомендации в среднюю школу. Перед четвертым классом я столько занималась, корпела над учебниками и улучшила оценки по всем предметам. Весь учебный год вы так часто меня хвалили, а в итоге не дали мне рекомендацию для зачисления в гимназию. Я просто не могла в это поверить. Проплакала целую неделю, не понимая, что сделала не так. И зачем вы все это время притворялись, чтобы в конце концов так со мной поступить?

Потому что вы мне очень нравились. Глядя на вас, я тогда даже захотела стать учительницей.

И это лишь усугубляет ваше предательство в моих глазах.

Другие в тот момент снова взяли бы себя в руки и встали на ноги с желанием показать всему миру, на что они способны. Но я была просто сломленной маленькой девочкой, которая с тех пор думает, что недостаточно умна для этого мира. Стоит мне узнать, что у кого-то есть диплом, я чувствую себя человеком второго сорта.

При этом в глубине души я знаю, что тоже смогла бы, если бы однажды вы дали мне шанс, а не растоптали мою самооценку.

Кати протянула письмо Гудрун Люпенау. Последние два слова она давно знала наизусть. Как всегда, последний шаг был самым трудным. Как всегда, ей пришлось набрать полную грудь воздуха, чтобы найти в себе силы произнести это на полном серьезе. Пусть и всего лишь на краткий миг.

Всего хорошего.

После этого Кати сама вложила в руку Гудрун Люпенау письмо вместе с конвертом. Прежде чем развернуться к ней спиной. Важно было поскорее уйти, не давая адресату времени среагировать. Однако ее бывшая классная руководительница среагировала моментально, догнала Кати всего несколькими быстрыми шагами и, разрыдавшись, заключила ее в объятия.

– Ах, Кати, моя Кати! Мне так жаль! Мне очень-очень жаль, ужасно жаль!

Кати не обняла ее в ответ; не хотела принимать симпатию от Гудрун Люпенау и уж тем более не хотела выражать симпатию ей. Она просто хотела уйти.

– Я ведь лишь старалась поступить как лучше! – через запинку выдавила из себя учительница.

Предложение, которое Кати всегда терпеть не могла. Чересчур самоуверенное, оно будто никого не воспринимало всерьез.

– Нет, ничего подобного!

Старая женщина разомкнула объятия и кое-как вытерла слезы с лица тыльной стороной ладони.

– Я сделала так только потому, что твоя мать настояла!

– Моя мать?

– Да, тогда на родительском собрании я с радостью рассказала ей, какая ты старательная, и сообщила, что могу дать тебе рекомендацию в гимназию, но она не захотела.

– Но… это же бессмыслица какая-то.

Гудрун Люпенау так держала в руках письмо, словно оно было липким и противным, как ловушка для мух.

– Она сказала, что тебе это нужно, что ты из тех девочек, которым необходимо преодолевать трудности. Я ответила, что она не обязана отправлять тебя в гимназию, несмотря на рекомендацию, но я в любом случае хочу в письменной форме отметить твои успехи. Тогда она взмолилась, чтобы я этого не делала, потому что это спровоцирует ссору между вами, а я же не могла этого хотеть. Настраивать дочь против матери. Я ничего не понимала, это полностью противоречило моей интуиции. Я не сомневалась, что ты обладаешь всеми необходимыми качествами, чтобы поступить в университет. Но передо мной стояла плачущая мать, которая твердила, что хочет для своего ребенка только лучшего. – Гудрун Люпенау тяжело сглотнула. – Тогда я была еще молодой учительницей. Случись это несколько лет спустя, я бы не позволила себя переубедить, но тогда… я всегда надеялась, что приняла правильное решение. Но сейчас… я ужасно сожалею! Мне никогда не загладить свою вину.

Она снова обняла свою маленькую ученицу.

В тот миг Кати поняла, что иногда даже объятия могут быть ударом судьбы.

⁂

Кати нарушила свое самое главное правило: не ушла, прочитав письмо. Она пила свежесваренный фильтр-кофе со сгущенным молоком, хотя на самом деле ей вообще ничего не хотелось. Вытирала слезы на лице Гудрун Люпенау голубой салфеткой, которая лежала на кухонном столе, и успокаивала свою старую учительницу, хотя сама нуждалась в этом гораздо больше.

Спустя добрых два часа Кати сказала:

– Всего хорошего. – И действительно имела в виду именно это.

Потом она пошла к реке: мимо нескольких палисадников к окраине городка, вдоль заброшенной фермы, к скамейке, где можно отдохнуть душой. Душа Кати казалась такой тяжелой, что от этого груза, наверное, прогнулась до земли.

Небольшая речка делала здесь плавный изгиб, по берегам лежали гладко отесанная водой галька и по-осеннему разноцветные листья. Дети соорудили из веток небольшую плотину, и река весело журчала, дергая за тонкие прутики.

В детстве она тоже играла здесь, но в какой-то момент потеряла интерес. Потому что река могла просто взять и покинуть это место, никто ее не останавливал. В отличие от Кати, которая не могла уйти куда хотела и делать что хотела. Все это решала ее мать. Которая, разумеется, желала ей только добра.

Скамейка для отдыха душой была сделана из нержавеющей стали, сиденье и спинка состояли из решеток, напоминающих кухонную терку. Под ней не росла трава: видимо, ее стирали ботинки сидящих здесь людей… а может, сами отдыхающие души. Кроме Кати, у реки никого не наблюдалось, только ветер шелестел в верхушках дубов, лип и каштанов. Здесь снаружи все так красиво, думала Кати, присаживаясь на скамейку, а у нее внутри все так безобразно.

Ей хотелось спросить у матери, почему она тогда так поступила. Но мертвые не слышат вопросов сквозь могильную землю, как громко их ни задавай. Даже если будешь кричать. Поэтому крики Кати так в ней и остались, не сумев вырваться наружу.

Ее мать была из тех, кого когда-то называли леди. Симпатичная стройная женщина, всегда безупречно одетая, с французским шиком, манерами и выражениями. Представительница высшего общества этого городка. И главный секретарь мэра, причем с ударением на слово «главный».

Ее нельзя было назвать добросердечной, но она неизменно находилась рядом с Кати и активно участвовала в ее жизни. Мама относилась к категории женщин, которые зимой натягивают тебе шапку пониже, постоянно заворачивают тебе в вощеную бумагу на один бутерброд больше и трижды напоминают не перебегать через дорогу, а пользоваться пешеходным переходом. Мать с удовольствием надела бы на Кати стеклянный колпак. Это не прекратилось даже после того, как ее дочь выросла. Кати поддерживала с ней хорошие отношения, но они до последнего больше походили на общение с гувернанткой, чем с матерью. Она всегда надеялась, что однажды это изменится, что из гувернантки, как бабочка из кокона, вылупится настоящая мама. Но она в итоге даже не окуклилась.

Кати встала и направилась к реке в поисках места с неглубоким руслом и медленным течением. Ее отражение рябило, расплывалось. И все же вот они, глаза ее матери. Кати искала в них ответ, который бы все объяснил, все оправдал и не нанес при этом новых ран.

– Почему? – спросила она, как будто этот вопрос требовалось произнести вслух, явить миру, чтобы получить ответ.

Внезапно раздался какой-то шелестящий звук, словно сильный ветер подхватил кучу листьев.

Лишь когда он постепенно затих, Кати различила взмахи больших крыльев.

А в следующий момент он уже стоял перед ней в воде и пил. Посмотрев вверх, издал горловой звук, похожий на «гру-гру». Над каждым глазом, теперь внимательно изучающим Кати, красовалась ярко-красная точка. Журавль был больше метра в высоту, а его распростертые крылья выглядели вдвое больше. С серебристо-серым оперением и широкой черной полосой от основания шеи до головы. Кончики крыльев тоже были черными, как будто птица носила длинные перчатки из мягкой блестящей кожи.

Кати стояла очень тихо.

Длинноногий журавль подошел ближе и теперь склонял голову то в одну, то в другую сторону. Черные зрачки не отрывались от нее, словно пятнышки в желтом свете глаз.

– Что ты делаешь здесь один? – прошептала Кати. Он поджал одну ногу вверх и спрятал в перьях. Сохранять равновесие ему удавалось без особых усилий. – Ты что, заблудился?

Над небом появился темный клин, тоже издававший горловые крики. Песня журавлей рассказывала о тоске по далеким местам, по теплым южным краям.

Кати еще никогда не оказывалась настолько близко к такой крупной птице. Это заставило ее на мгновение забыть весь свой гнев и разочарование. Этот момент – настоящий дар.

А потом тишину, словно топором, разрубил мужской голос:

– Стойте на месте! Не двигайтесь!

Кати посмотрела на другой берег, сощурилась на солнце и различила силуэт мужчины, лица которого не узнала.

– Только никуда не уходите! – воскликнул тот и приблизился. – Не делайте ни шага! Пожалуйста!

Журавль испуганно оглянулся на мужчину, а затем помчался по течению реки, набирая скорость, пока не расправил крылья и мощными взмахами не взмыл в небо навстречу сородичам.

Человек подошел еще ближе. Ему оставалось совсем немного до русла реки.

Кати провожала взглядом журавля, который, похоже, забрал с собой тот идеальный краткий миг. Глубоко вздохнув, она отвернулась от реки.

– Нет! – прокричал мужчина. – Все наконец-то стало идеально!

Кати ощутила, как холодная костлявая рука, именуемая страхом, сомкнулась вокруг ее горла. Она ускорилась, потом побежала к старой ферме и мимо нее, пока, совсем запыхавшись, не добралась до городка.

Незнакомец ее не преследовал.

Кати остановилась, уперев руки в бока, чтобы выровнять дыхание, и подняла глаза к небу – листу голубой бумаги без единого символа. И уже без журавлей. Птицы чувствовали, когда наступала пора покидать то или иное место, законы природы отзывались в их костях и мышцах. Не пропустить нужный момент – для них вопрос жизни и смерти, потому что слишком долгое ожидание могло обернуться гибелью.

Сама она пока не решила, когда уедет. И сейчас, вглядываясь в пустые бескрайние небеса, неожиданно поняла. Это намерение словно превратилось в магнитный северный полюс ее мира, на который отныне будет ориентировано абсолютно все. Когда в конце октября в путь отправится последний журавль, она вместе с ним покинет родину и найдет новую. Полетит с ними на юг и разгонит в стороны огромные серые тучи.

⁂

Место, где жила Кати, никак не могло определиться, чем хотело быть – деревней или городом. Его окружали деревни, а рядом находился город, в статусе которого никто не сомневался. Те же, кто жил в родных краях Кати, не относились ни к деревенским, ни к городским жителям. Местные объединяли в себе не лучшее, а худшее из обоих миров: ассортимент товаров и культурную жизнь от деревни, а анонимность и цены на жилье – от города.

Но все-таки было здесь кое-что, отличающее это место от всех остальных: Арктический музей. Им управлял дядя Кати Мартин, эксцентричный человек, который обожал земли за полярным кругом, хотя никогда там не был. Он окрестил свое царство «Полярный мир Свенссона», хотя на самом деле носил фамилию не Свенссон, а Вальдштайн, но «Полярный мир Вальдштайна» звучало недостаточно аутентично.

Сколько Кати себя помнила, Мартин перестраивал свои дом и сад так, под шестьдесят шестую параллель. Сначала он обшил внешние стены дома деревянными досками и покрасил их в красный цвет, чтобы они напоминали рыбацкие домики на Лофотенских островах. Затем проложил в саду шланги, через которые выходил горячий пар, имитируя геотермальные источники в Исландии. Со временем к ним добавились иглу из пенопласта, юрта, поросшая травой деревянная хижина викингов (с манекенами внутри, одетыми как настоящие викинги) и прутья, на которых Мартин действительно сушил рыбу (правда, всего одно лето, после чего муниципалитет чрезвычайным распоряжением запретил ему это делать). Однако главной достопримечательностью все же считались два живых экспоната. Одного из них, ворчливого и упрямого, со слабым слухом, бородой, очень широкой верхней губой, которую называют храпом и которая нависала над нижней, звали Харальд Прекрасноволосый, и он был старым лосем. Другую, чрезвычайно ласковую самочку северного оленя, звали Беттина. Как и у всех самок оленей, ее голову тоже украшали рога.

Мартин высадил разные виды травы, чтобы вырисовались очертания всех стран Арктики, причем Харальд то и дело съедал Швецию. Никто не знал почему, наверное, даже сам Харальд.

На первом этаже дома, на переоборудованном чердаке которого теперь жил Мартин, со временем накопились следующие экспонаты: небольшая библиотека, бесчисленные картины и фотографии, аквариум с северными рыбами и медузами, три чучела животных (белый медведь, песец, заяц), копия хижины китобоя с полной внутренней обстановкой, различные образцы горных пород в подсвеченной витрине, миниатюра памятника-глобуса на мысе Нордкап и все флаги стран полярного круга (с толкованием их значения). На полу даже была нарисована линия, чтобы имитировать прыжок за полярный круг, как часто делают на круизных лайнерах. Последним экспонатом стал снежок со Шпицбергена в морозилке, перевозку которого организовал один его хороший друг, сотворив тем самым настоящее логистическое чудо. И каждый год добавлялось что-то новое, так что маленький музей уже трещал по швам.

Местные жители утверждали, что на самом деле Мартин работал страховым агентом. Но это неправда, на самом деле Мартин работал директором музея, а ставка страхового агента просто приносила ему дополнительный доход.

Раньше всех на своей улице Кати называла дядями и тетями. Всех считала родственниками, единомышленниками. Чудесная ложь. Но Мартин действительно приходился ей дядей и младшим братом ее отцу, который умер несколько лет назад.

Когда Кати пришла, он сидел рядом с входной дверью за открытым окном бывшего туалета для гостей, в котором теперь располагалась билетная касса и по совместительству крошечный музейный магазин. Лучше всего продавались плюшевые животные; для смельчаков предлагался сюрстрёмминг – шведский деликатес из квашеной рыбы, банки с которым покрывались опасными вмятинками от содержащегося в них газа.

Когда музей работал, высокий бородатый дядя Кати всегда носил тяжелый колючий норвежский свитер, даже в разгар лета – разве что тогда надевал с ним шорты и шлепанцы.

Его впечатляющая борода от природы имела оттенок «нордический блонд», что позволяло ему экономить на осветлении.

Увидев Кати, Мартин поднял руки, словно защищаясь.

– Не дай бог ты принесла мне письмо! В этом случае можешь сразу разворачиваться и уходить обратно!

– А ведь оно может быть очень, очень позитивным, – ответила племянница и поцеловала его в щеку в знак приветствия. – Много дел?

– Сегодня утром приходила группа из детского сада «Семь гномов», а сейчас Лукас водит по музею пару, которая на следующей неделе собирается на Шпицберген и хочет проникнуться атмосферой. Всегда бы так!

В свои четырнадцать лет Лукас напоминал ходячую энциклопедию. Он впитывал информацию по своей любимой теме, вечной мерзлоте, как губка, но при этом обладал одной скверной особенностью: выдавать то, что впитал, когда его никто об этом не просил. Лукас был не семи пядей во лбу, а как минимум десяти. Разбудите его посреди ночи, он без запинки перечислит все полярные экспедиции последних двухсот лет. Плюс названия кораблей. И клички ездовых собак. Юноша подрабатывал экскурсоводом в музее, в чем, в общем-то, не было необходимости, потому что его родители – супружеская пара врачей, владеющая несколькими клиниками, – относились к числу самых богатых людей в городке. Тем не менее они несказанно обрадовались, что у их сына появилась работа, что он находится где-то в другом месте и читает лекции не только им. Раньше он увлекался динозаврами, но когда родители Лукаса услышали о «Полярном мире Свенссона», то быстренько сообразили, что им представился шанс, и с помощью хитрого маневра с сибирскими мамонтами пробудили у мальчика интерес к ледяным красотам севера. Они очень любили сына, но даже любовь способна выдержать лишь определенное количество специфических лекций о трицератопсах и диплодоках. Благодаря круглым очкам и стрижке Лукас внешне был похож на Гарри Поттера.

Кати протянула Мартину небольшую коробочку, обернутую бумагой.

– Держи, твоя еженедельная поставка тонкоизмельченной ливерной колбасы от Хамучера. Моника передает привет.

Мартин обожал ливерную колбасу мясника Хамучера, лучшую в их краях, но не мог смириться с тем, что помощница мясника Моника флиртует с ним между свиным жиром и сервелатом. В прошлый раз Моника спросила, не удастся ли им вместе выпить кофе. С тех пор все покупки у мясника за Мартина приходилось делать Кати. Моника всегда передавала Мартину привет, когда Кати заказывала у нее двести граммов ливерной колбасы тонкого измельчения. И каждый раз отрезала на пятьдесят граммов больше. Бесплатно.

– Только не надо передавать ей ответный привет от меня.

– Рано или поздно тебе, старый ворчливый медведь, придется рассказать мне, почему ты не хочешь дать ей шанс.

Мартин прочистил горло.

– Рано или поздно, да.

Кати сделала еще один шаг вперед.

– У тебя найдется для меня немного времени? Я хотела кое о чем спросить.

– Учитывая, какой серьезный у тебя сейчас вид, я определенно найду для тебя время. В Арктике всегда нужно помогать сразу, иначе будет слишком поздно. Ведь часто это вопрос жизни и смерти!

Мартин достал из-под прилавка табличку «Скоро вернусь!» с нарисованным на ней белым медведем с коктейлем в руке и повесил ее на гвоздь над оконным проемом.

Они зашли в саамскую юрту, которая была полностью выстлана мехами и где Мартин иногда проводил мастер-классы по горловому пению. Как-то раз на такой мастер-класс пришел даже церковный хор, но их больше интересовала бесплатная водка, чем техника пения.

Кати рассказала ему, что узнала о матери от фрау Люпенау. Затем Мартин вручил ей шведскую лакричную конфету с большим количеством соли, завернутую в серебряную фольгу. Конфета якобы отлично поднимала настроение. По крайней мере, если ты швед.

– Ты можешь как-то это объяснить? – спросила Кати, посасывая конфету. – У меня просто в голове не укладывается.

– Твоя мама была сложным человеком. Может, так она хотела тебя защитить?

– Она никогда не говорила со мной об этом! Хотя я тогда умоляла ее отправить меня в гимназию. Всем моим подружкам дали разрешение, только мне – нет. Меня официально признали слишком глупой. Это выбило меня из колеи на несколько недель, даже месяцев, и она прекрасно это видела. – Кати сложила фольгу в небольшой конвертик. – Она никогда не говорила с тобой об этом?

– Нет, прости.

– А с кем она могла об этом поговорить? За исключением папы, конечно.

– Твоя мама никогда особо не делилась своими мотивами или переживаниями. Все держала в себе. Сама знаешь. Она бы хорошо вписалась в арктическую жизнь, там люди тоже мало разговаривают.

– Я не могу вот так просто поставить галочку и забыть об этом.

– Понимаю.

Внезапно в юрту вошел Лукас.

– А, вот вы где. Герр и фрау Константин, которые живут по адресу: Энгельбертштрассе, 73, на третьем этаже, хотели бы купить плюшевую игрушку, желательно горбатого кита, для своей восьмилетней внучки Мары. Но в музейном магазине в данный момент никого нет. – Он укоризненно приподнял брови. – Кроме того, должен сообщить, что Харальд только что съел Стокгольм. А Беттина снова заснула на Гренландии.

⁂

Мысль о предательстве матери легла с Кати в постель, как дурно пахнущий и возмутительно громко храпящий парень. Когда утром она пыталась смыть ночь с волос, с лица и особенно с головы, ей казалось, что она не сомкнула глаз.

Обычно суббота становилась для Кати главным событием недели. После сытного завтрака – важного начала длинного дня – она отправлялась в салон. Официально он назывался «Женская парикмахерская „Роза“», но все называли его просто «салон». Как будто для того, чтобы попасть туда, нужно было в платье с оборками и цокая туфлями на высоких каблуках пройти через зеркальный зал в западном крыле.

Салон, полностью выкрашенный в абрикосовый цвет, располагался между небольшим цветочным магазином «Кавалер розы», который не так давно начал предлагать самодельные плетеные корзины, и тату-студией «Чернильное сердце», которая всевозможными рисунками и фотографиями с покрасневшей кожей рекламировала на витрине свои услуги. После ее открытия мать Кати постоянно причитала, какой безвкусицей считает такое разрисовывание своего тела.

Салоном управляла мадам Катрин – с ударением на последний слог и буквой «е» на конце, которая на французском пишется, но не произносится. «Как говорят на Лазурном Берегу», – любила повторять она.

Когда Кати открыла дверь, навстречу ей поплыл аромат шампуня, спрея, краски для волос и средств для химической завивки, разогретых фенами и сушильными аппаратами – сушуарами. Она любила это сочетание с самого детства, особенно когда оно дополнялось обрывками разговоров и смехом. А иногда и музыкой, потому что мадам Катрин имела обыкновение напевать во время укладки волос. В основном песни из мюзиклов, а также классику – ABBA, Bee Gees и особенно любимых The Beatles (она утверждала, что однажды у нее состоялась романтическая встреча с Ринго Старром и что барабанщики – самые горячие мужчины). Кати нравилось и то, что в салоне кипела жизнь, а люди приходили и уходили веселые и с улыбкой на губах. Именно поэтому она в какой-то момент захотела стать парикмахером, но, к сожалению, мадам Катрин так и не предложила ей пройти стажировку.

– Мадам Кати здесь! – крикнула молодая помощница за стойкой администратора, делая ударение в имени на второй слог, как говорят на Лазурном Берегу.

– Для тебя уже все готово, дорогая, – прощебетала мадам Катрин, которая в это время наносила лак для волос на прическу одной клиентки так, словно это золотая пыль. Как всегда, на ней было струящееся платье, сегодня бордовое с серебряными полосками, из-за которого создавалось впечатление, словно она умела читать будущее по хрустальному шару. Хотя на самом деле читала его по прическам посетительниц. – Еще я положила тебе все образцы средств после бритья, которые поступили на этой неделе. – Она подправила несколько непокорных прядей, затем через зеркало посмотрела в лицо клиентке: – В таком виде можете появиться на любой королевской свадьбе!

Напевая себе под нос, мадам Катрин подошла к Кати и вручила ей сумку, ожидавшую за ресепшеном. Бросив неодобрительный взгляд на лицо Кати, она намочила слюной вышитый носовой платок и вытерла пятно с ее щеки.

– Клубничное варенье, поросенок?

– Малиновое. Подарок от фрау Люпенау.

– Твоей бывшей учительницы? Она получила письмо? Наверняка напечатанное на машинке. И все же?.. – Хозяйка салона указала на пятно на носовом платке.

– Иногда в жизни случаются удивительные вещи.

Кати произнесла эту фразу, не вкладывая в нее особого смысла, но если судьба действительно существовала, то в этот момент она многозначительно улыбнулась. Ведь всего через несколько дней она перевернет жизнь Кати с ног на голову.

Кати направилась в город, где на площади Мюнстерплац сегодня работал фермерский рынок. Она всегда устанавливала свой павильон недалеко от церкви. Воду и электричество Кати получала через шланг и кабель из ближайшей азиатской закусочной. Рядом с ней находились киоск со срезанными цветами, ларек с дешевой одеждой и автолавка пекарни из соседней деревни, перед которой уже образовалась очередь. Пекарь в берете и его молодая коллега едва успевали отпускать товар.

Раскладывая парикмахерские принадлежности на маленьком разборном столике и ощущая, как они сегодня ложатся в руку, Кати – уже не в первый раз – почувствовала себя музыкантом, настраивающим инструмент перед концертом. Она проверила, чтобы шампунь, гель для волос и лосьон после бритья были с цитрусовыми и цветочными ароматами, которые наводили на мысли о свежевыстиранных простынях, закрепленных разноцветными прищепками на вращающейся сушилке для белья в саду.

Как обычно, на брусчатку перед своим маленьким павильоном она поставила небольшую корзинку, выложенную красно-белой тканевой салфеткой. Деньгами, которые жертвовали прохожие, она покрывала свои расходы, а остальное отдавала Вокзальной миссии¹. Поскольку Кати стригла только бездомных, городские власти не брали с нее плату за пользование местом на площади.

Конечно же, Камбала в очередной раз первым занял место в кресле напротив Кати. Он уже давно нетерпеливо ждал на ступенях собора, внимательно следя за тем, когда она начнет. С виду Камбала напоминал огромную каменную глыбу. Такое прозвище он получил не из-за сходства с одноименной рыбой, а из-за одного-единственного случая, когда с восторгом и в красках описывал, как ел вкуснейшую камбалу. На улице не так уж много и требовалось, чтобы получить прозвище. И тогда оно приставало к человеку крепче, чем старая жевательная резинка прилипает к подошвам ботинок. Камбала еще радовался, что никому тогда не ляпнул, как сильно любит заумаген².

– Сзади покороче. Чтобы все могли полюбоваться моей татуировкой с тигром!

– Герр Камбала, как приятно, что вы сегодня снова почтили нас своим присутствием. – Кати застегнула парикмахерскую накидку с рисунком в виде подсолнухов на шее Камбалы. – Удастся ли мне на этот раз убедить вас сделать классическую завивку? Или лучше мелкие кудряшки? Осмелюсь заметить, что вам все пойдет!

Камбала разразился громким хохотом.

– Мини-завивка? Этого мне только не хватало! – подмигнул он Кати. – Ты ведь знаешь, как сделать меня красивым. Всегда знаешь! – Вдруг уголки рта Камбалы опустились. – Скажи-ка, у тебя правда грустный вид или это у меня очки заляпаны?

Очки Камбалы, многократно подклеенные пластырями и резинками для стеклянных консервных банок, действительно были заляпаны, но Кати, конечно же, не стала этого упоминать.

– Все в порядке. Спасибо, что беспокоишься обо мне.

– Хочешь, я набью кому-нибудь рыло за тебя? Я набью, ты только скажи!

– Как будто ты стал бы кого-то избивать! Ты же настоящий ягненок, Камбала. Как раз за это ты мне и нравишься. Волков и так хватает.

– Я тебе нравлюсь? – Камбала провел пальцами по волосам. – Наверняка из-за моей буйной шевелюры!

Он снова рассмеялся, и Кати постепенно расслабилась. Сегодня ее мама точно сюда не явится. Сегодня ее ждали только благодарные головы. Только мытье, стрижка, укладка. Все бесплатно.

Пришло много знакомых. После Камбалы в кресло сели Зора, Угол, Ильзебилль, Президент, Хелен Кёпфен, Цацка и 911. Ее постоянные клиенты. Все они – люди, которые каждый день наблюдали, как мимо них проплывает роскошь в форме дорогой обуви на уровне их глаз. Кати хотела, чтобы, сидя в ее кресле, каждый из них на какое-то время почувствовал себя тем, кто обут в эксклюзивную обувь.

Солнце уже поднялось в полуденное положение над западной башней собора, когда к ней подошел необычно одетый мужчина: потрепанный темно-синий костюм с сочетающимся с ним жилетом и когда-то белой рубашкой под ним. Несмотря на изношенность одежды, он напоминал Кати звезд старых черно-белых голливудских фильмов. Высоких элегантных мужчин вроде Кэри Гранта или Рока Хадсона, которых невольно представляешь себе на шикарных званых ужинах или за рулеточным столом в солидном казино. Впрочем, под копной волос едва удавалось рассмотреть его лицо. Больше всего Кати нравилось, когда у нее получалось открыть лицо под такой гривой и всклокоченной бородой, словно она археолог, раскапывающий сокровище. А потом наблюдать за выражением глаз человека, который снова увидел самого себя спустя столько времени.

Мужчина ничего не сказал, просто ошеломленно смотрел на нее.

– Пожалуйста, садитесь, это бесплатно. – Кати указала на стул.

Он поставил на пол рюкзак и три объемных полиэтиленовых пакета со своими пожитками, затем нерешительно сел, ни на секунду не отрывая от нее глаз.

– Я Кати. – Она протянула ему руку. – С кем имею честь познакомиться?

Ответа не последовало. Кати попробовала обратиться к нему на английском, испанском и еще на нескольких языках, на которых говорили на улице. Но мужчина не ответил ни на одном из них.

– А вы, случайно, не глухой? – Кати указала на свои уши и покачала головой.

Мужчина тоже покачал головой.

– Так вы слышите? – спросила Кати на всякий случай. Вдруг мужчина лишь повторил ее движение головой?

На этот раз он кивнул.

– Тишина – это прекрасно. Я и так много сегодня проговорила. Как насчет модной короткой стрижки? И бороду полностью убрать?

Опять кивок. А за ним еще один.

– Так и сделаем. Теперь просто откиньтесь назад и расслабьтесь.

От безымянного мужчины резко пахло. От его одежды тоже резко пахло. А почему, собственно, так принято говорить? Родители бывали резки, учителя, начальство, но одежда? Резкие люди не стали бы носить одежду, от которой так резко пахнет. От этой мысли Кати не сдержала улыбку.

Сначала она смыла с его волос грязь и уличную пыль, также попадались сосновые иголки и пыльца. Кати наслаждалась их постукиванием по металлической чаше для мытья головы: так ее работу действительно становилось слышно. Затем она элегантно обернула полотенце вокруг головы мужчины и немного потерла его волосы, чтобы посушить. Безымянный оставался необычайно неподвижен, как будто находился в состоянии шока. Из-за этого Кати обращалась с ним особенно осторожно. Ритмично расчесывая его волосы, она творила свою собственную мелодию из ярких, высоких нот, будто песню, созданную из стекла.

С каждым волоском с его головы падал день, так быстро пролетели недели, потом месяцы. Открывшееся лицо выглядело исхудалым, но красивым, а глаза оттенка лесной зелени – мудрыми и внимательными. На вид ему было около сорока, и морщины беспокойства явно преобладали над морщинами смеха. Впрочем, несколько последних тоже обнаружилось.

Наконец безымянный мужчина посмотрел в зеркало и увидел человека, с которым когда-то давно попрощался.

Ему стало тяжелее дышать, как будто из легких внезапно вытек весь воздух.

– Нравится? – спросила Кати, проводя пальцами по его блестящим волосам. – Я могу подстричь еще короче. Но мне нравится так.

Незнакомец посмотрел ей в глаза и улыбнулся, его взгляд словно остекленел.

– Рада, что вы считаете так же. Сейчас вы немного напоминаете мне кинозвезду эпохи «Техниколора»! – Она подмигнула ему, сняла парикмахерскую накидку и смахнула несколько волос с шеи и затылка. – Тогда желаю удачного дня. И никаких дождей, бурь и града!

Пока Кати разбирала павильон и один за другим переносила инструменты в свой оранжевый «жук», Безымянный наблюдал за ней с недоверием, будто она исполняла какой-то магический трюк.

Кати подумала, что заслужила пирожное из пекарни. Чтобы подсластить себе день. За прилавком стояли пожилая дама с туго завязанным пучком и маленькая девочка. Когда подошла очередь Кати, малышка направила на нее волшебную палочку, с конца которой свисал сверкающий «дождик».

– Ты благословлена!

Кати не могла не улыбнуться.

– А разве маленьким пекарям можно благословлять других?

– Если она говорит, что вы благословлены, значит, вы благословлены! – вмешалась старуха тоном армейского командира. – Или хотите сказать, что ребенок лжет?

– Нет, конечно нет.

– То-то же! Радуйтесь, что вас благословили. Вам не повредит! Чего вы хотите? Кроме как пугать бедного ребенка.

– Виндбойтель³?

– Это вопрос или заказ?

– Заказ.

– Тогда ладно! – Продавщица упаковала одно пирожное, передала ей через прилавок и взяла деньги.

– Благословляю тебя еще раз! – объявила девочка. – Один раз хорошо, а два – лучше перестраховаться. Ты уже что-нибудь чувствуешь?

– Да, – откликнулась Кати и подавила смех, чтобы на нее снова не рявкнули. – Чувствую себя как минимум на сто грамм счастливее.

Малышка просияла.

– Это же как целая шоколадка!

⁂

Северин слишком хорошо знал, насколько тяжело таскать с собой заботы и угрызения совести, даже надежды и мечты. Однако на улице больше всего весило то, что находилось в рюкзаке или в полиэтиленовых пакетах. Каждый грамм весил в три раза больше, чем должен. Тем не менее Северин неизменно носил с собой книгу. Она всегда представлялась ему самым легким грузом. Когда кто-то спрашивал, почему для него это так важно, он всегда с улыбкой отвечал: «Это мой неприкосновенный словарный запас». Потому что так и есть: в самом прямом смысле, каждое слово – неприкосновенное сокровище.

Когда началось странствие Северина по улицам, у него не было ни одной книги. Не было и слов – ни для себя, ни для других. Но в какой-то момент его голова вновь затосковала по ним, а сердце – еще сильнее. Однако, поскольку Северин не хотел ни с кем разговаривать, он раздобыл себе роман, потому что внутри него жили люди, которые рассказывали ему свои истории, не желая слышать его собственную. И все же мысленно он тоже рассказывал некоторым из них кое-что о себе. Говорил молча. Но при этом никогда не затрагивал тему несчастья, которое привело его на улицу.

Первую книгу он взял в общедоступном книжном шкафу, в который превратили списанную телефонную будку. Некоторые из последующих покупал из корзин магазинов подержанных вещей. Прочитав, он всегда клал их в такое место, где они были защищены и где их обязательно мог кто-нибудь найти. В какой-то момент Северин начинал записывать на полях свои мысли по поводу определенных строк из книги. Таким образом он вел беседу со следующим читателем, в руки которого она попадет.

Но сегодня Северин не мог нормально читать свой «словарный запас», не говоря уже о том, чтобы писать что-то на полях.

Ему никак не удавалось выбросить из головы женщину, проворно щелкающую ножницами. Потому что ее существование было абсолютно, категорически невозможно.

Река мягко плескалась у ног Северина, когда он подсел поближе к Камбале. Железнодорожный мост над ними защищал их и остальных таких же от моросящего дождя, а уличные фонари не позволяли ночи поглотить весь свет.

Камбала защитным жестом накрыл рукой полиэтиленовые пакеты, в которых лежали его самые важные вещи.

– Чего тебе надо?

– Спросить тебя кое о чем.

– Я тебе не доверяю. – Камбала отодвинулся от Северина.

– Но можешь доверять.

– Нет, не могу. У тебя чересчур красивые зубы, такие ровные и без пятен. С тобой что-то не так!

Северин сунул руку в карман темно-синего пиджака и достал смятую пачку сигарет с фильтром.

– Возьми. В знак моих добрых намерений.

Камбала скептически посмотрел на пачку и понюхал содержимое.

– Что с ними не так?

– Могу забрать обратно.

– Ладно уж. Оставлю себе, коли на то пошло. – Камбала сплюнул в траву рядом с собой, затем достал из пачки сигарету. – Но лучше я их проверю.

Северин молчал. В конце концов, ничего не говорить – это тоже разговор. А суетливость всегда вызывала у окружающих подозрения. Он дал Камбале спокойно закурить, что тот и сделал, выдохнув пышные завитки дыма.

– А сигаретка-то нормальная. – Камбала спрятал пачку в карман. – Только не знаю, относится ли то же самое к твоему вопросу.

– Он касается Кати, парикмахера.

– Я в курсе, что Кати – парикмахер. Мы с ней вот так вот общаемся! – Камбала положил средний палец на указательный.

– Тебе известно, где она живет?

– Хочешь знать, где она живет? Да что ты за тип!

– Ты неправильно понял. Я…

– Если ты что-нибудь с ней сделаешь, хоть что-нибудь, тебе придется иметь дело со мной! Это я тебе обещаю! – Камбала снова выудил пачку сигарет и бросил ее в лицо Северину. – Проваливай, разговор окончен!

– Я просто хочу ее поблагодарить, я забыл сегодня.

Камбала недовольно заворчал:

– Почему ты вообще не заговорил с Кати? Ты же умеешь разговаривать. Не люблю, когда люди странно себя с ней ведут. Она такого не заслуживает.

– Боялся сказать что-то не то, поэтому предпочел вообще ничего не говорить.

– Даже когда ничего не говоришь, все равно может получиться что-то не то.

Наверху, на мосту, по рельсам лениво дребезжал товарный поезд.

– Я хочу подарить ей что-нибудь в качестве благодарности.

– Кати вернется на то же место в следующую субботу, тогда и подаришь.

– К следующей субботе я уже уйду. – Ложь, потому что Северин хотел сперва понять, что же такого было в Кати. Насколько это в принципе возможно понять.

– Представления не имею, где именно она живет. С чего бы ей мне рассказывать? Я знаю только место.

– Это уже кое-что.

Камбала сказал ему название городка. И направление.

– Всегда на юг.

Северин встал.

– Тогда я пошел.

– Посреди ночи?

– Ночью дороги пустые. – Он потянулся за рюкзаком и пакетами из супермаркета.

– Вот чудной. Завтра воскресенье, парикмахерские все равно закрыты.

– Всего хорошего, Камбала.

– И тебе.

Северин никогда не задерживался на одном месте надолго, ему всегда нужно было двигаться дальше, нужно было уйти. Каждый шаг означал прощание, каждый брошенный через плечо взгляд – прощание навеки. Булыжники площади Мюнстерплац простирались перед ним в лунно-серебристом свете, вокруг не было ни души, лишь изредка вдалеке раздавались звуки автомобильных двигателей, похожие на странных насекомых. Северин внимательно прислушивался к тому, что улавливали его уши; в конце концов, когда-то в этом заключалась его профессия. И несмотря на то, что он отказался от нее, не слышать все равно не мог. Мог закрыть глаза, но не уши.

Неосвещенные витрины магазинов на торговой улице казались безжизненными, как театральные подмостки без актеров. Только одна отличалась от других. Она принадлежала книжному магазину, где трехногая кошка скреблась в дверь одной лапой, как будто внутри находился кто-то, с кем ей не терпелось снова встретиться. А возможно, как с улыбкой подумал Северин, она хотела познакомиться со всеми кошками, живущими между книжными обложками.

– Привет, кошка, – произнес Северин. Та никак не отреагировала.

Но когда он подошел ближе и наклонился, животное все-таки позволило почесать его головку и издало звук, больше похожий на тихий лай, чем на мяуканье.

– Ты ведь тоже не знаешь, кто ты на самом деле, верно? – Северин погладил кошку по спине, и она прогнулась от удовольствия. – У нас есть кое-что общее. Хочешь пойти со мной? Я собираюсь в деревню, уверен, мышеловам там хорошо живется.

Но кошка побежала обратно к двери книжного магазина и свернулась там клубочком.

– Видимо, ты уже нашла свое место, – сказал Северин и встал.

А затем в одиночестве отправился вглубь ночи.

Глава 2. Письмо без адресата

На следующий вечер Кати вошла в комнату в конце коридора.

– Привет, папа, – поздоровалась она, кинув взгляд на старую черную вешалку для одежды, какие и по сей день можно встретить в венских кофейнях. На ней висели широкополая шляпа-федора и тренч, точно такой же, какой носил Хамфри Богарт в «Касабланке», одном из любимых фильмов ее отца. Кати расположила вешалку-стойку таким образом, чтобы отец всегда мог смотреть в сад.

– Еще одно прощание? – спросил бы он ее. Если бы еще был жив. И если бы не перестал разговаривать с ней, когда еще был жив. С ее восьмого дня рождения они почти не общались. Только по минимуму. Кати мечтала услышать от него больше слов. Сейчас ей удавалось наверстывать их по чуть-чуть в этой комнате, пока она писала одно из своих писем. – Прощальные сцены в фильмах – это всегда моменты, которые нужно снимать крупным планом.

– Новое начало, – ответила она.

Бог не бросал кости. А Кати бросала.

Целых пять пожелтевших кубиков в специальном кожаном стаканчике. Они были взяты из разных настольных игр, в каждой из которых уже давно не хватало каких-нибудь элементов. Если выпадал дубль, она писала письмо от руки. Во всех остальных случаях – печатала.

Кати всегда бросала кости в этой комнате, которая раньше служила кабинетом Ахима. После его поспешного отъезда она превратила ее в комнату для чтения – хотя больше всего ей нравилось проглатывать романы, сидя в ванне. Затем она превратилась в спортивный зал, хотя занималась спортом Кати только на улице, а потом – в комнату для хобби, хотя у нее не было никаких увлечений, для которых требовалась бы отдельная комната.

Теперь же она стала ее кабинетом для письма, где реликвии, свидетельствующие о прежних назначениях этого помещения, стояли, как древние колонны в современном городе.

К древесно-стружечным обоям был прикреплен большой прямоугольный кусок оберточной бумаги, изнаночной стороной вперед. На нем значилось тридцать семь имен, на большинстве которых стоял штамп со словом «Доставлено». В момент, когда печать касалась имени, у Кати всякий раз будто валун падал с плеч.

Она села за стол, который на самом деле был швейной машинкой, утапливающейся в деревянную столешницу, и встряхнула приготовленные кубики в кожаном стаканчике. Клацанье пластиковых кубиков, подпрыгивающих внутри, звучало еще долго, прежде чем Кати с громким хлопком поставила стаканчик на столешницу и подняла его.

Выпало две четверки.

– Дубль. Замечательно, – сказал бы ее отец. И, возможно, отпустил бы еще какой-нибудь комментарий о Джеймсе Бонде в казино. – Мне больше нравится, когда ты выбрасываешь дубли.

Протяжно вздохнув, Кати перевернула один из кубиков на тройку.

– Нет никакого дубля. Печатное письмо.

– Этот день настал? – спросил бы ее отец.

Кати кивнула. Пришло время для особого письма.

Ахиму, ее бывшему мужу.

Он прекрасно ладил с ее матерью, пока был женат на Кати, даже более того – они стали близкими друзьями.

Оставалось надеяться, что он любезно ответит ей на парочку вопросов.

Это было одно из тех писем, которые Кати писала бесчисленное множество раз, лежа ночью в постели, на темной бумаге между бодрствованием и сном. Какое же облегчение наконец-то выпустить эти слова из головы и знать, что они вот-вот отпечатаются на слегка помятой бумаге для бутербродов, благодаря легкому блеску которой каждое слово будет казаться навечно высеченным в алебастре.

Пока Кати писала, она не выглядывала в окно, не смотрела в сад или на крыши других домов, не видела ни сойку, расправившую крылья с небесно-голубыми пятнышками, ни светло-коричневую белку среди желтых осенних листьев, которая смело спрыгнула с толстой ветки на тоненькую, ни старую соседскую кошку, которая, виляя попой, бросилась к белке, но пробежала всего несколько метров, а потом остановилась и принялась вылизывать задние лапы, как будто этим и собиралась заняться с самого начала.

Кати обращала внимание только на вощеную бумагу на бумагоопорном валике, печатала стремительно, потом все медленнее и медленнее и в какой-то момент вообще не смогла писать дальше.

Тогда она продолжила от руки, причем так сильно вдавливала кончик ручки в листок, что он оставлял на нем глубокие бороздки.

На следующем этапе она вычеркнула все, что на самом деле не требовалось произносить, о чем достаточно было подумать. Та же участь ожидала все предложения о второстепенных проблемах, когда их отношения развалились, как межгосударственное объединение, страны которого отныне перешли в состояние войны. Это продолжалось до тех пор, пока от ее письма не осталось лишь самое главное, как если бы она отрезала от яблока всю мякоть, вплоть до неперевариваемой сердцевины.

Кати сложила бумагу для бутербродов так плотно, что согнутый край заострился, и спрятала письмо в конверт, на котором написала порядковый номер (32) и имя Ахима.

Самой большой проблемой Кати с письмами было время до их доставки. Как только она заканчивала письмо, ей хотелось, чтобы его как можно скорее получили.

Но этому письму предстояло подождать до следующего дня, как и самой Кати, потому что сегодня было уже поздно.

Завтра она прочтет его бывшему мужу.

⁂

Ночью ее голова просто-напросто продолжила писать письмо, однако, следя за этим процессом, Кати заснула. А когда пила утренний кофе за кухонным столом, чувствовала себя измотанной, как после долгого разговора.

Выйдя за дверь и остановившись на коврике из кокосового волокна, Кати почувствовала аромат осени. Ветер пах чем-то пряным, а когда она шла по усыпанному листьями тротуару, они потрескивали у нее под ногами, словно маленькие костерки.

Сначала нужно зайти в салон, чтобы вернуть парикмахерскую сумку и расплатиться за средства, которые она использовала. Мадам Катрин должна быть там – несмотря на то, что по понедельникам салон не работал. Дело в том, что хозяйке нравился тот промежуток времени, когда салон еще пустовал, а она могла заниматься последними приготовлениями. Все должно быть на своих местах, все закуплено, все чисто. Как в танцевальном зале перед тем, как туда войдут празднично одетые пары.

Кати осторожно постучала в стеклянную входную дверь.

Открывшая ее мадам Катрин предстала перед ней с идеальной завивкой и макияжем. Кати не помнила, чтобы эта женщина когда-либо выглядела как-то иначе, независимо от времени суток.

– Хочешь кофе, дорогая? Я только что поставила. Черный и крепкий! – Мадам Катрин гостеприимно распахнула дверь.

– Уже пила. Но спасибо.

– Да не за что, – отмахнулась она. – Как все прошло вчера?

– Хорошо, работы было много. Только попрошайки не приходят, потому что хорошая стрижка плохо сказывается на бизнесе. Так люди думают, что они просто притворяются бедными.

– Если бы по классу стрижки можно было определить, насколько человек богат, то меня бы считали миллионершей!

Мадам Катрин тряхнула поразительно упругими локонами, словно снималась в рекламе лака для волос.

– Меня даже благословили в конце. – Кати усмехнулась. – По мне видно, правда?

– Благословили? А меня еще никогда не благословляли клиенты, хотя, видит Бог, я не раз этого заслуживала.

– Я расскажу вам все позже, сейчас мне нужно в паспортный стол. – Кати передала ей сумку.

– Зря ты там работаешь! Такая, как ты, должна быть мэром! Но ты меня не слушаешь, дорогая.

– Нет, слушаю, – отозвалась Кати. – И, между прочим, всегда с момента нашего знакомства.

Мадам Катрин театрально помахала на себя ладонями, как веером.

– Ну вот, ты меня смущаешь! Уходи быстрее, пока никто не увидел, как я краснею.

– Вам идет!

После этого мадам Катрин по-настоящему покраснела и быстро закрыла за Кати дверь салона.

Когда Кати повернулась в сторону улицы, ей в глаза сразу же бросилась одна прическа. Она узнавала свои собственные стрижки, как другие узнают домашних питомцев.

А все потому, что она всегда совершала одни и те же ошибки.

Мужчина сидел на скамейке автобусной остановки, держал в руках книгу с солнечно-желтым рисунком на обложке и теперь с радостью смотрел в ее сторону.

Затем незнакомец встал и направился к ней.

Он шел через дорогу, как будто на ней не было машин. Однако они были, и они сигналили. Мужчина не реагировал, глядя только на Кати, как будто лишь она одна достойна его внимания.

Когда он приблизился, Кати уловила запах лака для волос, которым сама пользовалась. Красное яблоко, роза и нотки ванили – как только что вынутое из духовки печенье курабье.

Мужчина начал насвистывать. И свистел он хорошо, нет, даже превосходно. Красивая мелодия, не попсовая, скорее торжественная. Этот человек напоминал Кати чрезвычайно талантливого дрозда, что вызвало у нее улыбку.

И вот мужчина остановился перед ней.

– Здравствуйте, фрау парикмахер.

Теперь она узнала его. Это же Безымянный.

– Значит, вы все-таки умеете разговаривать!

– Сначала я должен был приберечь для вас несколько хороших слов, чтобы не наговорить глупостей.

– Так вы из-за меня?.. – Кати отпрянула.

Мужчина позволил ей увеличить расстояние между ними и не стал подходить ближе, вместо этого подняв руки в знак того, что не собирается нападать.

– Это не слежка и не сталкинг, не бойтесь. Я просто хотел сказать спасибо.

– Очень мило, но, к сожалению, мне пора идти. В субботу можете снова прийти подстричься.

– Вы узнали мелодию, которую я только что насвистывал?

– Нет. А должна?

– Она вам понравилась?

Кати нахмурилась.

– Приятная, да. А что?

– Это хорошо. – Он кивнул. – Я рад.

Кати постучала пальцем по своим наручным часам.

– Мне действительно срочно надо…

– Вам, видимо, неприятен наш разговор.

– Что? Нет. – Кати сильно замотала головой. Причем даже слегка перестаралась.

– Глупо было приходить сюда. Наверняка я вас пугаю. – Он поджал губы. – Извините.

В его голосе звучала теплота, а манера произносить слова казалась приятно мелодичной. Хочется, чтобы таким голосом кто-то пел тебе песни, когда ты болеешь и лежишь в постели.

– Все в порядке. Вы действительно немного меня напугали. Но вы ведь просто пытались быть вежливым. А я иногда чрезмерно осмотрительна. – Кати протянула руку. – Я Кати Вальдштайн, а вы?

Мужчина заколебался и склонил голову:

– У меня нет имени.

– У каждого есть имя.

– Мне оно уже не нужно. Для большинства людей я «Эй ты» или «Эй, парень в смешной жилетке».

– И вам этого достаточно?

Безымянный пожал плечами.

– Имя мне ни к чему. Но если вы хотите дать мне какое-то, я готов его принять.

Кати снова нахмурила лоб и, когда поймала себя на этом, тут же расслабилась. Она никогда не хотела становиться женщиной, которая хмурит лоб. Вот только, к сожалению, ее лоб иногда испытывал острую необходимость встревоженно морщиться.

– Может быть, вы вспомните свое, когда я буду стричь вас в следующий раз?

– Думаете, оно спрятано под моими волосами?

– Под волосами прячется больше, чем люди себе представляют.

– Тогда я с удовольствием приду снова.

– Хорошо, «Эй ты». Значит, до встречи.

– Жду с нетерпением.

Коротко улыбнувшись на прощание, она оставила Безымянного и ушла.

– Ты можешь встретить тысячу людей и забыть каждого из них за пять минут. Ты можешь встретить кого-то всего на пять минут и не забыть его за тысячу лет, – сказал он ей вслед.

Кати не обернулась.

Ведь тогда ей пришлось бы что-то ответить. А она понятия не имела, что именно. Раньше с ней такого не случалось.

⁂

Чуть позже Кати сидела за своим пепельно-серым письменным столом в офисе и, выдавая удостоверения личности, свидетельства о регистрации, справки об отсутствии судимости и свидетельства о нахождении в живых, параллельно перекатывала на губах разные имена, чтобы проверить, подходят ли они незнакомцу. Михаэль? Андреас? Штефан? Райнер? Йохен? Александр? Нет, нет и еще раз нет.

Только при выдаче загранпаспортов она не примеряла имена, потому что посетители любили подробно рассказывать ей, куда собираются с ними поехать. И где бы ни находилось это их «где-то», там всегда было намного лучше, чем здесь.

В обеденный перерыв Кати отправилась к Ахиму.

Сейчас он уже должен вернуться домой с работы на центральном складе. Ахим существовал как часовой механизм. Вот почему ей всегда было с ним так спокойно.

И так скучно.

Он жил со своей новой женой Бригиттой, которую все называли Бигги, в доме блокированной застройки, в последнем в ряду, на окраине их городка. За садом, выходящим на север, простирались прямоугольные поля с битумными фермерскими дорогами. Когда Кати припарковалась перед домом, небо затянули облака, словно пожелтевшие белые занавески, пропускающие лишь грязный свет.

Окно на кухне было приоткрыто, и Кати еще с тротуара уловила запах горячего жира со сковороды, на которой Бригитта жарила фрикадельки. Их будут подавать с отварным картофелем и кольраби. Как и каждый понедельник у Ахима.

Кнопка звонка была в форме подсолнуха. Нажав на нее, Кати почувствовала холод кончиком пальца.

– Она здесь! – крикнула Бигги из кухни.

– Иду, – раздался голос Ахима из глубины дома.

Кати поправила волосы. Сегодня она предпочла классический конский хвост, потому что знала: Ахим считает его недостаточно привлекательным. Он любил объемные прически, как у женщин из сериалов восьмидесятых.

И вот он открыл дверь, к которой вели две ступеньки. На его ногах красовались бежевые тапочки. С годами ее бывший муж потерял все четкие линии на лице и теле и округлился со всех сторон, как камень, который долгое время омывала вода.

– Кати.

– Ахим.

Даже большая любовь со временем может стать пугающе маленькой. Настолько, что ты вдруг понимаешь: тебе уже никогда в ней не уместиться.

– Я ожидал тебя гораздо раньше.

Они прожили в браке двенадцать лет. С момента расставания годовщина их свадьбы прошла уже четырежды, с каждым разом все менее болезненно.

Кати развернула бумагу для бутербродов. Лист, в углу которого осталось небольшое жирное пятно. Несовершенный лист. Она намеренно выбрала его для этого письма.

– Не надо, – попросил Ахим, подняв руки в защитном жесте. – Я не хочу слушать это письмо. И не буду его слушать.

– Ахим, – начала Кати.

– Прочитаешь еще хоть слово, и я закрываю дверь! А если ты бросишь письмо в почтовый ящик, то оно сразу попадет в мусорное ведро. Я не хочу слышать твои обвинения, не хочу слышать, как ты уверена в собственной правоте. Оставь все это при себе. Я не окажу тебе такую услугу и не собираюсь молчать, пока ты вываливаешь на меня свой мусор. И не надо так на меня смотреть.

– А как я смотрю?

– В твоих больших глазах столько разочарования. Это уже давно не работает.

Кати опустила письмо.

– Могу я тебя кое о чем спросить?

– Ты всегда так делаешь, когда тебе не разрешают зачитать твое письмо?

Кати снова сложила вощеную бумагу.

– Нет, но мне нужно кое-что узнать.

– О нас?

– О моей маме.

Ахим скрестил руки.

– Если речь о том, что меня не было на похоронах, то я…

– Нет, речь о… Ты расскажешь мне о ней? Какие у вас с ней сложились отношения?

– Ты же и сама знаешь. – Мышцы на его шее напряглись.

– Да, но я никогда не спрашивала тебя о подробностях, о встречах, разговорах.

– Зачем тебе?..

– Я прошу тебя, ладно?

Ахим тяжело вдохнул и выдохнул. Но Кати знала, как он любит поговорить. При этом его голос менялся на голос ведущего исторической программы по телевизору.

– Твоя мама всегда была добра ко мне, Кати. Более того, это она когда-то посоветовала мне заговорить с тобой на празднике стрелкового общества. У меня почти сложилось впечатление, что она хотела нас свести. А позже твоя мать даже подсказывала мне, какие фильмы тебе нравятся, какая еда, ну, и все такое, чтобы я заставил тебя почувствовать, что мы родственные души. С Бигги мне пришлось все выяснять самому, разговаривая и слушая.

Кати старалась спокойно вдыхать и выдыхать через нос, в то время как ее сердце то и дело пропускало удары. Ее саму, Кати, мама тогда отговаривала встречаться с Ахимом, твердила, что он не для нее, что он играет в другой лиге. Именно это в первую очередь и заставило ее по-настоящему его захотеть. Ее предыдущего парня, Хольгера, мать нахваливала. С каждым положительным словом образ Хольгера становился чуть бледнее, пока в конце концов не утратил весь соблазнительный блеск.

– Я не знала, что…

– С тобой я никогда не мог говорить так же открыто, как с твоей матерью! Даже когда моя бывшая вдруг снова заинтересовалась мной на народном фестивале, ну, ты помнишь, Сильвия, и я задумался. Твоя мама тогда проявила понимание ко мне и моим сомнениям.

Глубоко вдохнуть. Глубоко выдохнуть.

– И как же все пошло с Сильвией? – Кати не знала, хочет ли она услышать ответ.

– У нее внезапно пропал ко мне интерес. Она сказала, что это была просто последняя вспышка старого огня. Собственно, выразилась она не так, не буквально, но имела в виду именно это.

– А в наших отношениях? Моя мама тоже превращалась в твоего консультанта, когда у нас возникали проблемы?

– Кати, к чему это все? Почему это вдруг стало так важно?

– Потому что это просто важно. Мне нужно разобраться в своих отношениях с мамой. Даже если на самом деле сейчас уже слишком поздно.

Ахим вздохнул.

– Твоя мама всегда была моей главной советчицей и во время нашего брака, но она не хотела, чтобы я тебе рассказывал. Уверяла, что тебе это не понравится и что это вобьет клин между мной и тобой.

– Что еще она тебе говорила?

– Что мне не стоит слишком баловать тебя и что я в целом должен больше концентрироваться на своей карьере, чем на наших отношениях. Говорила, что ты – женщина, которая ценит, когда мужчина целиком погружается в свою работу, даже если сама никогда в этом не признается. Но в итоге это все равно не помогло. – Ахим покачал головой. – Не знаю, какой в этом смысл, и у меня действительно сейчас есть другие дела. – Его глаза сузились. – И только попробуй оставить тут где-нибудь это письмо!

Спустя секунду дверь за ним закрылась.

– Всего… – начала Кати.

Не то. Эти слова нужно говорить не закрытой двери. Им нужно лицо.

Кати сжимала письмо в руке, как табель с плохими оценками.

Затем положила его в конверт и бросила в почтовый ящик.

Когда оно ударилось о его металлическое дно, раздался глухой и пустой звук.

Она развернулась.

Неожиданно дверь снова открылась.

– Кати, подожди. Я хочу его послушать. – В одной руке Бигги держала письмо, а другой пригладила волосы, немного растрепавшиеся после готовки. Пахло от нее как от гигантской фрикадельки.

– Но это же письмо для Ахима.

– Я – твой единственный шанс, что он узнает о его содержании. – Она взяла Кати под руку. – Пойдем со мной.

Они вместе зашли за угол, где у стены дома стояли старые оранжево-белые полосатые качели, зафиксированные снизу, чтобы нельзя было раскачиваться. Бригитта села на них и похлопала по подушке рядом с собой.

– Не очень-то тут удобно, – сказала Кати, присоединяясь к ней.

– Вот почему Ахим не любит эти качели, – ответила Бигги. – А у меня здесь тишина и покой, когда хочется побыть одной и подумать. – Она зажгла сигарету. – К тому же здесь я могу покурить, оставшись незамеченной. – Бигги кивнула Кати. – Что ж, я готова.

Кати развернула бумагу для бутербродов во второй раз, причем сейчас это далось ей гораздо легче.

Ахим,

ты никогда не любил меня, не любил по-настоящему. Ты притворялся – ради меня, ради наших семей, но в основном ради себя самого. Я не была для тебя лучшим выбором, всего лишь самым простым.

Нам изначально особо не о чем было поговорить. А когда мы стали парой, невысказанные слова скопились между нами, как стена, из-за которой нам стало не видно друг друга. Не видно так, как нужно, по-настоящему.

Мы никогда не строили любовь, мы строили отношения.

Это не упрек. Вина лежит на нас обоих, нет, на нас обоих лежит ответственность.

А может, дело даже не в этом. Может, это цепочка неудачных совпадений или злополучная судьба.

Впрочем, я с первого поцелуя могла бы понять, что ты не тот самый. Но мы ведь вечно думаем, что все еще изменится к лучшему.

Возможно, ты тоже так думал. А когда этого не произошло, каждый из нас начал заставлять второго за это расплачиваться. Всеми этими мелкими обидами, придирками, которыми мы задевали друг друга, потому что больше не испытывали счастья и винили в этом другого человека.

Вместо того чтобы просто уйти.

Я не виню тебя за то, что ты изменил мне, потому что мы оба начали изменять гораздо раньше, годами, каждый сам себе.

Меня возмущает лишь то, как ты ушел: не поговорив ни о чем, без сожалений. Когда ты закрываешь за собой дверь, ты не оглядываешься. Но на самом деле ты не закрываешь за собой двери, а заставляешь их исчезнуть. Ты стер меня, время, которое мы провели вместе. А ведь были и хорошие моменты, было счастье. Общее счастье среди несчастья. Мне бы очень хотелось очистить его от грязи, положить в шкатулку и сберечь.

Но, возможно, нам просто нужно отпустить и это счастье или особенно это счастье, если мы оба желаем обрести мир.

Кати подняла глаза.

Всего хорошего.

Бигги улыбнулась, хотя ее глаза будто остекленели.

– Сейчас он уже лучше целуется. Спасибо, что ты его научила.

– У вас все в порядке? – Кати обняла ее.

– Я только что осознала кое-какие вещи. А это всегда хорошо, не так ли? – Бигги положила голову ей на плечо.

– Задай мне этот вопрос через несколько дней, – ответила Кати.

⁂

Кати открыла скрипучие ворота старого кладбища. Возможно ли, что здесь деревья сбрасывают листву раньше, чем те, что растут по другую сторону ограды? Во всяком случае, по дороге Кати казалось, будто растения проникаются настроениями людей, вынужденных отпускать в этом месте своих близких.

Она уже видела деревянный крест в третьем ряду, который в конце месяца заменят надгробным камнем. Полированный черный гранит с выгравированной розой. «Здесь покоится Хельга Вальдштайн, любимая жена и мать». Свободного места для могилы рядом с мужем не нашлось, поэтому она лежала прямо напротив, отделенная от него острыми краями гравия.

Кати остановилась.

– Привет, мама! – крикнула она через пустынное кладбище в сторону могилы. – Это я, твоя любимая дочь. А может, вовсе и не любимая? Лично я вот теперь не уверена.

Кати сделала паузу, пытаясь представить себе ответ матери. Не получилось.

– Что за игру ты со мной вела? – Голос Кати стал громче. – И, черт возьми, почему? Неужели думала, что для меня так будет лучше?

Кати взвизгнула от испуга, когда ей на плечо вдруг легла чья-то рука.

Обернувшись, она увидела встревоженное лицо своего дяди.

– Привет, малышка. Полагаю, можно не спрашивать, все ли в порядке.

Она кивнула.

– Сейчас все в порядке.

– Хочешь поговорить об этом?

Кати казалось, что мать в этот момент укоризненно взирает на нее из могилы, сквозь крышку гроба из натурального дуба, сквозь гниющие цветы на ней, сквозь комья земли. Для нее всегда имело огромное значение, что другие подумают о ней и ее семье. Ревущая на кладбище дочь точно не вписалась бы в ее последнее желание.

Кати ощутила необходимость создать дистанцию между собой и ею.

– Не знаю, готова ли я в данный момент к ответам.

– По-моему, на самом деле нет важнее тех ответов, к которым мы не готовы. – Он слабо улыбнулся. – Может, тебе стоит написать письмо маме и прочитать его ей прямо здесь?

– Мертвым я еще не писала. С ними вроде бы уже не нужно прощаться.

Мартин указал на пожилую женщину, которая с лейкой ковыляла к могиле, густо засаженной, как маленький замковый сад.

– Помнишь фрау Брёдель? Она уже двадцать два года никак не может попрощаться с мужем. Он был настоящим извергом. Я до сих пор удивляюсь, что священник не отказался похоронить его здесь.