Читать книгу: «Два месяца пути к тебе»

1 ЧАСТЬ.

ПРОЛОГ. Дом семейства Ли

Я всегда думала, что знаю, что такое дом. Для меня – это запах маминой запечённой рыбы по воскресеньям, громкий смех папы до поздней ночи и тёплый уголок на старом диване, где я учила уроки. Но за год до моего совершеннолетия мой обычный, «ничем не выдающийся» дом поменялся местами с миром, о котором мы раньше только слышали в новостях – новостями о банкротствах, разорённых компаниях и людях, которые ночью уходили с пустыми руками.

Папа раньше владел большой фирмой. Он работал с партнёрами, заключал сделки, строил планы на десять лет вперёд. А потом – как будто кто-то выкрутил свет – всё рухнуло. Кредиторы, судебные тяжбы, упущенные сроки. В один год миф о стабильности стал пеплом. Мама пыталась держаться, делала вид, что всё под контролем, но я видела, как её улыбка с каждым днём становится тоньше. Отец перестал шутить. Он по-прежнему был добр, но рядом с ним витала усталость, которую невозможно было спрятать.

Когда мама впервые сказала о предложении, я услышала в её голосе не просто деловую необходимость – я услышала страх.

– Это не по нашему желанию, Хикари, – шептала она, когда мы сидели в нашей крошечной кухне и пили зелёный чай. – Но пойми, для нас это шанс. Шанс вернуть безопасность, сохранить дом, твою учебу, нашу жизнь.

Мне говорили о сыне партнёра отца – семье Ли. Говорили тихо, будто это сплетня.

– Отец и два сына, – повторяла мама. – Они уважаемые люди. Но я слышала… старший растрёпанный, эгоистичный, ловелас. Младший – моложе, спокойный, хотя, ты его знаешь. Их отец, господин Ли Бокджу, строг, но, говорят, справедлив.

Слухи, конечно, не делают человека. Но слухи – это первое впечатление, это фон, на котором разворачиваются наши решения. Я знала имена: Соджун – старший, тот самый, о котором шептался весь район. Леон – младший, его имя слышалось в разговорах как «тот, с кем у тебя была школа». Леон. Мы действительно учились в одной школе – и всегда сидели за одной партой, делили тетрадки и мечтали о мелочах. Он был лучшим другом детства: тихий, искренний, всегда готовый подставить плечо, когда мне было тяжело. Разве это не странно – переехать в дом, где живёт человек, который стал для меня чем-то большим, чем просто знакомый?

Наш приезд в дом Ли был как вхождение в чужую вселенную. Массивные ворота, ухоженные аллеи, дерево, затеняющее подъезд, – всё это было идеальным кадром для чужой жизни. Я держала в руках небольшую сумку и папины ключи; папа сам довёз нас до ворот, а потом остановился и, держа меня за плечи, сказал:

– Ты знаешь, что мы делаем все правильно. Если тебе будет трудно – говори. Мы всегда будем готовы принять тебя назад.

Его глаза были спокойными, но в них было столько боли, что я едва сдержала слёзы, лишь безмолвно кивнув.

Первой встретил господин Ли Бокджу. Он стоял на крыльце, ростом выше большинства мужчин, с расчётом в каждом движении. Его лицо было строгое, но когда он улыбнулся – а он улыбнулся мне, – в этой улыбке было нечто тёплое, почти отеческое. Он прошёлся со мной по дому, осматривая комнату, разговорившись о моих привычках, предпочтениях, о том, как ему важно, чтобы я чувствовала себя комфортно. Его голос был ровным, но ни разу не снисходительным.

– Ты не бремя, – сказал он однажды, и эта фраза застряла у меня в голове.

Суровый, но добрый – именно так мне и рассказывали о нём. Только увидев его лично, я поняла: строгость и доброта могут уютно сосуществовать.

Соджун появился позднее, как и полагается старшему брату в любой драме – с лёгкой опозданием и с улыбкой, которая была больше маской, чем выражением души. Высокий, с ухоженной внешностью, он приветствовал меня с такой уверенностью, что мне сразу захотелось отступить на шаг. Его глаза блестели, но не вежливо – в них читалась игра, привычка привлекать внимание и испытывать власть. Он говорил мало, но каждое слово было отточено, как камень ювелира. Когда он прикоснулся к моей руке – лёгко, как проверил температуру – я почувствовала ледок в груди. Это было не враждебно, и не тёпло – это было опасно.

Леон… Леон же стоял в тени гостиной, как будто наблюдал за нами из безопасного укрытия. Когда я повернулась к нему, он улыбнулся так, как раньше: искренне, немного неловко. Было приятно – и странно – видеть рядом с теми людьми, о которых я слышала сплетни, не чужое одиночество, а своего рода тепло. Он обнял меня за плечи как старый друг, и в этом жесте было обещание: «Я рядом».

Я согласилась. Не ради роскоши, не ради титулов и не из-за страха перед будущим. Я согласилась, потому что мой дом – это семья. И когда дом трещит по швам, иногда приходится подставить мост через пропасть. Мама сама сгладила мой платок и сказала, что гордится мной. Папа дал мне последний совет, который звучал не как приказ, а как благословение:

– Будь честной с собой и с ними. И помни: никто не обязуется любить тебя как родную. Ты сама можешь выбирать свой путь и свою судьбу.

В ту первую ночь в доме Ли я сидела у окна, смотрела на фонари и думала о том, что моя жизнь теперь – сложный клубок взаимных интересов, старых долгов и новых ролей. Я знала, что впереди будет многое: подготовка к официальному бракосочетанию, первые холодные разговоры с Соджуном, тихие вечерние прогулки с Леоном, отцовские уроки от Бокджу. Я знала и то, что не могу отказаться: не от семьи, не от ответственности, не от тех, кого люблю.

Так уж получилось, что я – Хикари – стала гостем и, возможно, будущей частью другой семьи. И пока ночь опускалась на дом Ли, я обещала себе хранить одно простое правило: оставаться собой, даже если мир вокруг настаивает на другом.

ГЛАВА 1. Пробуждение намерений

Утро началось не с запаха маминого чая, а с лёгкого позвякивания моих нервов. Меня разбудил не сон, а мысль: сегодня всё пойдёт иначе. Я переоделась быстро, оставив на кровати светлую рубашку, которую купила специально для таких «важных» встреч, и спустилась вниз, где меня уже ждал господин Ли Бокджу в своём кабинете – строгий, собранный и как всегда точный в словах.

Он встретил меня без того тёплого вкрадчивого тона, каким разговаривал со мной в первый день, но в голосе слышалась серьёзность.

– Хикари, – начал он. – Я благодарен, что ты согласилась. Я не хочу, чтобы ты думала, что я навязываю тебе роль, но прошу об одной услуге.

Он объяснил кратко:

– Соджун – не мальчик, который ведёт себя как хозяин жизни; его привычки тянут нас назад. Если ты сможешь… помоги ему встать на правильный путь. Убрать гулянки, вычеркнуть все его мимолётные связи. Но я не требую, чтобы ты меняла его силой. У тебя есть свобода выбора. Если ты увидишь, что это невозможно – скажи мне и я пойму. Только прошу не молчать.

Свобода выбора звучала как редкое сокровище. Я знала, что от меня ждут чуда, но Бокджу дал мне не приказ, а доверие. Это делало задачу ещё труднее. Я кивнула, чувствуя, как внутри расползается и лёгкая гордость, и тяжесть ответственности:

– Я помогу, чем смогу, господин Ли, – ответила я.

Его глаза на секунду смягчились:

– Спасибо. И помни – не теряй себя.

Я вышла из кабинета с четким намерением – помочь, но не раствориться в чужой жизни.

В коридоре, на лестнице, меня остановил знакомый голос. Леон опирался на перила и улыбнулся так, что все прошлые годы словно ожили в одном взгляде. Он был простым и добрым, как всегда.

– Ты встала так рано? – спросил он.

– Не могу хорошо уснуть на новом месте, – улыбнулась я, спускаясь к нему.

Мы разговорились легко: о том, как в школе прятали списки для контрольных, как под одеялом обсуждали глупости и строили планы на будущее. В его голосе была та же поддержка, что и раньше – безусловная и тёплая.

– Держись, Хика, – сказал он, хлопнув меня по плечу. – Поменять моего старшего брата задачка не из лёгких, но у тебя есть голова и сердце. Удачи.

Его пожелание звучало просто, но я поняла: меня ждёт много редких разговоров, сотен маленьких шагов. Мы расстались на пороге – он пошёл на учебу, а я начала осматривать дом, будто хотела ещё лучше узнать пространство, которое теперь было частью моей жизни.

Комнаты Ли были аккуратно оформлены; везде присутствовал вкус и порядок. Я шла по коридору, заглядывала в кабинеты, читала названия книг на полках, когда заметила дверь, к которой тянула особая тайна – дверь Соджуна. Она была чуть приоткрыта, и мне, по доброй привычке, хотелось просто понять: кто же тот, ради кого меня сюда привели. Я постучала, прежде чем войти – больше для себя, чем из требует вежливости.

Комната была мужской: приглушённые тона, кожаное кресло, гитара в углу и множество небрежно разбросанных вещей, которые казались намеренно беспорядочными. Я присела на край кровати и почувствовала себя чужой и одновременно какой-то смелой. Именно в этот момент дверь распахнулась, и в проёме появился он – Соджун.

Он вошёл, не обращая внимания на моё присутствие, и то, как он посмотрел на меня, было похоже на холодный осмотр.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, голосом, в котором не было ни любезности, ни интереса, только раздражение.

Я попыталась объяснить, что осматриваюсь, знакомлюсь с домом. Он усмехнулся, коротко и пренебрежительно:

– Это моя комната. Он не имеешь права сюда заходить.

– Прости. Я просто хотела…

В его глазах я увидела ту самую стену – равнодушие и привычку владеть вниманием, а не слушать людей. Он пододвинулся ко мне, как бы проверяя границы, и с такой холодной уверенностью сказал:

– Лучше уйди. Не мешай мне отдыхать, – в его голосе проскальзывала команда, не просьба, и я почувствовала, как в груди защемило.

Мне пришлось уйти. Я вышла из комнаты тихо, сжимая в руках лёгкую грусть – не от оскорбления, а от того, что первичный контакт оказался таким суровым. Сердце хотело ответить, разъяснить, попытаться понять, но на пороге стояла моя гордость и память о доме, который я обещала защищать. Поэтому я просто ушла и направилась в университет.

День прошёл в лекциях, в шуме кампуса и в попытках сосредоточиться на физике, которую я всегда любила. Но в голове звучал голос Соджуна – короткий, как удар ладони. Я пыталась переиграть разговор, найти другую ноту, но безуспешно. К вечеру мысли устали, и я возвращалась в дом немного тише, чем обычно.

У ворот меня встретил Леон: он улыбнулся, и в этой улыбке был план вечера.

– Вижу ты устала, – сказал он. – Отец зовет тебя поужинать вместе. Я приготовлю что-нибудь простое.

Его предложение звучало как спасательный круг. Я согласилась, благодарная за тепло, которое казалось таким естественным и необходимым. Вечер обещал быть спокойным – по крайней мере рядом с ним.

ГЛАВА 2. За столом правды

Ужин в доме Ли всегда начинался как маленький ритуал – скатерть, свечи, ровные тарелки и разговоры, которые сначала осторожно пробуют воду, а потом, если течения благоприятны, пускаются в глубину. Я вошла в столовую немного нервная, но сдержанная: хотелось оставить о себе хорошее впечатление – не ради лести, а потому что уважение в этом доме было важнее многих слов.

Леон встретил меня у стола с мягкой улыбкой, как будто во всём мире не существовало неприятностей, кроме недосоленного супа. Господин Ли Бокджу, сидевший во главе стола, наблюдал за мной несколько минут и, когда разговор зашёл о моих университетских успехах и интересах, его лицо слегка смягчилось. Он не говорящий комплименты просто так человек, но когда я вольно ответила на вопрос о любимой литературе и кратко пересказала идею одной лекции, в его взгляде засияло уважение. Леон поддерживал разговор, подавая реплики, искренне радуясь моим заметкам.

– Она всегда была очень вежлива и рассудительна, – сказал он тихо, и Бокджу кивнул, словно подтверждая, что такие качества ценятся в его доме.

Соджун же сидел словно вырезанный из мрамора – отстранённый, холодный, с едва заметной усмешкой на губах. Он не вмешивался в легкие беседы о погоде или о старых книгах. Его внимание было направлено внутрь себя или куда-то далеко; я не могла понять, искрится ли в нём скука или нарочитая безразличность. Пока разговоры шли в мягком ключе, его молчание было просто частью фона. Но как только зашла тема брака – момент, которого я ждала и боялась одновременно – всё изменилось.

– Если говорить прямо, – произнёс он, наконец, голосом, в котором слышалась холодная уверенность. – В браке я буду главным. Это не обсуждается. Жена должна следовать моим правилам, исполнять мои желания и не пытаться ограничивать меня. Таков мой порядок.

Его слова были лаконичными и твёрдыми, как приговор.

Мне показалось, что воздух в комнате стал плотнее. Я чувствовала, как взгляд всех прикован ко мне – в нём была смесь любопытства, ожидания и лёгкого удивления. Я смогла услышать только собственное дыхание: ровное, хотя внутри всё колотилось. Вежливость – это одно, но смирение перед подобным утверждением я принять не могла.

Я подняла голову и ответила спокойно, но твёрдо:

– Соджун, в семье не может быть одного главного, если речь о любви и уважении. Партнёрство – это равенство. Я не хочу быть предметом приказов или ограничений. Мы живём рядом, потому что являемся семьёй – и в семье решения должны приниматься вместе.

Я старалась не уколоть, а объяснить, так как объясняла бы на семинаре концепцию, которую глубоко верила.

Он нахмурился, как будто я сломала какой-то привычный узор.

– Ты глупая идеалистка, – бросил он, и в его тоне прозвучало презрение. – Это наивно. В реальном мире сильные управляют слабыми.

Его глаза стали холодными; в них не было желания дискутировать – только стремление поставить метку.

Я почувствовала, как внутри разгорается неприятное тепло – не ярость, скорее сожаление от того, что между нами такие разные представления о жизни.

– Сильный – не тот, кто приказывает, – мягко ответила я. – А тот, кто умеет нести ответственность за других. В доме, где каждый несёт ответственность, нет места бездумной власти.

Он встал резко. Стул скрипнул.

– Хватит морализаторства, – сказал он, и это было уже не разговор, а приговор. Его лицо сжалось. Он вышел из столовой, не сопровождая движение ни одним словом, и дверь за ним закрылась с тихим, но уверенным звуком.

После его ухода повисла неловкая пауза. Господин Бокджу опустил взгляд и покачал головой. Его голос был тёплым, но с оттенком сожаления:

– Извини меня за поведение сына. Это не оправдание, но у него свои демоны. Я признаю, что он порой суров, – он посмотрел на меня так, как смотрят на тех, кто вынужден принимать неудобные истины ради мира в доме.

Я кивнула – вежливо, понимая, что слова извинения были не столько для меня, сколько для его совести.

Ужин закончился спокойно. Леон помог убрать с тарелки кусочек хлеба, говорил о пустяках, пытаясь вернуть тепло в разговор. Когда настало время возвращаться в свою комнату, он проводил меня по коридору, держал дверь и, прежде чем уйти, сказал тихо:

– Ты была невероятна. Молодец, что стоишь за то, во что веришь и что считаешь правильным, – его глаза светились искренней поддержкой; в них не было страха перед последствиями – только готовность быть рядом.

Я легла в кровать с ощущением, что вечером произошло важное испытание – не внешнее, а внутреннее. Я не сломалась перед требованием подчинения, но и не хотела разжечь конфликт. В доме, где каждый носит маски, моя простая правда – вера в равенство – стала маленькой искрой. Я не знала, что будет дальше, но была уверена: если что-то и изменится в этой семье, то не без борьбы – тихой и стойкой.

ГЛАВА 3. Золотая ложка пустых обещаний

Я родился так, будто мир заранее подписал для меня чек. Не метафорически – буквально: всё, что мне нужно было знать о жизни, мне показывали на примере взрослых. В доме Ли вещи решались быстро – кто сказал «надо», тот и был прав. С детства мне прививали одно: ты можешь хотеть – и мир обязан это дать. Может, это испортило меня. Может, нет. Но я всегда знал, чего хочу, и не стеснялся этого требовать.

В подростковом возрасте между мной и Леоном выросла трещина, которую не залечили ни совместные праздники, ни общие уроки. Он был слишком правильным – с этими своими «надо» и «не надо», со своей предсказуемой добротой. Я считал это лицемерием или слабостью. Для меня жизнь – это движение, риск, удовольствие. Для него – долг и порядок. Мы просто перестали понимать друг друга. Я боялся отца, но уважал – не страхом слепым, а как к силе, которую не стоит испытывать на прочность. Он требовал дисциплины, и я научился подстраиваться, но никогда не позволял, чтобы дисциплина стала моей клеткой.

Интерес к тусовкам и женщинам вспыхнул рано – в старших классах. Всё началось с вечеринки, где было слишком много музыки и слишком мало контроля. Я понял тогда, что могу получать то, что хочу: внимание, смех, недолгие признания. Связи были мимолётны, потому что мне нравилось ощущение причины желания, но не сама привязанность. Я разбивал сердца не из-за злости – просто потому, что не хотел связываться. Мне казалось, это естественно. Те, кого это ранило, обвиняли меня в жестокости; я называл это честностью с собой. Возможно, я был эгоистичен. Но никогда не притворялся другим.

В тот день, когда отец объявил о помолвке с незнакомой мне девушкой, я встретил новость как очередной неудобный атрибут его планов.

– Твою невесту зовут Хикари. Скоро она переедет к нам. Не смей обижать ее или грубить. Если узнаю – ожидай последствия, – произнёс он спокойно, как будто это был штатский вопрос.

Я ничего о ней не знал. В моей голове уже начертался образ: очередная глупышка, мечтающая о имени, доме и чьих-то связях. Мне казалось, таких девочек хватает – красивые, обученные улыбаться и покрывать амбиции мужчин алиби покорности.

Первое знакомство с ней впечатлило иначе. Она оказалась симпатичной – это факт, который я не стал бы признавать громко, потому что признание – это уязвимость. Но большее раздражение вызвало в ней не красота, а уверенность в собственных словах. Её вежливость и образование – всё это выглядело как очередной набор условностей, которыми она могла бы меня ограничивать. Мои свободы, мои привычки – всё то, что приносит мне удовольствие – для неё, по её виду и голосу, могло стать предметом корректировки.

И вот этот вопрос – о «кто главный» – стал для меня предельно важным. Свобода для меня – не пустое слово. Я не представлю себя подчинённым, живущим по чьим-то правилам. Если в браке будут пытаться меня ограничивать, я воспринимаю это как попытку отнять у меня суть. Поэтому я сказал то, что сказал: в браке я буду главным. Не потому, что хочу давить на кого-то, а потому, что для меня главенство – гарантия сохранения собственного пространства.

Я понимаю, что это звучит жестко. И, возможно, я слишком быстро обвиняю Хикари в намерениях, которые она ещё не выказала. Но привычка – она сильна: видеть в новых лицах угрозу своему распорядку проще, чем признать, что мир может потребовать перемен. Я не люблю менять свои правила. Мне кажется, именно поэтому я так резко отреагировал, когда она возразила мне за столом. Её слова – о равенстве, о партнёрстве – задели не только мой эгоизм, но и страх: а что, если мне действительно придётся стать другим?

В глубине души, возможно, я боюсь стать точной копией отца – строгого, но одинокого; или, наоборот, потерять свободу и превратиться в того, кто следует правилам ради удобства. Я не готов меняться ради чьих-то представлений. И если брак будет означать цепь – я предпочту сопротивление.

Тем не менее, странное чувство мешается в этой смеси презрения и раздражения: она симпатична, и в ней есть что-то, что не укладывается в мою картину «еще одна». Это раздражает. Меня раздражает то, что кто-то может вывести меня из привычной колеи. И чем сильнее раздражение, тем интересней может оказаться битва.

Я не знаю, кем она станет для меня завтра – испытанием, союзником или очередной историей. Но одно ясно: я не отдам свою свободу без боя.

ГЛАВА 4. Тонкая грань

Мы сидели в маленьком кафе у парка, и Сэра – как всегда – смотрела на мир с той проницательной улыбкой, которая делает её одновременно и другом, и судьёй. Она кивала, разглядывая меня, будто пытаясь прочесть в лице ответ на вопрос, который ещё не прозвучал вслух.

– Расскажи мне про семью Ли, – наконец сказала она, помешивая ложечкой в чашке латте. – Что они за люди на самом деле?

Я сделала глубокий вдох и улыбнулась. Рассказывать о Ли было легко: их дом полон тепла, стороны добрые и гостеприимные. Да, глава семейства был строгим мужчиной, но ко мне относился, как к родной дочери. А Леон…он просто тот, кто дарит мне утешение в трудные моменты. Я говорила и чувствовала, как слова льются сами собой – они действительно мне нравились, и я хотела, чтобы Сэра поняла это.

Но в конце я замолкла. Сердце сжалось, и я уже не могла скрыть того, что тянуло за язык.

– Но есть один человек, – прошептала я. – Соджун. Я боюсь его. Не потому что он злой – он вовсе не такой. Но… я боюсь, что он никогда не сможет принять меня по-настоящему. Боюсь, что он увидит во мне чужую, слабость или угрозу, и тогда сделает всё, чтобы от меня избавиться.

Сэра посмотрела на меня без жалости, но с удивительной твёрдостью.

– Ты слишком хороша, чтобы прятаться, – сказала она коротко. – Я тебе никогда не говорила, что сомневаюсь в твоих силах. Ты можешь показать характер, если будет нужно. Если он бросит тебе вызов – ответь. Не покорно, а спокойно, с тем спокойствием, которое отдает силой. Люди уважают, когда с ними говорят честно.

Её слова были как укор и как лекарство одновременно. Я почувствовала, как нечто внутри меня упрочняется – не гордость, нет, а способность стоять на своём. Сэра всегда умела подбирать слова так, чтобы они согревали и резали одновременно.

Мы гуляли долго. Парк как будто специально растянул своё вечернее спокойствие: последние лучи солнца утопали в кронах, листья шуршали под ногами, а мы говорили о пустяках, о планах на будущее и о том, как смешно Сэра танцует, когда думает, что никто не смотрит. Смех и разговоры растянулись до того момента, когда небо потемнело, и фонари зажглись тусклым светом.

Когда я вернулась домой, в доме было тепло и тихо. Дверь открылась чуть шире – и я застыла на пороге: Леон сидел на диване, поджав колени, и смотрел в плитку на столике. Он поднял голову и улыбнулся так, будто и не было долгого дня.

– Киновечер? – предложил он, не отрывая взгляда. – Я могу выбрать что-нибудь лёгкое. Или драму, если тебе нужно выплакаться. А для сопровождения – можно сделать шоколадные шарики и попкорн.

Я согласилась, потому что иногда отвлечься – это то, что нужно. Мы вместе пошли на кухню. Леон раскладывал ингредиенты, а я резала фрукты. Вскоре в кухне запахло тёплым ванильным тестом и расплавленным шоколадом. Мы смеялись над тем, как плохо у меня выходит шарик для конфет, и как сильно Леон старается ровно нарезать бананы.

Когда всё было готово, мы устроились на диване под мягким пледом, тарелки с лакомствами рядом, экран светил кадром, обещающим чужую жизнь и чужие судьбы. Я смотрела на Леона, на его спокойное лицо, и думала о Соджуне. Боязнь не ушла, она просто стала меньше по сравнению с этим уютом, с тем, что рядом есть кто-то, кто предлагает держать плед, пока ты греешься.

Мы молчали, глядя на экран, и я поняла: есть две силы – та, что требует боязни, и та, что даёт опору. Мне предстоит встретиться с первой, и я не знаю, чем всё закончится. Но сейчас, в мягком свете и с шоколадом на губах, мне был дан маленький перерыв, чтобы собрать храбрость и вспомнить: я могу показать свой характер. И, возможно, этого будет достаточно.

ГЛАВА 5. Расколотый свет

Мы сидели вдвоем, свет от экрана мягко ложился на лица, а музыка из фильма едва пробивалась сквозь тишину комнаты. Леон лениво глотал попкорн и улыбался в полумраке, будто весь мир заключался в этом диване и этой тарелке. Я устроилась поудобнее, думая, что вечер пройдёт так же спокойно, как и начался.

Неожиданно послышался звук двери, из которой вышел Соджун. Я обернулась и на мгновение он застыл у дверного проёма. Он был одет празднично – пиджак, рубашка, всё выглядело так, будто готовилось к вечеру вне дома. Леон сразу заметил это и тихо сказал:

– Ты куда? Не хочешь посмотреть с нами фильм? У нас тут вкусняшки.

Соджун пожал плечами, с лёгкой улыбкой, которая не доходила до глаз.

– Я в клуб, – ответил он просто, собирая куртку. – Не хочу смотреть эту вашу сопливую романтику.

Я почувствовала, как внутри что-то напряглось. Мы говорили раньше о клубах, о том, как мне там неуютно вокруг чужих взглядов и громкой музыки. Я не хотела, чтобы он уезжал в такую ночь, не потому что боялась за него, а потому что знала – в таких местах и в таком настроении он поворачивается в кого-то, кого счёл слабее или доступнее. Я попыталась мягко:

– Может, не сегодня? Мы же вместе…можем посмотреть фильм, поболтать. Что скажешь?

Соджун повернул ко мне лицо, и в нём не было ни тёпла, ни понимания – только холод.

– Не учи меня жить, Хикари, – сказал он коротко. – Ты не должна мне указывать, как проводить вечер.

Его тон был настолько резок, что у меня по спине пробежал лед. Леон насторожился, но промолчал. Я не хотела поднимать ссору, поэтому попыталась смягчить ситуацию.

– Но я не…

Но затем Соджун неожиданно предложил:

– Хорошо, раз такая упрямая, пойдём все втроём. Посмотрю, как вы проводите время в нормальном месте.

Это прозвучало почти как вызов, и мне почему-то захотелось согласиться – чтобы скрыть дрожь в голосе, чтобы не раздувать конфликт. Я кивнула. Леон же, наоборот, похлопал глазами, не очень рад такой идее:

– Не уверен, что ей это нужно… – пробормотал он.

Но мы все таки приехали в клуб. Света мелькали, музыка вбивала ритм в грудь, над головой клубилось тепло и запах дешёвого алкоголя. Леон, как всегда, был рядом и, заметив, что мне некомфортно, предложил просто пританцовывать рядом – чтобы быть ближе, чтобы я не чувствовала себя одной в этом море чужих тел.

Я позволила ему провести меня к танцполу. Его рука была тёплая, и в ней было пространство безопасности – ровно столько, сколько мне сейчас нужно. Мы двигались в такт музыке, и в этот короткий миг я снова почувствовала, что есть место, где меня принимают.

Соджуну видимо это не понравилось. Он вышел на танцпол как тень, приблизился и, почти не даруя слова уважения, буквально вырвал меня из рук Леона. Его хватка была быстрым захватом – без грубости, но с намерением показать, кто здесь главный. Мы танцевали друг напротив друга; под светом стробоскопа его лицо казалось чужим.

Затем он предложил то, от чего у меня сжалось сердце: тихо, с той самой холодной интонацией, он сказал – не спросив моего согласия, а уже предполагая ответ:

– Пойдем. Уединимся. Чтобы нам никто не мешал.

Я отшатнулась, не потому что боялась тёмных комнат, а потому что понимала смысл его слов. Это было не приглашение – это была проверка, словно я должна была доказать своё «достоинство» или «надёжность». Мне уже не раз говорили, что я могу быть смелой, показать характер – именно сейчас мужество означало сказать «нет».

– Нет, – выдавила я. – Прости, Соджун, но я не пойду с тобой.

Его глаза сузились, и затем прозвучало то, что просверлило меня насквозь.

– Хо-хо, посмотрите-ка. Думаешь, что ты особенная? Думаешь, я буду бегать за тобой, чтобы получить согласие? – усмехнулся он и прошептал мне на ухо, от чего у меня мурашки пошли по коже. – Ошибаешься. Я просто найду себе более доступную. Ту, которая не будет так дорого стоить мне и кто умеет по-настоящему веселиться. Не такую серую мышь, как ты.

Эти слова были ножом – не физическим, но точным и холодным. Я ощутила, как слёзы подступают к глазам. Люди вокруг танцевали, не замечая, а для меня мир вдруг сузился до этого зала и до трёх людей в нём: холодного Соджуна, растерянного Леона и меня – чужой и раненой.

Соджун оставил меня там, у яркого света и громкой музыки, и ушёл, как будто вычеркнув меня из счёта. Я почувствовала ещё и стыд – за то, что позволила ему так со мной обращаться, за то, что показала слабость.

Я выбежала в туалет, и дверь за мной захлопнулась с тихим щелчком. Слёзы текли сами собой, и я, глядя в разбитое зеркало, пыталась собрать обломки себя. Макияж растёкся, ресницы липли, а в голове звучало: «он найдёт более доступную». Эта фраза оседала в груди тяжёлым камнем.

Я села на край раковины, оперлась лбом о холодную плитку и позволила себе плакать – не от слабости, а от того, что правда иногда ранит сильнее любого удара. В этой маленькой комнате, полном зеркал, я пыталась найти хоть одно отражение, которое бы не увеличивало и не искажало мою боль.

ГЛАВА 6. Когда кровь закипает

Я оторвался от бара лишь на мгновение – Хикари была рядом, и мне казалось, что этого хватит. Но через минуту её уже не было. Я повернулся, и сердце в груди сжалось: её нет на танцполе, нет у барной стойки, нигде рядом.

Сначала я обыскал ближайшие залы, скользил взглядом по лицам – море чужих улыбок и пустых выражений. Каждое мгновение казалось вечностью. В голове не было логики, только одно – найти её. Вдруг я услышал резкие звуки, которые остановили кровь: не музыка, не смех – женский плач, короткие испуганные крики из глубины клуба, в районе уборных.

Я побежал. Люди расступались, не ожидая, что в этой ночной гулкой толпе произойдёт что-то по-настоящему важное. Дверь в туалет была приоткрыта, из-за щели слышался голос – неразборчивый, хриплый, и звук борьбы. Я влетел внутрь и увидел беспорядок: один мужчина стоял у раковины, а близко к стене, согнувшись, была Хикари. Его руки не были невинными – он прижимал её к себе, и в её глазах горел страх.

В тот же миг во мне что-то лопнуло. Я не думал о том, кто он, почему, о том, как это можно разрешить по-другому. Только одно – разорвать его хватку. Я набросился, и мир сжался до ударов и дыхания. Я бил его, пока он не ослаб, пока руки не отскочили, пока он не упал. Это было ужасно, но необходимое. В моих ладонях пульсировала ярость, и она гасла только когда он уже не представлял опасности.

Я поднял Хикари на руки, проверяя её взглядом: она дрожала, лицо побледнело, слёзы потекли по щекам. К счастью, физически её не тронули – только платье было порвано у бедра, фрагменты ткани висели рваными лоскутами. Я прижал её к себе, пробивая поток мыслей у себя в голове: «Хорошо, успел. Главное – она цела».

На выходе нас встретил Соджун. Он выглядел так, будто только сейчас осознаёт, что что-то не в порядке. Спокойно спросил:

– Что случилось? – его голос был ровный, но в нём не было ни вины, ни сожаления.

Я не сдержался. Крики сорвались с губ – не столько в адрес незнакомца, сколько в адрес того, кто, по сути, оставил её в этой толпе.