Читать книгу: «Иона. Эдип-цареубийца»

© Венгерова Э.В., перевод, 2024

Иона
Трагедия в 5 действиях

Действующие лица:

Иона

Семирамида, царица Ассура

Асирта, ее дочь

Эскар, полководец

Белит, сестра царя Менуа Араратского, заложница

Ниневия, террасы царской крепости на берегу Тигра.

Действие происходит в конце IX века.

Действие первое

Асирта, Эскар.

АСИРТА

 
Упрек мой в том, что любите без страсти.
 

ЭСКАР

 
Без страсти, страстно ли – я не люблю капризов.
 

АСИРТА

 
То не каприз. Нет смелости у вас.
 

ЭСКАР

 
Для полководца слышать это странно.
 

АСИРТА

 
Дерзайте же меня завоевать.
 

ЭСКАР

 
Дерзну, коль осмотрительность позволит.
 

АСИРТА

 
Нет. Если вам позволит мать моя.
 

ЭСКАР

 
Пускай царица – зло, она – Ассур.
 

АСИРТА

 
Пусть полководец укротит Ассур.
 

ЭСКАР

 
Вы бредите. Я подданный царицы.
 

АСИРТА

 
Уж лучше бредить, чем любить без страсти.
 

Они расходятся, возвращаются.

ЭСКАР

 
Асирта.
 

АСИРТА

 
         Милый принц, что я сказала!
 

ЭСКАР

 
Вы так не думали, а я забылся.
Непостоянно любящее сердце:
То яростно, как лев, а то пугливо,
Как обезьяна, и наносит раны
И в страхе терпит боль из-за любви.
Но что поделаешь. Давайте верить,
Что, как бы мы ни ранили друг друга,
Мы в глубине души не держим зла.
 

АСИРТА

 
Я больше никогда не стану спорить.
 

ЭСКАР

 
Я доверяю и хочу доверья.
 

АСИРТА

 
Меня ужасно бесит неизвестность,
А мать темнит, уходит от ответа,
Бормочет, что желает нам добра,
Что время терпит, и спешить не стоит.
По-бабски все решаются дела,
Болезненно и неопределенно:
Увертки, отговорки и оттяжки.
Глядишь, и я такой же стану бабой.
 

ЭСКАР

 
Ну нет. О ней вы судите неверно,
Вы в ложном свете видите ее.
Пословица гласит, что от богов —
Корона, а не царь. Точней не скажешь.
Она – глава страны, она – царица.
А даже самый скверный из царей
Не причинит стране такого зла,
Как причинит отсутствие царя.
 

АСИРТА

 
Ну да. А все-таки, какая жалость,
Что нет в живых отца!
 

ЭСКАР

 
 Давно уж умер
Царь Шамш. К чему напрасные желанья?
 

АСИРТА

 
Желаю лишь того, что может сбыться.
У матери нас двое: я и Готтхельф.
Я – старшая, а братец мой родился,
Когда отец уж умер. Брат мой явно
Для власти не годится, и она
Пятнадцать лет подряд за сына правит.
Но царство хочет знать, что будет завтра.
И будущность страны она решит,
Найдя себе достойную замену
В том из мужчин, кто прочих превзойдет,
Как мой отец превосходил всех прочих.
А это – вы, который столько раз
Спасал Ассур от бедствий и несчастий.
Вы так же стойко держитесь, как он.
И так же к Вавилону прислонились,
На чьем плече гигантском наш Ассур
Величье обретает. Ведь иначе
Он стал бы лишь песчинкой в куче наций.
Ну, а тому, кто с нею будет править,
Она не сможет в браке отказать
С принцессой, дочкой Шамша. Вы и я
Привычны к пурпуру, знакомы с властью.
Мы – завтра, мы – грядущее страны.
Так почему она со свадьбой тянет?
Ах, принц, а может быть…
 

ЭСКАР

 
     Что может быть?
 

АСИРТА

 
Она вас сберегает для себя?
Трон и постель делить желает с вами?
 

ЭСКАР

 
Со мной? Она?
 

АСИРТА

 
           Ах, неопределенность
Престранные рождает подозренья.
 

ЭСКАР

 
Не надо их. Я приношу вам новость,
Она меняет все. Меня возвысить
Царица обещает. Так и будет.
 

АСИРТА

 
Надеюсь.
 

ЭСКАР

 
         Это больше, чем надежда.
Ведь Арарат, наш северный сосед,
Тот дикий край, что много лет подряд
Себе на пользу ловко обращает
Любую уязвимость Вавилона,
Не верит в силу нашего оружья
И не желает признавать границ.
Он посягает на богатства наши,
Он требует, чтоб скипетр наш склонился,
Он дерзкое замыслил нападенье.
 

АСИРТА

 
На Вавилон? Но Вавилон окреп.
 

ЭСКАР

 
Но уязвим Ассур. И Арарат
В Ассуре видит слабость Вавилона.
 

АСИРТА

 
Итак, война. А сведенья верны?
 

ЭСКАР

 
Вы знаете Белит? За Арарат
Заложницей ее сюда прислали.
 

АСИРТА

 
Мне жаль ее. Несчастная принцесса.
 

ЭСКАР

 
Я ненавижу этих араратцев.
 

АСИРТА

 
Чужая всем, она в плену томится.
 

ЭСКАР

 
Ужасно церемонна и жеманна.
А, в сущности, по-варварски груба.
 

АСИРТА

 
По чести говоря, она прелестна.
 

ЭСКАР

 
Я знаю, что она из Арарата,
И честно не хочу о ней судить.
Так вот. Царь Арарата, Менуа,
Прислал своей сестрице письмецо,
А ваша мать его перехватила.
 

АСИРТА

 
И что же пишет Менуа сестре?
 

ЭСКАР

 
Он пишет ей на северный манер:
Без экивоков и без церемоний.
Любезная сестрица, может быть,
Они на этих днях удавят вас.
А может быть, и нет. Но все равно,
На них идет войною Арарат.
Мы к Тигру двинем войско. Очень скоро
Мы вторгнемся в ассурские пределы.
Пусть нынче в крепости умрете вы,
Но завтра эта крепость будет нашей.
 

АСИРТА

 
Как нежный брат печется о сестре!
Похоже, что война неотвратима.
Тогда получит полководец власть,
Тогда на троне мама потеснится,
Тогда и вы, и я взойдем на трон,
Тогда и царство, всем на удивленье,
Как данная богами сердцевина
Империи, раскинувшейся вольно,
Разрозненные части сочленит
И свяжет благородством и заботой.
 

ЭСКАР

 
И я добьюсь согласия на брак.
Мне только бы найти к царице доступ.
Ассур потребует меня, я – вас.
Хочу быть вашим мужем, стать царем.
 

АСИРТА

 
Нам силы высшие благоволят.
Мы с вами родились в одном сословье
И право мы имеем на любовь
Такое же, как бедные крестьяне,
Кому жениться можно по любви.
Мой милый друг, вы из моих объятий
На битву устремляетесь с врагом.
Примите в дар налобную повязку.
Она, свидетельство моей любви,
И над глазами волосы придержит
И взгляд незамутненным сохранит,
Когда окинете вы взором копья,
Услышите зловещий посвист стрел.
Нет, нет, я не нуждаюсь в утешенье.
Я воина отважного люблю.
 

ЭСКАР

 
Я впитываю в память вашу прелесть.
 

АСИРТА

 
А что там движется вверх по реке?
Плывет… как будто рыба голубая,
Прочерчивая борозды на Тигре
И разделяя надвое поток.
Вон, вон изгиб ее спины высокий,
А дальше, на огромном расстоянье,
По вздыбившейся глади хлещет хвост.
Но если это – рыба, значит – кит.
Взгляните же!
 

ЭСКАР

 
Да, верно.
 

АСИРТА

 
Эта рыба
Причалила у нашего дворца,
Уткнувшись в стену плоским подбородком.
Под мокрыми бровями – тусклый взгляд,
И пасть широкая открыта.
 

ЭСКАР

 
  Да.
 

АСИРТА

 
А из кита выходит человек,
По языку спускается из пасти
И в Ниневи́ю к нам идет… Смотрите!
Туда смотрите, а не на меня!
 

ЭСКАР

 
Вы совершенно правы, чаровница.
К нам прибыл кит, и в нем был человек.
Идем, об этом надо доложить.
 

Оба уходят.

Иона.

ИОНА продолжая беседу

Смиренно благодарю Тебя, Господи, за спасение из кромешной тьмы. Ты очень добр: ведь Ты сам вверг меня во тьму, а я знаю, чего стоит преодолеть себя и отменить собственное распоряжение. Слава Тебе, Господи, слава. Впрочем, нельзя сказать, что теперь я чувствую себя намного лучше. Мне кажется, такая похвала была бы перебором. Что за странная у Тебя идея – обречь на гибель целый город, если он того заслуживает. Конечно, заслуживает. Я не знаю города, который не заслуживал бы, для этого не требуется никакого особого распоряжения и никакого сенсационного путешествия в слизистом гробу. Впрочем, да будет воля Твоя. Я осмотрю город Ниневию, оценю его нравы и обычаи и, если нужно, дам заключение, что его надлежит стереть с лица земли посредством серы и огненной бури. Пока что все выглядит вполне пристойно и симпатично. Я должен прервать нашу беседу, сюда идут местные жители.

Семирамида, ее сопровождает Эскар.

СЕМИРАМИДА

Поговори с этим человеком любезно и без предвзятости. Поскольку он прибыл во чреве кита, он, вероятно, чужестранец.

ЭСКАР

 
А если у него дурное на уме?
 

СЕМИРАМИДА

Я вполне ему доверяю. Если понадобится, ты меня защитишь..

ЭСКАР подходит к рампе. Ионе

Сударь, я Эскар, главнокомандующий страны Ассур, а там, в воротах, стоит сама царица Семирамида.

ИОНА

 
Меня зовут Иона, я прибыл из Иерусалима.
 

ЭСКАР

 
Так как вы иностранец и впервые в Ниневии, не могу
ли я быть вам полезным, сообщив некоторые сведения?
 

ИОНА

 
Каковы здесь люди?
 

ЭСКАР

 
Обычные люди. Обманщики, убийцы, стукачи.
 

ИОНА

 
Как и в Иерусалиме. А государственная власть?
 

ЭСКАР

 
Не держит слова; ведет войну, но не объявляет ее;
объявляет войну, но не ведет ее; и лучше казнит десяток
невинных, чем упустит одного виновного.
 

ИОНА

 
Тоже, значит, ничего особенного. Что вы скажете о
царице?
 

ЭСКАР

 
Она убила своего мужа, Шамша, он был великий
царь.
 

ИОНА

 
Собственного мужа? Ну, это, пожалуй, слишком.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ты не забыл о моем присутствии?
 

ЭСКАР

 
Господин Иона, царица желает узнать что-нибудь о
ваших занятиях и намерениях.
 

ИОНА

 
Я пророк при дворе царя Иеровоама. Бог послал
меня собрать сведения и провести наблюдения.
 

ЭСКАР

 
Почему в ките?
 

ИОНА

 
Так мы быстрее добились некоторой известности.
История такова: я отказался исполнить повеление Гос —
пода и бежал в Малую Азию. На корабле через Яффу.
Тогда Господь наслал бурю, матросы сбросили меня в
море, где меня проглотил кит и через три дня доставил
сюда.
 

ЭСКАР

 
Значит, вы испытали больше страданий, чем когда —
либо испытывал человек?
 

ИОНА

 
Вы находите?
 

ЭСКАР

 
Три дня в чреве кита.
 

ИОНА

 
А я, со своей стороны, спрашиваю, не испытал ли
кит больше страданий, чем когда-либо испытывал кит.
Ведь три дня подряд я молился. Представьте, что у вас в
животе молится селедка.
 

ЭСКАР

 
Не хотелось бы представлять себя в подобном виде.
 

ИОНА

 
Вас бы три дня тошнило, верно? А каково было
киту? Сначала он проглатывает живьем человека, над
коим тяготеет гнев Господа. А ведь глотка кита вряд ли к
этому приспособлена. Потом пересекает с ним величай —
шие глубины моря.
 

ЭСКАР

 
В самом деле, величайшие?
 

ИОНА

 
Именно. У меня-то ничего не повредилось, ни
сверху, ни снизу. Но киту, вероятно, было ужасно худо.
А потом ему пришлось плыть по Тигру против течения,
лавируя между множеством мелей. Представляю, каково
чувствовать себя китом в Тигре с молящимся священни —
ком на борту.
 

СЕМИРАМИДА подходит к Эскару

 
И долго еще мне торчать в воротах? Кто этот чело —
век?
 

ЭСКАР

 
Пророк.
 

СЕМИРАМИДА

 
А почему он не лохмат?
 

ЭСКАР

 
Царица, он пророк при дворе Израиля.
 

СЕМИРАМИДА

 
Спросите его, египтяне наладили связь между Ни —
лом и Красным морем?
 

ЭСКАР Ионе

 
Вам что-нибудь известно о канале «Нил – Красное
море»?
 

ИОНА

 
Ничего.
 

ЭСКАР

 
Господину Ионе ничего не известно об этом канале.
 

СЕМИРАМИДА

 
Выходит, кит пересек долину Тумблат пешком? Или
он обогнул Африку?
 

ИОНА

 
Видите ли, у кита нет окон.
 

СЕМИРАМИДА подходит к Ионе

 
Вы пророк? Значит, общаетесь с небом?
 

ИОНА

 
Так оно и есть.
 

СЕМИРАМИДА

 
А почему у вас под ногтями нет грязи?
 

ИОНА

 
Я их чищу.
 

СЕМИРАМИДА

 
И вы не станете хвататься за свой лапсердак, рвать
его пополам и демонстрировать ваши срамные части и
голую задницу?
 

ИОНА

 
Я далек от этой мысли.
 

СЕМИРАМИДА

 
Не люблю голых стариков. От них никакого толка.
И вы не скачете, как полоумный? Судороги бывают?
 

ИОНА

 
Никогда.
 

СЕМИРАМИДА

 
Но вы, конечно, из таких, которые по пятьдесят раз
повторяют одно и то же предложение – точно в такой
же или слегка измененной форме.
 

ИОНА

 
Иеровоам, мой царь, не потерпел бы подобной при —
вычки. Он не любит слушать предложения, не выслушал
ни одного, ни разу.
 

СЕМИРАМИДА

 
Я вижу, господин придворный советник, вы общае —
тесь не только с небесами, но иногда с порядочными
людьми. В сущности, у пророков вполне почтенная про —
фессия.
 

ИОНА

 
Разумеется, пока они говорят то же, что все.
 

СЕМИРАМИДА

 
Мы друг друга поняли. Я умею ценить опытных спе —
циалистов... Эскару. Пожалуй, ему можно подчинить
канцелярию иностранных церквей. Пусть строит храмы
кому хочет, на это деньги есть. Ионе. Желаете жить при
моем дворе и служить мне?
 

ИОНА

 
Я хочу жить при вашем дворе и служить Богу.
 

СЕМИРАМИДА

 
Богу, не мне?
 

ИОНА

 
Только Богу.
 

СЕМИРАМИДА

 
Значит, у вас нет никаких желаний?
 

ИОНА

 
Есть, царица. Кресло.
 

СЕМИРАМИДА

 
Кресло?
 

ИОНА

 
Да, здесь на дворцовой лестнице.
 

СЕМИРАМИДА

 
И все?
 

ИОНА

 
Кресло под тентом, если можно.
 

СЕМИРАМИДА

 
Эскар, принеси кресло господину придворному со —
ветнику Ионе. Эскар уходит. Я как раз собиралась об —
судить с принцем Эскаром новую военную доктрину, а,
может быть, и другие, более интимные вещи. А чего хо —
чет от нас Бог? Чем вы здесь займетесь?
 

ИОНА

 
Погляжу, что к чему, вот и все.
 

СЕМИРАМИДА

 
Вы умеете держать язык за зубами?
 

ИОНА

 
Мои мысли ведомы только Богу.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ну, это не помешает. Но вы нас проверяете?
 

ИОНА

 
Заодно.
 

СЕМИРАМИДА

 
А в конце вашей командировки представите заклю —
чение?
 

ИОНА

 
Всегда приходишь к каким-то выводам.
 

СЕМИРАМИДА

 
Означает ли это, что небо усомнилось, стоило ли ему
создавать людей?
 

ИОНА

 
Милостивая государыня, оно всегда в этом сомне —
валось.
 

СЕМИРАМИДА

 
Господин Иона, я приглашаю вас остаться. Мне
важно, чтобы Бог видел, что я делаю. Располагайтесь по —
удобней. Передайте мое приглашение Богу.
 

Эскар.

СЕМИРАМИДА

 
А вот и кресло. Поставь его в тени, принц.
 

ЭСКАР

 
У меня тоже есть одно неотложное дело. Хотелось
бы откровенно изложить его вам.
 

СЕМИРАМИДА

 
Что ж, может быть, оно меня заинтересует.
– Ассур был сотворен как центр земли,
Во многом очень многих превосходит.
Но сам Ассур гордится лишь одним:
Эскаром, самым смелым и прекрасным
Из всех мужчин. Свободный ясный взгляд,
Могучая рука, литая грудь
И прочие достоинства мужские,
Что в нем воплощены, ввергают в дрожь
Врагов Ассура и Ассура женщин.
Одни от страха перед ним трепещут,
Другие – от любовного томленья.
 

ЭСКАР

 
Хвалить в лицо не надо.
 

СЕМИРАМИДА

 
     Почему?
 

ЭСКАР

 
Мы из упреков извлекаем опыт,
А похвалы нас ничему не учат.
 

СЕМИРАМИДА

 
О, скромностью ты не страдаешь, принц.
И с радостью все женщины Ассура
Готовы преклониться пред тобой.
Избранница Эскара, будь она
Хоть зрелая матрона, хоть девица,
Блистающая прелестью весны,
Хоть та, что носит самый высший сан,
Тебе ни в чем не сможет отказать.
 

ЭСКАР

 
Так вы согласны выполнить желанье,
Которое еще я не назвал?
 

СЕМИРАМИДА

 
Эскар желает – значит, так и будет.
 

ЭСКАР

 
Моя любовь высокого полета.
 

СЕМИРАМИДА

 
И троны, и короны – лишь декор,
Лишь украшенье истинно влюбленных.
 

ЭСКАР

 
Напрасно на меня Асирта злилась.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ты почему заговорил о ней?
 

ЭСКАР

 
Она считает…
 

СЕМИРАМИДА

 
     Что?
 

ЭСКАР

 
Она, глупышка,
Считает, будто вы предназначали
Меня другой.
 

СЕМИРАМИДА

 
    Кому?
 

ЭСКАР

 
  Самой себе.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ах, так она считает? Вероятно,
Все дочери ревнуют к матерям.
Нет, принц. Ты должен полностью владеть
И дочерью моей и всею властью. Про себя.
Как он наивен, как он нерасчетлив!
Желает получить в наследства то,
Что может просто взять без лишних слов. Эскару.
Возможно, я о доблестях твоих
Распространялась здесь с излишним жаром.
Но это пустяки. А дело в том,
Что ты исполнить должен мой приказ.
 

ЭСКАР

 
Я весь внимание, моя царица.
 

СЕМИРАМИДА

 
Сейчас нас беспокоит Менуа.
У нас гостит Белит, его сестра.
Так вот: ты объяснишься ей в любви.
 

ЭСКАР

 
Я – ей в любви?
 

СЕМИРАМИДА

 
Вот именно, мой принц.
 

ЭСКАР

 
Я вам готов во всем повиноваться,
Но вы же только что сказали мне…
 

СЕМИРАМИДА

 
Что Менуа готов на нас напасть.
Так мне донес гонец. Мне и Белит.
 

ЭСКАР

 
Вам и Белит?
 

СЕМИРАМИДА

 
         Ну да, и мне, и ей.
Сначала мне, а ей потом. Гонец
К нам прибыл из Персидского залива.
Он возит контрабанду по реке:
Подсоленные яйца, амулеты,
Румяна, притиранья и помады.
И, к сожаленью, доставляет письма
Сестре от брата, брату от сестры.
Гонца схватили, привели ко мне,
Я говорю: Письмо отдашь Белит.
Однако же, не вздумай разболтать,
Что я о тайной переписке знаю.
Есть у тебя семья?. – Есть, и большая,
И все она растет. – А я на это:
Начнешь болтать, она расти не будет…
И посмотрела на его штаны.
Он поклонился и письме отнес.
 

ЭСКАР

 
Выходит, знает о войне Белит?
Раз так, она меня возненавидит.
 

СЕМИРАМИДА

 
Придется полюбить. Не то погибнет.
 

ЭСКАР

 
Но что за смысл в такой игре, царица?
 

СЕМИРАМИДА

 
Внушить врагу сомнение.
 

ЭСКАР

 
 Но если,
Внушим мы заодно сомненье другу?
 

СЕМИРАМИДА

 
И это хорошо.
 

ЭСКАР

 
     Пока мы с вами
Не обсудили все, позвольте мне
Свое сужденье высказать, царица.
 

СЕМИРАМИДА

 
Сегодня я вам много позволяю.
 

ЭСКАР

 
Каков бы ни был порученья смысл,
Оно меня от службы отвлечет,
И много времени мы потеряем.
Письмо от Менуа неоценимо
В руках военного. Оно подскажет,
Когда и где появится наш враг.
Спустившись с гор, он с тыла нападет,
Но я на перевал прибуду раньше.
Я недруга смогу застать врасплох,
А он меня врасплох застать не сможет.
Победа – ремесло. Я не хочу,
Чтоб мне мешали заниматься делом.
 

СЕМИРАМИДА

 
Так ты уже победу одержал?
А ведь война еще не начиналась.
 

ЭСКАР

 
Начнем ее. Покончим с Араратом.
 

СЕМИРАМИДА

 
За что ты ненавидишь Арарат?
 

ЭСКАР

 
Народ там дикий.
 

СЕМИРАМИДА

 
  Это все слова.
А, в сущности, они на нас похожи.
 

ЭСКАР

 
Они на нас похожи даже слишком.
Они обуты так же, как и мы,
Они дороги строят точно так же,
Такие же прокладывают рвы
И те же имена дают вещам.
И все-таки народ ужасно дикий.
Они дома возводят и живут в них,
Но соблюдают кочевой закон
И остаются ордами, как встарь.
Они – из прошлого, они с трудом
В себя приходят после долгой спячки.
Так почему бы не остаться им
В своей дыре отсталой? Вот за что
Я этих диких люто ненавижу.
Они грубы и нас напоминают.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ну, дикие.
 

ЭСКАР

 
           А дикие – не люди.
Охотно с ними я начну войну.
 

СЕМИРАМИДА

 
Для полководца каждый враг есть враг.
Он с каждым должен воевать охотно.
Пусть он воюет с тем, с кем он воюет,
Но убивает не из отвращенья.
Он должен с отвращеньем убивать.
Что значит: Арарат ужасно груб?
Он – государство. В разные моменты
Он может быть и другом, и врагом.
От обстоятельств многое зависит.
Точнее – все зависит от меня.
 

ЭСКАР

 
Какой приказ мне отдает царица?
 

СЕМИРАМИДА

 
Заняться обороной, а войска
Как можно дальше выдвинуть к границе.
 

ЭССЕ

 
И подарить коварному врагу
Прекрасный шанс внезапного удара?
Не я вас вынуждаю к нападенью.
Его диктует положенье дел.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ни положенье дел, ни знатоки
Семирамиде диктовать не могут.
Приказ понятен? Шума избегать.
Как это сделать – не моя забота.
Решенье за тобой, мой милый принц.
 

ЭСКАР

 
Клянусь, так битву выиграть нельзя.
 

СЕМИРАМИДА

 
Мир – это ведь не только поле битвы.
Вступили с Вавилоном мы в союз,
И наш противник общий – Арарат.
Но кто кого связал союзом этим?
Мы Вавилон связали – или он нас?
Не дикари ли мы для Вавилона?
Возможно, было бы намного лучше
Слыть просвещенными у дикарей,
Чем слыть у просвещенных дикарями.
Не так ли, принц? И ведь у нас не только
На севере враги. И мы не только
На юге можем завести друзей.
Обсудим положение в стране.
У нас в Ассуре заговоры зреют.
Одни на трон готовы посягнуть,
Другие Арарат предпочитают
Иль Вавилон, иль злятся просто так.
И среди них – ни одного такого,
Где я бы не стояла во главе.
Приходится во все глаза глядеть,
Учитывать резоны всех сторон —
И победителя, и побежденных.
Предусмотрительность страхует тыл.
Кто знает наперед исход войны, —
Не царь, не полководец, а глупец.
 

ЭСКАР

 
Не столь я проницателен, но ясно:
Раcположенье войска в нашу пользу.
 

СЕМИРАМИДА

 
Неужто? Значит, надо поспешить
И в корне изменить его, мой принц,
Чтоб ясность устранить. На этом – все.
На это хватит у тебя ума.
Ступай к Белит, обворожи ее,
Изобрази, что ты противник мой,
И никому ни слова, ни полслова.
 

ЭСКАР

 
Об этом я скажу одной Асирте.
 

СЕМИРАМИДА

 
Об этом надо знать лишь нам с тобой,
Влюбленный мой герой, мой полководец.
А ей не надо. Испытай ее,
Проверь ее любовь еще до свадьбы,
Используя то шутку, то покорность.
 

ЭСКАР

 
Любовь, которая любви не верит, —
Несчастная любовь. А мне во всем
Асирта бесконечно доверяет.
 

СЕМИРАМИДА

Совет военный завершен, мой принц. Ионе. Вы качаете головой? Может быть, как и мой полководец, вы ставите мне в вину заведомый переход на сторону врага?

ИОНА

Я так не думаю, вы никогда не принимаете заведомых решений. Я качаю головой, потому что позволяю себе слушать подобные разговоры.

СЕМИРАМИДА

 
Но разве вы не этого желали?
 

ИОНА

Я несколько шокирован, вы слишком уж бесцеремонно исполняете мои желания.

СЕМИРАМИДА

 
А вы предпочли бы, чтобы я ради вас следила за
каждым своим словом?
 

ИОНА

 
Во всяком случае, это было бы знаком уважения.
 

СЕМИРАМИДА

 
Да кто вы такой, чтобы иметь от вас секреты? У меня
нет секретов от моего повара, а вы – всего лишь пророк.
 

ИОНА

 
Вероятно, у повара вырван язык.
 

СЕМИРАМИДА

 
Нет. У нас, в Ассуре, это не принято.
– Эскар, немедленно, как я просила,
Займись Белит. Не так уж это трудно.
Но за труды получишь ты награду:
Сегодня в полдень я тебя назначу
Вторым правителем страны Ассур.
Ты явишься торжественно народу.
Как-то велят обычаи богов.
 

Действие второе

Иона. Входит Белит, она сильно накрашена.

БЕЛИТ

 
Внесем ясность, вы мой убийца?
 

ИОНА

 
Нет. Вас хотят убить?
 

БЕЛИТ

 
Удавить.
 

ИОНА

 
Не я.
 

БЕЛИТ

 
Тогда прошу прощения. Эскар, полководец, прика —
зал мне ожидать его на этом месте.
 

ИОНА

 
Это добрый знак, не так ли?
 

БЕЛИТ

Добрый? Назначить свидание – здесь? Клянусь светопреставлением, на этой террасе Тигра позволено находиться только царской челяди. Да и то не всей, и уж точно не заложникам. Не выполнить приказ полководца означает смерть, находиться здесь означает смерть. Остроумный приказ: выполню я его, или не выполню, – мне грозит смерть. Я увидела подозрительного незнакомца и испугалась.

ИОНА

 
Ну полно, ничего страшного.
 

БЕЛИТ

 
Трудно представить, что полководец лично занима —
ется такими вещами.
 

Эскар.

БЕЛИТ

 
Они меня и впрямь высоко ценят.
– Благодарю за пунктуальность, принц.
И чем скорей наступит мне конец,
Тем более была бы благодарна.
 

ЭСКАР

 
Сударыня, вам нечего бояться.
 

БЕЛИТ

 
Теперь уж не боюсь я ничего.
Смерть, друг ужасный, стала мне милей,
Чем жизнь ужасная, что я влачу.
Ведь я считаюсь «гостем государства».
Так принято в Ассуре называть
Рабов фальшивого благополучья,
Людей, что отданы в залог, как вещи,
Свидетелей договоров фальшивых
О соблюдении границ.
 

ЭСКАР

 
   Вот как?
И мы вам ненавистны?
 

БЕЛИТ

 
     Ненавистны.
Язык цивилизованных народов
Гостеприимством называет плен.
Меня в Ассуре каждый день тошнит.
Мне мерзок даже здешний сладкий запах.
Он пропитал насквозь мою одежду,
Он лезет в нос и в рот, меня он душит.
Лишь ненависть дает мне силы жить
И пить, и есть, и расточать улыбки,
На праздниках Ассура горевать
И ликовать, когда в Ассуре траур.
И с жадностью ловлю я каждый слух
И каждой сплетне с радостью внимаю,
Толкуя их всегда во вред Ассуру.
Я уповаю, что с лица земли
Исчезнут и Ассур, и Вавилон
С их роскошью, и с их пренебреженьем
К людской обыкновенной простоте.
Подобно камнепаду и лавинам,
В мой смертный час сорвется Арарат,
И люд равнины будет уничтожен,
Снесен, затоплен, смыт народом гор.
Что ж, сударь. Не тяните. Убивайте.
 

ЭСКАР

 
Я вас боюсь. Не знаю, как начать.
 

БЕЛИТ

 
Тогда кончайте.
 

ЭСКАР

 
      С болью я узнал,
Что вы так низко цените страну,
Которая вас ценит высоко
И с чувством состраданья почитает.
 

БЕЛИТ

 
Воистину, Ассур мне мил и люб,
Как любо свету светопреставленье.
 

ЭСКАР

 
Но я вас умоляю отделить
Те чувства, что питаете ко мне,
От вашей слишком общей неприязни.
 

БЕЛИТ

 
Ассура полководец – умоляет?
 

ЭСКАР

 
Не чин мой умоляет, я молю.
 

БЕЛИТ

 
Ждала я смерти.
 

ЭСКАР

 
Недоразуменье.
 

БЕЛИТ

 
Смерть не грозит мне? Рада это слышать.
Зачем же здесь назначили вы встречу?
 

ЭСКАР

 
Чтоб тайну нашей встречи сохранить.
 

БЕЛИТ

 
Я слушаю вас, сударь.
 

ЭСКАР

 
  Не сердитесь.
Ужасно стынут губы на ветру.
Излить желания не в силах сердце.
 

БЕЛИТ

 
О чем же так тоскует ваше сердце?
 

ЭСКАР

 
О вашей благосклонности.
 

БЕЛИТ

 
     Все просьбы
Обычно начинают с мелочей.
Вы маленькую просьбу изложили.
Потребуйте всего.
 

ЭСКАР

 
    А коли так,
Меня своей любовью удостойте.
 

^БЕЛИТ про себя

 
Ага, они меняют направленье.
Я слишком быстро нанесла удар.
Исправить дело может только наглость.
– Угроза смерти помутила ум.
 Не помню, что я вам наговорила,
Но я сама поверить не могла,
Что гибели желает мне Ассур,
И что герой его меня погубит.
 

ЭСКАР

 
А я молил вас, но не верил в счастье.
 

БЕЛИТ

 
Вообще-то ненависть мне ненавистна.
 

ЭСКАР

 
Я знал всегда: вам ненависть чужда.
 

БЕЛИТ

 
Я отвечать готова на любовь,
Но здесь найти любовь не ожидала.
Что значу я? Что значит Арарат,
Известный лишь своей военной славой,
В сравненье с высшим гением Ассура?
В Ассуре люди любят размышлять.
Здесь даже женщины к науке склонны:
Они владеют сокровенным знаньем
О Бесконечном Целом Бытия
И разбираются в вопросах власти,
Как я – в нарядах и каретах модных.
Я на Ассур обиделась за то,
Что по сравненью с вашими людьми
Свою убогость остро ощущаю.
 

ЭСКАР

 
Но против красоты они бессильны.
 

БЕЛИТ

 
Вы говорите так из снисхожденья
К моей наивной болтовне.
 

ЭСКАР

 
  Отнюдь.
Я от нее в восторге. Я услышал,
Что вы упомянули о любви.
 

БЕЛИТ

 
Что чувствую, о том и говорю.
А о великом рассуждать не мне.
 

ЭСКАР

 
В любви величья больше, чем в величье.
 

БЕЛИТ

 
Не для мужчин.
 

ЭСКАР

 
Ну….
 

БЕЛИТ

 
    Что же вы запнулись?
 

ЭСКАР

 
Успех внезапный моего признанья
Меня потряс. Так вы моя?
 

БЕЛИТ

 
   Навек.
 

ЭСКАР

 
Но вы таким сказали это тоном,
Как будто отправляетесь на казнь.
 

БЕЛИТ

 
А вы таким, как будто вы палач.
 

ЭСКАР

 
Я груб, принцесса.
 

БЕЛИТ

 
   Я слаба, мой принц.
 

ЭСКАР

 
Вот видите, вы в лучшем положенье.
 

БЕЛИТ

 
Оставьте мне на память сувенир,
Чтоб своему поверила я счастью.
 

ЭСКАР

 
Все, что имею, вам принадлежит.
 

БЕЛИТ

 
Налобная повязка так красива.
 

ЭСКАР

 
Все вам принадлежит, но не она.
 

БЕЛИТ

 
Увы, поверить в счастье невозможно.
 

ЭСКАР

 
Пока еще любовь должна скрываться
И быть настороже. Повязка эта
До срока наши чувства обнажит.
 

БЕЛИТ

 
Я никому ее не покажу.
 

ЭСКАР

 
Да, никому, особенно Асирте.
 

БЕЛИТ

 
Готова в этом я поклясться, принц.
 

ЭСКАР

 
Клянитесь же!
 

БЕЛИТ

 
   Клянусь любовью нашей.
 

ЭСКАР

 
Так мы договорились? Мне пора.
 

БЕЛИТ

 
Да. Вам пора. Иль счастье нас затопит.
 

Асирта.

 
Ступайте. Или нет, не уходите.
 

ЭСКАР

 
Я должен вас немедленно покинуть.
Сюда идет Семирамиды дочь.
Я к ней обязан проявить почтенье.
 

БЕЛИТ

 
О принц, мне дурно. Дайте вашу руку.
 

ЭСКАР

 
Поймите же. Наследная принцесса,
Как мать ее, к несдержанности склонна.
 

БЕЛИТ

 
Ах, я такая глупая. Ах, ах.
Ах, дайте руку. Я сейчас умру.
Меня ведите медленно, шажками,
Не то я к вашим упаду ногам.
Давайте здесь немного погуляем.
 

АСИРТА Ионе

 
Я вас узнаю. Вы тот человек из кита, правда?
 

ИОНА

 
Да.
 

АСИРТА

 
А та женщина с Эскаром, не принцесса ли Белит
Араратская?
 

ИОНА

 
Да.
 

АСИРТА

Странно. Эскару.

 
– Вы не здороваетесь? Я некстати?
 

ЭСКАР

 
Я не заметил, как вы подошли.
 

БЕЛИТ

 
На самом деле, он заметил вас
И прошептал мне: Будьте осторожны,
Асирта – матери своей дитя.
 

АСИРТА

 
Такою создала меня природа.
 

ЭСКАР

 
Принцесса неудачно пошутила.
 

АСИРТА

 
Что ж. Я ей позволяю удалиться.
 

БЕЛИТ

 
Кто пригласил, тот пусть и удаляет.
 

ЭСКАР Ионе

 
Как по-вашему, я выйду цел из этой передряги?
 

ИОНА

 
Нет.
 

ЭСКАР

 
Вы обещали не устраивать фокусов с пророчест —
вами.
 

ИОНА

 
Для этого не нужно быть пророком.
 

ЭСКАР Белит

 
О, уступите ей на этот раз.
Во имя наших клятв вас заклинаю.
 

БЕЛИТ Асирте

 
Меня так просто отослать нельзя.
Воспользуйтесь, принцесса, грубой силой.
Вы привели волов? Веревку взяли?
 

ЭСКАР Асирте

 
Любовные дела здесь ни при чем.
 

АСИРТА

 
Ах, ни при чем? Какие уверенья!
 

ЭСКАР

 
И о политике не говорили.
 

АСИРТА

 
Но если так, тогда о чем шла речь?
 

ЭСКАР

 
Не надо спрашивать. Так было надо.
Асирта, вы должны мне доверять.
 

АСИРТА

 
Доверье… Это ведь такой контракт,
Что на него ссылаться смысла нет.
 

Эскар

 
И нету смысла нарушать его.
 

АСИРТА

 
А требовать доверья тоже глупо.
 

ЭСКАР

 
Но вы клялись его мне подарить.
 

АСИРТА

 
Доверья требовать, гуляя с шлюхой?
Похоже, в самом деле дело дрянь.
Но очевидность к небу вопиет.
Я не могу глазам своим не верить.
 

ЭСКАР

 
Вы бранное употребили слово.
Белит – принцесса первого разряда,
А не служанка, чтоб ее гнать вон.
 

АСИРТА

 
Скорей такая, чтобы к ней прижаться.
 

ЭСКАР

 
Ей стало дурно. Я пришел на помощь.
Так требует придворный этикет.
 

АСИРТА

 
А я из этикета исключенье?
 

ЭСКАР

 
У вас талант – мне причинять страданья!
 

АСИРТА

 
Так вы страдаете, мой полководец?
Вы с ней флиртуете на той террасе,
Где лишь аристократия страны,
Где самый благородный цвет Ассура
Имеет право на уединенье.
Придворный этикет… Ах, я забыла.
Она ужасно ослабела вдруг.
По ней заметно. Этакая слабость
К солдатам ассурийским, вероятно.
 

БЕЛИТ

 
Ее со мной иные разделяют,
Однако без особого успеха.
 

ЭСКАР

 
Вы слышите, какой ответ разумный?
 

АССИРТА

 
Разумный? А не вы ли называли
Ее вульгарной, чопорной, смешной,
Гневливой и крикливой свыше меры?
 

ЭСКАР

 
Допустим. В чем тогда моя вина?
 

АСИРТА

 
Вы так старались убедить меня…
 

ЭСКАР

 
В чем?
 

АСИРТА

 
     В том, что араратцы вам противны.
 

ЭСКАР

 
Не лезьте в грязь за тем, что там лежит.
 

АСИРТА

 
Меня браните вы?
 

ЭСКАР

 
   Да, вас.
 

АСИРТА

 
  Не эту…?
 

ЭСКАР

 
Она чужая здесь, чужая мне.
И если б вы об стену лбом не бились,
Упрямо не качали бы права,
То даже грубость моего отказа
Как уваженье к вам истолковали.
 

АСИРТА

 
Понятно, вы грубы из нежных чувств.
 

БЕЛИТ

 
Вы намекаете на то, что я
Не пользуюсь таким же уваженьем?
 

ЭСКАР

 
Я честный и разумный человек.
Я не хочу достоинства терять,
Когда по-женски низменно, коварно
Подсовывают мне фальшивый грех.
И я не стану защищать себя,
Раз нет необходимости в защите.
Раз ничего вообще тут просто нет.
 

АСИРТА

 
Нет ничего?
 

БЕЛИТ

 
Мы для него – ничто.
 

ЭСКАР

 
Ведь ровно ничего здесь не случилось.
Нет никакого повода для ссор.
 

АСИРТА

 
Ах, ровно ничего.
 

БЕЛИТ

 
    А мы – не повод.
 

ЭСКАР

 
Случилась свара двух полу-зверей.
 

Уходит.

АСИРТА

 
Увы!
 

БЕЛИТ про себя

 
Пустая, зря потраченная жизнь
Наполнилась до края высшим смыслом.
Ассур могуч, но он не всемогущ.
Сам по себе Ассур не слишком страшен.
Но Арарату гибелью грозит
Союз Ассура с Вавилоном. Значит,
С Эскаром и Асиртой во главе
Ассур опасен для моей страны.
Я родилась на свет сестрою брата
И лишь теперь узнала, для чего.
Скажу еще словечко на прощанье,
Клинок поглубже в рану засажу.
– Мы обе им обмануты жестоко.
 

АСИРТА

 
Что?
 

БЕЛИТ

 
   Мы обмануты.
 

АСИРТА

 
Вы это мне?
Мне очень жаль, что я погорячилась.
С Эскаром мы повздорили слегка.
Вас это не касается, принцесса.
 

БЕЛИТ

 
Боюсь, касается. В какой-то мере.
 

АСИРТА

 
Ведь он сказал: Доверьтесь мне, так надо.
А если это говорит Эскар,
То надо верить. Он мне доверял,
А я доверия не оправдала.
 

БЕЛИТ

 
Вы женщина. И вправе возмутиться.
У вас есть право на любой каприз.
 

АСИРТА

 
Мужчина вправе пренебречь капризом.
 

БЕЛИТ

 
В вас благородство сердца говорит.
Хотя повязка – вот!
 

АСИРТА

 
 Его! Моя!
 

БЕЛИТ

 
А мне подарена.
 

АСИРТА

 
О, как он мог!
 

БЕЛИТ

 
Ведь он мужчина, он не мог иначе.
Он должен был ее мне подарить.
 

АСИРТА

 
До слез обидно. Впору плакать.
 

БЕЛИТ

 
     Плачьте.
 

АСИРТА

 
В другой раз. Может, завтра, послезавтра.
Сегодня плохо я соображаю.
Могу свою обиду не сдержать,
И мне тогда решимости не хватит.
Решимость – это вечный труд любви.
И я должна спасти себя. Но как?
 

Семирамида. Белит падает к ее ногам.

 
Царица. Может, мать меня спасет.
 

СЕМИРАМИДА

 
Мне представляли эту даму свиты?
 

АСИРТА

 
Принцесса Араратская Белит.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ах, Менуа сестра? Он друг Ассура.
 

БЕЛИТ

 
Царица, вашей дружбы ищет он.
 

СЕМИРАМИДА

 
Есть новости у вас из Арарата?
 

БЕЛИТ

 
Я с братом не поддерживаю связь.
 

СЕМИРАМИДА

 
Вы держитесь уж слишком на отшибе.
 

БЕЛИТ

 
Не должен гость хозяевам мешать.
 

СЕМИРАМИДА

 
И вы довольны нашим обхожденьем?
 

БЕЛИТ

 
Кого Ассур великодушно примет,
Тот будет счастлив.
 

СЕМИРАМИДА

 
     Можете идти.
 

Белит уходит.

СЕМИРАМИДА Ионе

Она лжет. На ее содержание Менуа присылает сундуки золота, а мы отвели ей убогую каморку и выдаем одно платье в год, обычно ношеное. Мало того, что она полна желчи, она бесит меня своим враньем.

ИОНА

 
Вас трудно не раздражить.
 

СЕМИРАМИДА

 
Вероятно, нелегко. Асирте.
Что общего у вас с ней, объясните.
 

АСИРТА

 
Она живет в стеснении жестоком.
Мне жаль ее. О милости прошу.
Ее скорей на родину верните.
 

СЕМИРАМИДА

 
На родину, заложницу, теперь?
Извольте слушать, что вам скажет мать.
Я сообщу приятную всем новость.
Мы знаем, наша юная царевна
Питает две надежды: получить
Себе супруга, а стране – царя.
Надежды сбудутся.
 

АСИРТА

 
    Нет, вы меня страшите.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ваш страх – от радости. Мечта осуществится.
Я вам даю Эскара. И сейчас же
Правителем его я назначаю.
Со мною рядом будет править он.
 

АСИРТА

 
В деяньях ваших доброта и мудрость,
Богам подобно, сущности сплавляют.
Но первый претендент на трон – принц Готтхельф.
Его права законнее моих.
 

СЕМИРАМИДА

 
Кто? Готтхельф? Этот дурачок, ваш брат?
Начальник службы молодежных дел
И игр с оружием? И вы хотите
Его иметь правителем Ассура?
 

АСИРТА

 
А, может быть, оставим все как есть?
Ведь все у нас идет великолепно.
Вы правите. И вы в расцвете сил.
Зачем же от престала отрекаться?
Вас к этому ничто не понуждает.
 

СЕМИРАМИДА

 
А ваше сердце?
 

АСИРТА

 
    Ох уж это сердце.
Торопится и медлит, рвет и мечет.
То алчет, то горюет и тоскует.
Царица, я хочу быть вам покорной,
Но не хочу правительницей быть.
И быть с Эскаром тоже не желаю.
 

СЕМИРАМИДА

 
А у меня стоит перед глазами,
Как в нашу крепость принц Эскар вступал.
Спаситель наш красив был, как победа.
А вы тогда вдруг глубоко вздохнули.
Вздох вырвался из горлышка ребенка,
Как громкий крик разбуженной души.
Еще сейчас в моей груди живет он.
 

АСИРТА

 
Но мама, это я тогда вздохнула.
 

СЕМИРАМИДА

 
Я помню, был Эскар великолепен,
Когда навстречу трону сделал шаг.
Вы у него вертелись под ногами,
И он вас бережно за ухо взял,
И ваше тельце вдруг затрепетало,
Пронзенное блаженной дрожью.
 

АСРТА

 
Мама.
Ведь это он тогда за ухо взял.
Ведь это я тогда затрепетала.
 

СЕМИРАМИДА

 
И вдруг – отказ. Его вы разлюбили?
 

АСИРТА

 
Да. Нет. Позвольте мне еще подумать.
 

СЕМИРАМИДА

 
Неужто во второй раз неудача?
Я думала, что глупый только сын,
Выходит, что и дочь умом не блещет.
Вы требуете в Арарат вернуть
Нахальную сестру царя. Эскара
Вы оскорбляете раздумьем долгим,
Но только он, Эскар, с врагом покончит.
 

АСИРТА

 
Эскар другую даму предпочел.
 

СЕМИРАМИДА

 
Кого?
 

АСИРТА

 
    Ту, за кого я вас просила.
 

СЕМИРАМИДА

 
Да, что-то есть в горянках диких.
 

АСИРТА

 
Другая бы не стоила вниманья.
Но это увлечение дикаркой
Простить нельзя. И я плачу́ изменой.
 

СЕМИРАМИДА

 
Изменой? Вы – ему?
 

АСИРТА

 
А разве нет?
Ведь на него я жалуюсь, не так ли?
Царица, у меня один был выход —
За утешеньем обратиться к вам.
Смягчите муку сердца добрым словом.
 

СЕМИРАМИДА

 
Он и любви-то, в сущности, не стоит.
 

АСИРТА

 
Нет худшего на свете утешенья.
Вы мне солгали. О царица-мать!
Не подобают вам такие речи.
 

СЕМИРАМИДА

 
Вы просите неведомо о чем.
Цари не судят женихов неверных.
Кто я для вас? Ассурская царица
Иль первая во всем Ассуре сводня?
 

АСИРТА

 
Упреки – мне?
 

СЕМИРАМИДА

 
Как мать я вас жалею.
Но как царица не могу помочь.
Не хочет дочь, – принцесса подчинится.
 

АСИРТА

 
Изменнику меня вы отдаете?
 

СЕМИРАМИДА

 
За полководца я вас выдаю.
Суровая опасности година
Дает героям на удачу шанс.
А воин на войне царям всем царь.
Идет война.
 

АСИРТА

 
 О, смилуйтесь!
 

СЕМИРАМИДА

 
Дитя.
Не милость, а реальность нам диктует.
Учтите, кстати, что царевич Готтхельф…
Он вам не брат.
 

АСИРТА

 
 Как? Он не Шамша сын?
 

СЕМИРАМИДА

 
Речь не об этом, речь идет о том,
Что он не сын мне. Далее, царь Шамш…
(И это знайте!) он не просто умер.
 

АСИРТА

 
Несчастный случай.
 

СЕМИРАМИДА

 
      Дело рук моих.
Зарезала я вашего отца.
Я своего супруга устранила.
 

АСИРТА

 
Не знаю, что сказать, услышав это.
 

СЕМИРАМИДА

 
Учитесь слушать, что вам скажет мать.
Великий царь Вавил, родитель мой,
Был поведеньем Шамша озабочен.
В своем безумье ваш отец считал,
Что Арарат смирить возможно силой.
Все время он оружие копил
И Вавилон хотел вовлечь в борьбу,
И мира равновесие нарушить.
Отец сказал мне: Чтобы обуздать
Упрямство необузданного Шамша,
Одно последнее осталось средство,
И это средство – молодость твоя.
Возьми его и власть над Вавилоном.
И поскорей избавься от него.
Так надо. Это ради Вавилона.
 

АСИРТА

 
Но только Шамш Вавилу верен был.
 

СЕМИРАМИДА

 
Да, верен. Но силен. И своевлолен.
И смерть его нам на руку была.
 

АСИРТА

 
Не Арарату?
 

СЕМИРАМИДА

 
 Арарату тоже.
Тогда, пятнадцать лет тому назад.
И с той поры царит на реках мир.
 

АСИРТА

 
Однако же, теперь война бушует.
 

СЕМИРАМИДА

 
Племянник моего отца, кузен мой,
Рукой железной Вавилоном правит.
И Вавилон усилился чудесно.
Так что войной возможно управлять:
Легко вести и избежать нетрудно.
 

АСИРТА

 
Так, значит, Шамш был прав?
 

СЕМИРАМИДА

 
     Тогда – неправ.
Итак, меня отправили сюда.
Невестой в Ниневию я явилась,
А прислана была, чтоб убивать.
За нелюбимого я вышла замуж,
Его терпела долго. Наконец,
Из семени дитя явилось – вы.
К несчастью, родила я только дочь
И продолжала ждать. И через годы
Я наконец-то снова понесла
И сына, наконец-то, предъявила.
Так воля нагадала мне моя,
Предчувствие мое мне нагадало
И маги, что знаменья объясняют,
Толкуют сны, следят полеты птиц,
Пророчества читают в небесах
И ворожат по печени животных.
Я собрала все мужество в кулак
И изводила прихотями Шамша
(Приятно их беременной прощать!).
И вот однажды в царской бороде
Мне вдруг приспичило покрасоваться.
И он тогда, потворствуя капризу
Жены в столь интересном положенье,
Снимает бороду, вручает мне,
Стоит, смеется и глядит, как я
Царя играю в бороде и с брюхом.
А я, его охране сделав знак,
Велю схватить и сбросить Шамша в подпол
И там его казнить.
 

АСИРТА

 
    Невероятно!
 

СЕМИРАМИДА

 
Да, ставка очень крупная была.
Не окажись второй ребенок сыном,
Недолго пробыла бы я царем.
Ассур бы стал игрушкой крупной знати,
Враги бы ликовали, Вавилон
Был втянут бы в войну, просил пощады
И у Ассура, и у Арарата.
И я рожаю…
 

АСИРТА

 
   Сына?
 

СЕМИРАМИДА

 
Снова дочь.
 

АСИРТА

 
Кто, где она?
 

СЕМИРАМИДА

 
  Наверно, умерла.
 

АСИРТА

 
А Готтхельф кто?
 

СЕМИРАМИДА

 
 Детей в гареме много.
Мне Готтхельф первым под руку попался.
Но выбор оказался очень плох.
Был мальчик неспокоен и плаксив,
Как будто не пришлось ему по нраву
Царевича подложного играть.
Его с трудом я подняла на пиве,
И все же он так и не поумнел.
Одним был он хорош: давал мне править.
Теперь он в пору зрелости вступил
И хочет заменить меня на троне,
Хотя для этой роли не годится.
Чтоб целым государство сохранить,
Вы скипетр у него должны отнять,
Я – согласиться с разделеньем власти.
А место Готтхельфа займет Эскар.
Мы это сделали для Вавилона.
Судьба сердец и тронов такова.
И вашей оскорбленной чести слезки
На эту стену капают напрасно. Ионе.
– Что вы сказали, господин советник?
 

ИОНА

 
Я так и знал.
 

СЕМИРАМИДА

 
И больше ничего?
 

ИОНА

 
Больше ничего.
 

СЕМИРАМИДА

У меня сложилось впечатление, что вы не слишком внимательно меня слушаете.

ИОНА

Мне недосуг следить за вашими словами, я размышляю о ваших деяниях.

СЕМИРАМИДА

Однако, я сейчас поведала о величайшем из моих злодеяний.

ИОНА

 
Бросьте, что значит величайшее из злодеяний?
 

СЕМИРАМИДА

 
Вы считаете это дело обычным?
 

ИОНА

Кто может сказать, что уже совершил величайшее из своих злодеяний? Ведь вы пока еще живете.

СЕМИРАМИДА Асирте

 
Душа царя – великие потемки.
Вам ложе брачное, как мне когда-то,
Не страсть, а интересы дела стелют.
Ваш свадебный торжественный наряд
Всех восхитит, за исключеньем вас.
Но ваше горе мне небезразлично.
Я не имею права вас спасать,
Но в силах несколько смягчить удары.
Одну из просьб я удовлетворю.
Белит пусть удалится.
 

АСИРТА

 
    О, спасибо.
 

СЕМИРАМИДА

 
Вы можете ее арестовать.
 

АСИРТА

 
Я? Заковать принцессу в кандалы?
 

СЕМИРАМИДА

 
Воистину, ногам покоя нет
От головы дурной. Пусть поумнеет.
Причем здесь кандалы? Вы запретите
Девице этой выходить из дома.
Ее присутствие здесь неуместно.
Арест домашний укротит ее.
 

АСИРТА

 
Спасибо.
 

СЕМИРАМИДА

 
 Все устроилось отлично.
Согласье на арест вы получили.
 

АСИРТА

 
Но глупо будет, если вдруг об этом
Узнает принц Эскар. Я потеряю
Остаток благосклонности его.
 

СЕМИРАМИДА

 
Такою вы мне нравитесь, принцесса.
 

АСИРТА

 
Я нравлюсь матери – или царице?
 

СЕМИРАМИДА

 
И той и этой. Мать дает согласье,
Царица отдает приказ. Но дело
Имеет политический аспект.
 

АСИРТА

 
Нет, это же не так. Пришла я в ужас,
Что он желаньем может воспылать
К подобной женщине. Но ни на шаг
Он от веленья долга не отступит.
Сестра врага – одно, а враг – другое.
Эскар врага страны не полюбил бы.
 

СЕМИРАМИДА

 
И все ж он подает дурной пример.
Он может тайны государства выдать
Во сне иль спьяну. И в его ночах
Ей места нет. Но не могу же я
С ним ссориться из-за такой особы.
Ведь он сейчас влиятелен весьма.
Вот почему я посылаю вас.
Пусть ваша ревность даст вам полномочья
Дверь в комнату соперницы закрыть.
 

АСИРТА

 
Отлично. Дайте ордер на арест.
 

СЕМИРАМИДА

 
Мы, разумеется, страна писцов.
Но этот случай будет исключеньем.
Без писанины можно обойтись.
И разговор, что мы вдвоем вели,
Для третьего лица не предназначен.
Не предназначен для Эскара. Ясно?
 

АСИРТА

 
Я ухожу, чтоб выполнить приказ.
Дни веры в счастье больше не вернутся.
 

Действие третье

Четыре трона. Иона, Семирамида, Эскар.

СЕМИРАМИДА Эскару

 
Трон справа от меня, вот этот, – ваш.
Трон слева для Асирты. Очень скоро
Появится на берегу реки
Толпа народу. И ему во благо
При свете солнца мы начнем работу.
До вашего вступленья в новый сан
Хотела бы узнать я план сраженья.
Вот это – он?
 

ЭСКАР

 
    По-моему, неплох.
 

СЕМИРАМИДА

 
Итак, что тут на плане?
 

ЭСКАР

 
     Западня.
Здесь, в этом месте – ровное плато.
Оно воротами Ассура служит.
И на него по тайным тропам с гор
Рать Менуа низвергнется лавиной.
Плато их словно в гости приглашает,
Покорно припадая к их стопам.
Но с двух сторон плато окружено
Двумя притоками реки. По ним,
Как по сосудам кровеносным кровь,
Бежит вода, стекая в два болота.
Мы на плато прибудем малым войском
И, словно бы от страха, побежим,
Заманивая в воду Арарат.
Враги за нами кинутся в погоню,
А наше войско круто повернет
И остановится. И в тот момент
Из камышовых зарослей рванется
Отряд, который я в засаде спрячу.
Отряд людей, привыкших жить во влаге.
То жители плавучих островов,
Чья пища в основном – сырая рыба.
Они врагу отрежут путь назад.
Мы в клещи неприятеля возьмем.
Путь преградим как с фронта, так и с тыла.
Путь с флангов преградит ему вода.
И то, что он считал парадным входом,
Двором тюремным обернется вмиг,
А после скотобойней и могилой.
 

СЕМИРАМИДА

 
Звучит умно, резонно и эффектно.
 

ЭСКАР

 
Тому, кто указания дает,
Виднее сверху, где успех таится.
Защита предпочтительней атаки.
И этот план войны, по сути, – ваш.
 

СЕМИРАМИДА

 
Конечно, мой. Но разработан ловко.
Умеешь ты разумно рассуждать.
И разговор с царевною Белит,
О коем кое-что я услыхала,
Мне в общем-то понравился. Считаю,
Что ты вполне достоин трон занять
Вблизи от моего и дочки тронов.
Ее супругу власть он обещает.
 

ЭСКАР

 
Асирта, а не власть меня влечет.
 

СЕМИРАМИДА

 
К чему со мной лукавить, милый принц?
Притягивает к женщине не только
Глаз поволока или пышность форм.
Ведь и наряд, и роскошь украшений
Влюбленному сияет под короной.
Признайся, принц, что трон, а не постель
Сулит тебе восторги сладострастья.
 

ЭСКАР

 
Я так не чувствую.
 

СЕМИРАМИДА

 
    Не обольщайся.
Во властолюбии есть жар соблазна.
 

ЭСКАР

 
Любовь Асирты – все, чего я жажду.
 

СЕМИРАМИДА

 
Но, говорят, что ты ее разгневал.
 

ЭСКАР

 
Ах, прихоти ее подчас несносны.
Но если любишь, то легко простишь.
 

СЕМИРАМИДА

 
Тогда, пожалуй, ты простишь ей то,
Как яростно она протестовала,
Узнав о троне для тебя, мой принц.
Вот тут на этом самом месте. Ты
И это склонен прихотью считать?
 

ЭСКАР

 
Ну, что за дура. Это чересчур.
 

СЕМИРАМИДА

 
Спокойно, сударь. Пыл умерьте свой.
 

ЭСКАР

 
Умерю, но она меня взбесила.
 

СЕМИРАМИД

 
Да, молода еще. Быть может, слишком.
 

ЭСКАР

 
Я требую…
 

СЕМИРАМИДА

 
      Ты требовать не вправе.
 

ЭСКАР

 
Но дело требует. Непониманье
Асирты требует. Ведь даже если
Она слабей на деле оказалась,
Чем я надеялся, наш с вами долг —
И в слабости щадить ее. Пора
Открыть глаза ей на обман с Белит.
Ведь эта ложь с ума ее и сводит.
 

СЕМИРАМИДА

 
Какие нежности. Увы, нельзя.
 

ЭСКАР

 
Однако же, военная удача
Мое притворство сделает излишним.
И сами же меня вы убеждали,
Что должен я идти прямым путем,
Что путь в обход мне противопоказан.
Пусть так. У каждого своя дорога.
Того, кто следует своим пристрастьям,
Она вернее к цели приведет.
И вот, когда прямой открылся путь
И цель близка, угодно вам смеяться.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ты так уверен, принц, в своем успехе?
 

ЭСКАР

 
Вполне. Мы разорвали паутину
Интриг с врагом, интриг против врага.
Пускай же происходит все открыто.
 

СЕМИРАМИДА

 
То вывод из твоей победы близкой?
 

ЭСКАР

 
Победы нашей, ассирийской, вашей.
 

СЕМИРАМИДА

 
Да. Если победим.
 

ЭСКАР

 
   Но в нашем плане
Нет ничего, что может вдруг сорваться.
 

СЕМИРАМИДА

 
А если план сорвется целиком?
 

ЭСКАР

 
Ручаюсь я за выполненье плана.
Такую же таблицу я послал
На север с верховым. Гонец надежен.
Надежны и начальники полков.
 

СЕМИРАМИДА

 
И, значит, план сражения решен?
 

ЭСКАР

 
Да.
 

СЕМИРАМИДА

 
      Отменить его возможно?
 

ЭСКАР

 
     Вряд ли.
 

СЕМИРАМИДА

 
Не будь я к вам настолько благосклонна,
Чтоб вы могли, припав к моей груди,
У слабой женщины просить прощенья,
Я этой дури не простила б вам.
Уж больно прытки вы, уж больно пылки.
Уж слишком ассурийский этот план.
В делах военных разбирайтесь сами,
А государство предоставьте мне.
Я с Араратом мирно уживаюсь.
 

ЭСКАР

 
Как неожиданно и ново.
 

СЕМИРАМИДА

 
      Разве?
 

ЭСКАР

 
Мы много лишнего наговорили.
Итак, я прерываю разговор.
Я сам отправлюсь вслед за верховым
И сам вручу другое указанье.
 

СЕМИРАМИДА

 
Какое же?
 

ЭСКАР

 
   Что отменяю бой.
 

СЕМИРАМИДА

 
Кто разговоры здесь кончает, принц?
Ведь бой весьма желателен?
 

ЭСКАР

 
     Еще бы.
Однако, как я понял…
 

СЕМИРАМИДА

 
Понял, понял!
Вы все всегда хотите понимать!
Оставьте вашего гонца! Пусть скачет!
Желаю я, чтоб состоялся бой.
И чтобы вы сраженье проиграли.
 

ЭСКАР

 
Не знаю, что на это вам сказать,
Но проиграть сраженье невозможно.
 

СЕМИРАМИДА

 
Но вы же гениальный полководец!
 

ЭСКАР

 
Которому предательство претит.
 

СЕМИРАМИДА

 
А что в таком предательстве дурного,
Раз я готова совершить его?
Вы цените награды и победы.
Я большего хочу, чем побеждать.
Мир с Араратом втайне заключен.
Пусть он и впредь останется секретом.
Наш старый хитрый друг на юге склонен
С Ассуром дружбой злоупотреблять.
А сил баланс прочней, чем перевес.
Чем Арарат сильней, тем мы сильнее.
Пока нам враг грозит, пусть друг нас любит.
Пусть Вавилон нам продолжает верить.
Пусть дружбе с Вавилоном не вредит
О мире с Араратом подозренье.
А слухи о проигранной войне
Развеют это подозренье быстро.
Вам не совсем понятен мысли ход?
Что ж, не беда. Не стоит огорчаться.
Ведь здесь приказываю я. Итак:
Извольте передать ваш дельный план,
Тот самый, что вы держите в ладонях,
Принцессе сердца вашего – Белит.
 

ЭСКАР

 
И Менуа он станет вмиг известен.
 

СЕМИРАМИДА

 
Да, верно, это самый быстрый путь.
 

ЭСКАР

 
Но, зная план, он выиграет бой.
 

СЕМИРАМИДА

 
А можно предсказать, что он предпримет?
 

ЭСКАР

 
Он полководец. Он на западню
Ответит западней. А из ловушек
Всего опасней та, что сам расставишь
Когда врагу о ней уже известно.
 

СЕМИРАМИДА

 
Вот это мне и нужно. Выполняйте.
 

ЭСКАР

 
Тогда я потеряю там все войско.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ну что же, это накладной расход.
 

ЭСКАР

 
Солдат, готовых за Ассур погибнуть.
 

СЕМИРАМИДА

 
Отлично. Вот пускай и погибают.
 

ЭСКАР

 
Но ведь они в победу нашу верят.
 

СЕМИРАМИДА

 
А мне, представьте, проигрыш нужней.
Речь о короне, не о самолюбье.
 

ЭСКАР

 
Когда солдата посылают в бой,
Хоть шанс иметь он должен на спасенье.
Для полководца это дело чести.
 

СЕМИРАМИДА

 
А мне до вашей чести дела нет.
 

ЭСКАР

 
Царица! Ведь погибнет цвет Ассура.
 

СЕМИРАМИДА

 
Но уцелеет Арарата цвет.
 

ЭСКАР

 
Они – не мы!
 

СЕМИРАМИДА

 
   Все люди – те и эти.
 

ЭСКАР

 
Да что ж это – величие правленья,
Иль подлость, и измена, и обман?
 

СЕМИРАМИДА

 
Ах да, сейчас сюда придет Белит.
Я ей сказала, что ее вы ждете.
Вы ей передадите план сраженья.
 

ЭСКАР

 
Как? Лично от себя?
 

СЕМИРАМИДА

 
Не от меня же.
Бои, ловушки, планы операций
И прочие военные вопросы,
Как я уже сказала, – ваша сфера.
 

ЭСКАР

 
Взять на себя я должен подлый трюк?
 

СЕМИРАМИДА

 
Любезность вашу Менуа оценит.
Военное искусство, милый принц,
Представьте, не искусство побеждать,
А лишь искусство побеждать, где нужно.
 

Уходит.

ИОНА

 
Принц, вы весь в поту.
 

ЭСКАР

 
Да, сегодня дует горячий восточный ветер.
 

ИОНА

 
Ваша слабость – не от жары.
 

ЭСКАР

 
Что верно, то верно.
 

ИОНА

И тем не менее, я приглашаю вас укрыться под моим тыквенным деревом, оно спасает от самого жгучего солнца.

ЭСКАР

 
Вы принимаете вещи с их хорошей стороны.
 

ИОНА

С самой лучшей, какая у них есть. Даже в самом неудобном положении человек стремится принять самую удобную позу. Я сразу оценил возможности этого растения.

ЭСКАР

В самом деле. Хотя мое горе вызвано не жарой, прохлада несколько смягчит его.

ИОНА

Это существование выносимо только с самой низкой или самой высокой точки зрения. Мы можем надеяться на другой мир или на глоток свежего воздуха, все остальное вряд ли заслуживает защиты.

ЭСКАР

 
Вам понятно мое отчаяние?
 

ИОНА

Вполне. Перед вами дилемма: можно ли в интересах вашей повелительницы нанести вред вашей стране?

ЭСКАР

 
Но так нельзя ставить вопрос.
 

ИОНА

 
Почему?
 

ЭСКАР

 
Царь и государство должны быть единым целым.
 

ИОНА

Нельзя! Должны! Когда же вы обратитесь к языку фактов?

ЭСКАР

 
Она все время строит планы, господин советник.
 

ИОНА

 
Как всякий человек.
 

ЭСКАР

 
Но чтобы действовать по плану, нужно учитывать
обстоятельства.
 

ИОНА

 
Разве не это вы ставите ей в вину?
 

ЭСКАР

 
Советник, я с ужасом подозреваю, что она вообще
не способна учитывать обстоятельства. Разумеется, она
непредсказуема, загадочна, непостижима, действует по —
царски масштабно. Но в чем польза ее преступлений? —
Вы теперь обо всем доложите Богу?
 

ИОНА

 
Я не имею с Ним постоянной связи.
 

ЭСКАР

 
Вы не можете к Нему воззвать?
 

ИОНА

 
Нечасто.
 

ЭСКАР

 
Будь у вас возможность связаться с Ним, вы бы рас —
сказали ему о нашей столице мира?
 

ИОНА

Надгробия, сказал бы я Ему, изготавливаются в спешке из пересушенного кирпича и разрушаются; на улицах полно мусора; освещение скверное; дети пьянствуют и избивают учителей. Ниневия, сказал бы я, сажает в тюрьмы тех, кто ей служит, и огорчает тех, кто ее любит. Она бахвалится. А если спросить ее, по какому праву, она бахвалится еще больше, трубя в трубы и ударяя в кимвалы. Она высекает в мраморе свою ложь. Пиво мутное, хлеб выпекается без души. Примерно в таком духе.

ЭСКАР

 
Короче говоря, вы считаете, что город Семирамиды
погряз в грехах, и нет ему спасения.
 

ИОНА

 
Короче говоря, я считаю, что город Семирамиды
сильно напоминает город моего царя Иеровоама.
 

ЭСКАР

 
Иерусалим?.
 

ИОНА

 
Точно. Абсолютная заурядность. То же, что и везде.
 

ЭСКАР

 
Ваш Бог послал вам очень много терпения, чтобы
выносить этот мир.
 

ИОНА

 
Разумеется, без Бога это было бы намного легче.
 

Асирта.

ИОНА

 
Но довольно. Сюда идет ваша дама.
 

ЭСКАР

 
Видеть ее не могу.
 

ИОНА

 
Не Белит. Асирта.
 

ЭСКАР

 
Видеть ее еще мучительней, ведь она – не враг,
а жертва моего обмана.
– Весьма некстати вы сюда явились.
Чтоб избежать дальнейших осложнений,
Заранее предупреждаю вас:
Я жду Белит. Она сейчас придет.
 

АСИРТА

 
Теперь мы связаны серьезной целью.
Из чувства долга я вступаю в брак.
И только честно с вашей стороны
Невесту вовремя предупредить,
Кто третьим в свадебный союз вступает.
Сюда я не из прихоти явилась.
Я знаю о назначенном свиданье.
 

ЭСКАР

 
Так вы пришли, чтоб повторить скандал?
 

АСИРТА

 
Ошиблись. Я пришла вместо нее.
 

ЭСКАР

 
Я предпочел бы, чтобы вы ушли.
 

АСИРТА

 
Она не явится, хоть я и удалюсь.
 

ЭСКАР

 
Не верю, что она прийти не хочет.
 

АСИРТА

 
Я точно знаю, что она не может.
Мне показалось, что разумней будет
Горянку из дому не выпускать.
 

ЭСКАР

 
В мои дела мешаться вам негоже.
 

АСИРТА

 
Конечно, вправе вы претендовать
На искренность мою, как я – на вашу.
Белит мое достоинство задела.
А ваше, сударь?
 

ЭСКАР

 
Требуете вы
Отчета у меня? Вы – у меня?
 

АСИРТА

 
Нет, я свои поступки объясняю.
 

ЭСКАР

 
Они понятны мне без объяснений.
Вам только бы унизить человека,
Разрушить все, о чем он так мечтал.
Ведь женщин, вам подобных, эта страсть
До бешенства способна довести.
Коварство низкое у вас в крови.
 

АСИРТА

 
Возможно, заслужила я упреки.
Но ведь не каждый справедлив упрек.
 

ЭСКАР

 
Я многое прощаю, но не все.
Поскольку, вопреки интригам вашим,
О коих слухи до меня дошли,
Я буду править здесь, я вам как царь
Повелеваю к сведенью принять:
Белит – вам не соперница-рабыня,
С которой можно затевать скандалы,
Давая повод к пересудам слуг.
Белит здесь представляет Арарат —
Соседнюю страну и государство.
Политика – совсем не ваша сфера.
А вы себя ведете как плебейка,
Как нищая, что выросла в канаве,
Когда в политику суете нос.
Из ревности Ассур вы предаете.
 

АСИРТА

 
Но раз Белит и Арарат – одно,
То вы-то заодно с врагом Ассура.
И если вопреки моим интригам
Царем Ассура сделаетесь вы,
То ведь и я – правительница тоже.
И я уж позабочусь, чтобы вы,
Не путали свои инстинкты с саном,
Пренебрегая долгом полководца
И потакая низменным страстям.
 

ЭСКАР

 
Мы все границы перешли.
 

АСИРТА

 
   О да.
 

ЭСКАР

 
Я вас прошу освободить Белит.
 

АСИРТА

 
Ее вполне надежно охраняют.
 

ЭСКАР

 
И моему терпенью есть предел.
 

АСИРТА

 
А я бываю непоколебимой.
 

ЭСКАР

 
Быть может, все уладится когда-то
И лучшие настанут времена,
Но наше время – это наше время.
Уже сейчас на набережной толпы,
Уже сейчас там собралась вся знать,
Все, кто участвует в делах короны
Присутствием и пристальным вниманьем.
Какой бы между нам спор ни шел,
С Белит я должен встретиться немедля.
 

АСИРТА

 
У вас все время на уме Белит.
Пускай сидит. Я говорю вам нет.
 

ЭСКАР

 
Но вы не знаете, не… Поздно. Царь.
 

Семирамида, она с бородой.

СЕМИРАМИДА

 
Сейчас в окне явлений царь предстанет.
Да здравствует величество мое.
Царевна, принц, займите ваши троны.
Пустой четвертый трон пускай займет
 
 
Пророк Иона из Иерусалима.
Пускай в его лице весь круг земной
События в Ассуре наблюдает.
 

ЭСКАР

 
Ко мне вы слишком милостивы, царь.
 

СЕМИРАМИДА

 
Да, слишком. Вы уселись?
 

ИОНА

 
  Я сижу.
 

СЕМИРАМИДА

 
Князья, жрецы и воины, вы все.
Столпы Ассура, к вам я обращаюсь
Отсюда, с трона Шамша, в тяжкий час.
Угроза над страной нависла нашей.
Опять из черных туч встает война,
Опять повсюду звон оружья слышен.
У нас один есть выход – победить.
И мы в своей уверены победе,
Поскольку мы стоим за Вавилон,
А Вавилон – страна, где правит мудрость.
Он испокон веков непобедим.
Лежит он при слиянье рек великих,
Где вырвался когда-то человек
Из дикости и перестал быть зверем,
И стал блюсти обычай и закон.
Всегда так было и всегда так будет.
Но Вавилон поможет лишь тому,
Кто сам себе прийти на помощь сможет.
Поэтому я разделяю власть,
Чтоб разделеньем власть усилить вдвое.
Пусть этот скипетр из слоновой кости
Мечу из бронзы служит рукоятью.
Достоинство и мужество – едины.
Пусть делу мира служит их союз.
Да здравствует Эскар непобедимый!
Да здравствует Эскар, наш славный царь!
 

ЭСКАР

 
Великий Вавилон, великий Шамш,
Незабываемый и незабвенный…
 

СЕМИРАМИДА

 
Да-да, все это мы уже слыхали.
 

ЭСКАР

 
Клянусь, что за Ассур я жизнь отдам.
 

АСИРТА

 
Что ж сударь, отправляйтесь на войну
За нас, за всех, кто здесь дрожит от страха.
 

ЭСКАР

 
Я ничего так сильно не желаю.
 

СЕМИРАМИДА

 
Заслугами оплаченная власть
Досталась вам благодаря удаче.
Но прочность и неколебимость власти
Придаст одна лишь царственная кровь.
То и другое можно совместить.
Пускай же, провожая вас на бой
С врагом, весьма искусным в бранном деле,
Царевна увенчает вас венцом,
Которым победителя венчают.
 

ЭСКАР

 
Меня – теперь? Венчать венком победы?
 

СЕМИРАМИДА

 
Колени преклоните пред царевной.
 

ЭСКАР

 
И я обязан этот знак носить?
И с ним идти на бой?
 

СЕМИРАМИДА

 
  Да.
 

ЭСКАР

 
  С Араратом?
 

СЕМИРАМИДА

 
На этот бой. На битву с Араратом.
 

ЭСКАР

 
Мой царь! Царевна! Этот высший знак
Военного успеха и признанья
Своим я не могу еще считать.
Еще не время. Это недостойно.
 

СЕМИРАМИДА

 
Венца достойным вас считает царь.
 

ЭСКАР

 
Нет, только не венец перед победой.
 

АСИРТА

 
Похоже, вам победа не нужна.
 

ЭСКАР

 
Ах, вы не поняли.
 

АСИРТА

 
 Как не понять.
Однажды вы уже пренебрегли
В угоду Арарату тем отличьем,
Которым удостоила я вас.
Мой царь, о чем толкует наш герой?
Он говорит, что это недостойно.
Но разве так достойный говорит?
Коль ненависть его не вынуждает
Со страстью на победу уповать,
Предчувствовать успех, в триумф свой верить,
Тогда, пожалуй, лучше подождем.
Пусть делом преданность свою докажет.
 

СЕМИРАМИДА

 
Подобных слов от вас я не ждала.
И не желаю слушать. Принц Эскар,
Колени преклоните пред царевной.
Извольте выполнять. Так хочет царь.
 

ЭСКАР

Я повинуюсь воле государя. Становится на колени.

СЕМИРАМИДА Асирте

 
Венчайте принца. Так желает царь.
 

АСИРТА про себя

 
Как эту мать слепую удержать
О шага ложного – нелепого венчанья?
Простите, царь. Я, право, не могу.
 

СЕМИРАМИДА

 
Куда же вы, царевна?
 

АСИРТА

 
 Мать, мне дурно.
 

СЕМИРАМИДА

 
Царю капризы непонятны, дочь.
Когда о государстве речь идет,
Недомоганья не играют роли.
 

АСИРТА

 
То не каприз. Я говорю, мне дурно.
 

СЕМИРАМИДА

 
Останьтесь и покончим с этим делом.
Иначе удалю вас с глаз долой.
 

АСИРТА

 
О царь мой, я упрямлюсь ради вас.
Непослушанье мне диктует верность.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ну что ж, вы царской милости лишились.
Тяжелая опала – ваш удел.
Вы сей же час покинете столицу,
Ее дворцы, аллеи и сады.
 

ЭСКАР

 
Асирта!
 

СЕМИРАМИДА

 
Оставайтесь на коленях.
 

АСИРТА

 
Я поступить иначе не могу.
 

Асирта уходит.

ИОНА

 
Верните ее. Вы заблуждаетесь относительно истин —
ного намерения царевны.
 

СЕМИРАМИДА

 
Еще один недовольный?
 

ИОНА про себя

 
Честно говоря, да…. Непостижимо, почему такие
вещи еще имеют названия на человеческом языке? По —
чему она не шипит, не лает? Почему она ей просто не
откусит голову?.. – Молчу, молчу. Не обременяйте себя
заботой обо мне.
 

СЕМИРАМИДА

 
Весьма любезно с вашей стороны.
– Случайностям в Ассуре места нет.
Мы движемся согласно протоколу
К союзу сана с благородной кровью,
К венчанью победителя короной,
К принятию Эскара в Шамша дом.
 

Коронует Эскара.

 
Пусть гибнет Арарат, пусть Вавилон
Цветет и благоденствует вовек,
Пусть сгинут человечества враги —
Великую мы ставим цель сегодня.
Теперь всем позволяю разойтись.
Цари закончили свое деянье.
 

Уходит с Эскаром.

ИОНА

После того, что здесь произошло, вывод ясен: пропадай Ниневия, ибо в ней нет ничего, что мог бы иметь в виду Господь. Я ухожу в тень и выскажусь за то, чтоб сжечь ее дотла. Уходит под тыкву, она увядает. Господи, с Тобою говорит Иона, дело касается Ниневии. Ты, конечно, прав, как всегда. Упомянутый народ… Ох, что же это с тыквой? Ее точит червь. Ты насылаешь на нее червя? Боже, почему именно сейчас? Неужели нельзя немного подождать, пока я испепелю этот неприятный и неудачный город? Такая прекрасная работа, такое красивое, раскидистое растение. Что означает эта расточительность?.. Вот как? Тебе стоило некоторых усилий, пусть небольших, создать это одно-единственное растение с толстым стеблем и большими шероховатыми листьями, и Ты погубил его раньше времени. Хорошо, хорошо, я понял, Господи. Напрасно я просил Тебя сжечь Ниневию, забыв о том, сколько сил Ты на нее затратил. Ведь ты трудился над ней сотни лет. К таким вещам, проклинай не проклинай, прикипаешь душой. Мне легко разрушать, но Ты мастер. Ты сотворил этот город. Что ж, я не настолько глуп, чтоб не усвоить урока. Нелепо рыдать над одним засохшим растением и в то же время требовать гибели целого города. В этом и есть урок. Во всем, что есть, скрыто некоторое напряжение. Все реальное имеет свою ценность.

Впрочем, никогда не знаешь, для чего может пригодиться та или иная вещь. Прости мне, Господи, мое поспешное и неправедное суждение, я поддался своим чувствам и жаре. Благодарю Тебя, Боже, что Ты наслал на тыкву этого червя. А если не насылал, то благодарю червя.

Эскар.

ЭСКАР

 
Теперь я главнокомандующий, которому поручено
проиграть войну. Я осыпан наградами, которые невы —
носимей всякого издевательства. Что скажете?
 

ИОНА

 
Я как раз размышляю кое-о-чем.
 

ЭСКАР

 
Моя возлюбленная опозорила меня перед всем чест —
ным народом и навлекла на себя ужасный царский гнев,
а ведь она его не заслужила. О чем же вы размышляете?
 

ИОНА

 
О моей тыкве.
 

ЭСКАР

 
Она немного увяла, правда? Сейчас я должен при —
гласить сюда бабу, при виде которой меня трясет и тош —
нит, осыпать ее комплиментами, подчинить себе и поста —
вить наш несравненный Ассур в унизительное положе —
ние карликового государства. Вы все еще размышляете
о чем-то?
 

ИОНА

 
Да.
 

ЭСКАР

 
Приказ царицы я исполню точно.
Но вот чего не стану исполнять,
Так это оставлять мою Асирту
На растерзанье гордости и гневу.
Ведь если б я смотрел ее глазами,
Я был бы на меня не меньше зол.
С меня довольно. Хватить унижать
Притворством сокровеннейшие чувства.
Асирте и Белит, обеим – правду!
Решенье твердо принято мое.
– Вы думаете все еще о тыкве?
 

ИОНА

 
О том, как я не прав и как Он прав.
 

ЭСКАР

 
Да, здесь предел. Здесь пролегла граница.
Для родины пожертвую я всем:
Своею честью, волей, убежденьем.
Но ты, любовь, ты мне принадлежишь.
 

Действие четвертое

Иона. На первом плане Асирта.

АСИРТА

 
Гребцы, назад! Там, посреди реки,
Во влажных тенях тихо притаитесь,
Замрите на волнах и ожидайте.
И пусть ничто вас больше не заботит —
Ни лязг оружья, ни предсмертный крик,
Ни стук упавшего на землю тела.
И ждите, пока вас не позову.
Но если я вам знака не подам
В кровавый утра час, когда луч солнца
Надгробья моего отца коснется,
Назад вернитесь, чтобы передать
«Прости» Асирты матери Асирты.
Скажите, что я из дому ушла,
Чтоб друга милого предать закланью,
Погибла и была погибнуть рада.
Отчаливайте.
 

ИОНА

 
Принцесса, этот дом – опасное место.
 

АСИРТА

 
Я знаю, это мой родимый дом. Но я ищу Эскара.
Я нашла для него меткое слово.
 

ИОНА

 
Вижу. Это слово – клинок.
 

АСИРТА

 
И что? Думаете, ошибка?
 

ИОНА

 
Это последнее слово, если оно меткое.
 

АСИРТА

 
И что? Разве последние слова бьют мимо цели?
 

ИОНА

 
Они преждевременны, все до единого.
 

АСИРТА

 
Как вы утомительны, мудрый человек.
 

Эскар.

ИОНА

 
Сюда идет властитель. Спрячьтесь за моей спиной и
немного поупражняйтесь в терпении, ему и так достанет —
ся сполна.
 

АСИРТА

 
Таков ваш совет?
 

ИОНА

 
Не мой, я не уполномочен давать здесь советы. Это
совет разума.
 

ЭСКАР

 
Все еще никаких вестей от Белит?
 

ИОНА

 
Все еще никаких.
 

ЭСКАР

 
Невыносимо. Я приказал немедленно освободить
Белит. Канцелярия иностранных дел объявила рас —
поряжение Асирты о ее задержании непровомочным.
К проверке распоряжения подключилась Канцелярия
безопасности и подтвердила неправомочность, ведь
Асирта в опале.
 

ИОНА

 
И что?
 

ЭСКАР

 
Дело взяла под контроль Канцелярия царского
двора.
 

ИОНА

 
Значит, оно несколько затянется. Примите это в со —
ображение.
 

ЭСКАР

 
Я и принял. Послал трех своих негров, приказав им
не церемониться, снять поставленную Асиртой стражу и
доставить мне Белит. Горю желанием поставить Белит в
известность о моей страстной любви и срочных делах, не
терпящих отлагательств.
 

АСИРТА

 
Он сказал, что хочет поставить ее в известность о
любви?
 

ИОНА

 
К чему спрашивать, вы все слышали собственными
ушами.
 

АСИРТА

 
Я им не верю.
 

ИОНА

 
Вы слишком им верите.
 

АСИРТА

 
Четыре уха слышат больше двух.
 

ИОНА

 
Больше, но все-таки одно и то же. Оставьте вашу са —
блю в ножнах, она сверкает и может выдать вас.
 

АСИРТА

 
Я убью его.
 

ИОНА

 
Обождите.
 

АСИРТА

 
Что?
 

ИОНА

 
Видите, сюда идет Белит. Он побеседует с ней, и вы
укрепитесь в вашем намерении – или откажетесь от
него. Такое убийство требует некоторой твердости – до
и после.
 

Белит.

ЭСКАР

 
О. наконец, желанная, вы здесь.
 

БЕЛИТ

 
Я быть здесь не хочу. Я уезжаю.
 

ЭСКАР

 
Таков ли час достойного прощанья?
 

БЕЛИТ

 
А разве недостойные часы
Не вклинились меж встречей и прощаньем?
 

ЭСКАР

 
Царевна, много нужно совершить
И уместить в оставшееся время.
Не надо слов, они лишь удручают.
 

БЕЛИТ

 
Не надо слов, они лишь обольщают.
 

ЭСКАР

 
Ну да, быть может, в чем-то иногда
Я не совсем был откровенен.
 

БЕЛИТ

 
      В чем-то?
Меня насильно держат взаперти,
Каких-то сторожей ко мне приставив,
Лишив остатков жалкой той свободы,
Которой все же пользовалась я,
Короткую прогулку совершая
К текущей из родной страны реке,
Чьи воды доносили мне привет,
Журчавший, как отеческое слово.
 

ЭСКАР

 
Так вы об этом?
 

БЕЛИТ

 
      Да, я о свободе.
В Ассуре так освобождают? Да?
 

ЭСКАР

 
Какая малость рассердила вас.
 

БЕЛИТ

 
Права заложников попрали вы.
Неслыханно такое нарушенье.
 

ЭСКАР

 
Невольная ошибка, ложный шаг.
Надеюсь, вы не слишком пострадали?
 

БЕЛИТ

 
О, вы заставили меня страдать.
Не вы ли, принц, мне в верности клялись?
И так коварно обошлись со мной.
 

ЭСКАР

 
Не уходите.
 

БЕЛИТ

 
Как, вы за свое?
 

ЭСКАР

 
Нет, вы послушайте.
 

БЕЛИТ

 
Не стоит, право.
 

АСИРТА

 
Развратница, а строит недотрогу.
 

ИОНА

 
Я понимаю ваше возмущенье.
 

ЭСКАР

 
Но ведь не я свободы вас лишил.
 

БЕЛИТ

 
А кто же?
 

ЭСКАР

 
   К сожалению, Асирта.
 

БЕЛИТ

 
Асирта? В самом деле? Лишь она?
 

ЭСКАР

 
Я говорил вам, что она ревнива.
 

БЕЛИТ

 
И, видимо, она глупа ужасно.
 

ЭСКАР

 
Она всегда была такой, клянусь.
 

АСИРТА

 
Он расписывает ей мои недостатки.
 

ИОНА

 
Да, но вы хотели избежать опрометчивых выводов.
 

АСИРТА

 
Да, но они уж слишком быстро спелись насчет моей
особы.
 

БЕЛИТ

 
Допустим, что она. Но почему
Вы оскорбленье от нее стерпели?
Неужто ваша такова любовь?
 

ЭСКАР

 
Позвольте мне сказать! И без того
Я нужных слов никак не подберу.
А вы еще и слушать не хотите.
Сегодня утром говорили мы
О страстном чувстве…
 

БЕЛИТ

 
    Да?
 

ЭСКАР

 
    Но в объясненье
Подмешан был расчет и тайный смысл.
 

БЕЛИТ

 
Как, тайный смысл? В чем вы меня вините?
 

ЭСКАР

 
Союз сердец был заключен с расчетом.
 

БЕЛИТ

 
И хорошо, коль верным был расчет.
 

ЭСКАР

 
Коль верным было сердце, не расчет.
 

БЕЛИТ

 
На это ничего вам не скажу.
 

ЭСКАР

 
Мое же сердце знает лишь Асирту.
 

БЕЛИТ

 
Вы любите ее, а не меня?
 

ЭСКАР

 
Ее одну и больше никого.
Ну вот, я и признался вам. Асирту
С минуты той, когда ее увидел,
Любил всю жизнь, любил всегда и буду
Любить до смерти. Даже после смерти.
 

БЕЛИТ

 
К чему спешить, проверьте ваше чувство.
 

ЭСКАР

 
Я лгал, теперь я правду говорю.
 

БЕЛИТ

 
Так значит, нет у вас ко мне приязни?
 

АСИРТА

 
Он говорит, что он ее не любит,
Что любит он меня. А я того,
Кого люблю и кто меня так любит,
Преследую с оружьем обнаженным.
Наверно, я совсем сошла с ума.
Наверно, я неправильно люблю.
 

ЭСКАР

 
В молчанье вашем слышится упрек.
Чем молчаливей вы, тем больше тяжесть,
Что душу мне теснит.
 

БЕЛИТ

 
 Нет, не упрек,
А уваженье слов меня лишает.
 

ЭСКАР

 
Неужто (я едва могу поверить!)
Вы тоже испытали облегченье?
 

БЕЛИТ

 
Не облегченье, нет. Меня спасли вы.
Я будто снова родилась на свет.
Ах, не под силу полу моему
 
 
Отказом отвечать на притязанья
Мужчины благородного. Но если
Не в силах отказать вам даже дамы,
То как же вам заложница откажет?
Из слабости я подыграла вам,
Вы, принц, не схожи с образами тех,
Кого в своих мечтах я представляю.
 

ЭСКАР

 
Так вы меня не любите? Как странно.
А говорили, будто влюблены.
 

БЕЛИТ

 
Меня принудили. О, как ужасно
Изображать фальшивую любовь,
Когда в тебе лишь ненависть бушует.
Останемся же добрыми друзьями.
 

ЭСКАР

 
Вполне возможно.
 

БЕЛИТ

 
   Принц, вы не в обиде?
 

ЭСКАР

 
Я должен рад быть.
 

БЕЛИТ

 
     Я проститься рада.
 

ИОНА

 
Куда вы?
 

АСИРТА

 
Хочу показаться им и попросить прощенья.
 

ИОНА

 
Я помешал вам броситься на них, когда вы услыша —
ли о себе одно нелестное слово.
 

АСИРТА

 
За что я вам весьма признательна.
 

ИОНА

 
Зачем же вы бросаетесь к ним, услышав одно лест —
ное слово?
 

ЭСКАР

 
Мы главный пункт еще не обсудили.
 

БЕЛИТ

 
Вы правы. Раз не я, то что вам нужно?
 

ЭСКАР

 
Чтоб Менуа меня услышать мог.
 

БЕЛИТ

 
Он слушает.
 

ЭСКАР

 
Вы, верно, изумитесь.
Ассура царство с царством Арарата
Уже в союзе тайном состоят.
 

БЕЛИТ

 
В союзе тайном против Вавилона?
 

ЭСКАР

 
Нет, не совсем. Но все-таки союз
Без Вавилона, от него отдельный.
 

БЕЛИТ

 
Я, принц, уже не малое дитя.
Союз без Вавилона означает,
Что с Вавилоном начата война.
Избавившись от страха пред Ассуром,
Возьмет мой брат Медину и Дамаск,
В карман себе положит Иудею
И персов в их остроконечных шапках.
Раз с флангов не грозит ему Ассур,
Зажмет в тиски он Вавилон блудливый.
 

ЭСКАР

 
А говорили о вещах высоких,
О том, что вам предательство претит.
 

БЕЛИТ

 
Я говорила?
 

ЭСКАР

 
И совсем недавно.
 

БЕЛИТ

 
Тогда лгала. Теперь сказала правду.
Итак, теперь мы не враждуем?
 

ЭСКАР

 
   Нет.
 

БЕЛИТ

 
А Ниневия Вавилон предаст?
 

ЭСКАР

 
Я Вавилону не слуга, не мамка.
 

БЕЛИТ

 
О чем еще мне следует узнать?
 

ЭСКАР

 
Бой состоится, не нарушив мир.
 

БЕЛИТ

 
И перед боем ищет вождь вождя?
 

ЭСКАР

 
Поторговаться стоит за победу.
 

БЕЛИТ

 
Здесь нечем торговать, победа наша.
 

ЭСКАР

 
Я к нападенью Менуа готов.
 

БЕЛИТ

 
Подкрадываться тигру нет нужды.
Он со скалы набросится на жертву.
 

ЭСКАР

 
Иль в яму угодит.
 

БЕЛИТ

 
  Есть западня?
 

ЭСКАР

 
Ее расположенье и устройство
Записаны вот здесь. И эту запись
Могли бы от меня вы получить.
 

БЕЛИТ

 
Коль получу, в течение трех дней
Ее мой брат, царь Менуа, получит.
 
 
Не так уж мы отрезаны от мира,
Не так уж плохи горные пути,
Как здесь, в Ассуре, принято считать.
 

ЭСКАР

 
Что и дало нам повод для знакомства.
 

БЕЛИТ

 
И для большой и очень важной сделки.
Военачальник родиной торгует.
Возможно, купим. Назовите цену.
 

ЭСКАР

 
Кто, я? Я вам свои условья ставлю.
 

БЕЛИТ

 
Торгуете по бросовой цене,
Иль непомерно цену заломили?
 

ЭСКАР

 
Для иностранцев на базарах здешних
Дешевого товара не бывает.
Моя цена Ассура – трон Ассура.
 

БЕЛИТ

 
На нем сидите.
 

ЭСКАР

 
     Под Семирамидой!
 

БЕЛИТ

 
Желаете под Менуа сидеть?
 

ЭСКАР

 
Он далеко.
 

БЕЛИТ

 
     Раз уж на то пошло,
Не легче было бы царицу свергнуть?
 

ЭСКАР

 
Давайте говорить по существу.
 

БЕЛИТ

 
Подумать надо о такой цене
И цену встречную назвать, быть может.
 

АСИРТА

 
О лучше б никогда мне их не слышать!
За подлость я явилась отомстить
И терпеливо жду, и убеждаюсь,
Что месть моя – ошибка, но увы!
Мне открывается такая подлость —
Подлее первой подлости в сто раз.
 

ИОНА

 
Но выслушайте все, все до конца.
 

АСИРТА

 
Я так и сделаю. Все до конца.
 

БЕЛИТ

 
Мой брат друзей оплачивает щедро.
О чем же эта запись на табличке?
 

ЭСКАР

 
О том, как заманить врага в ловушку:
Загнав в болота, с фронта сжать и с тыла.
 

БЕЛИТ

 
Но Менуа, болото обойдя,
Запрет Ассуру выход из теснины.
Не смогут вырваться солдаты ваши
И в собственном окажутся котле.
 

ЭСКАР

 
Вы очень быстро все сообразили.
Что ж, сделка состоялась. По рукам?
 

БЕЛИТ

 
Ассур сдадите нам. Коль от него,
Останется хоть что-то, Арарат
Остаток этот вам вернет обратно.
 

АСИРТА

 
Стой! Не бывать тому! Умри, злодей!
 

ЭСКАР

 
А, сабля, нападенье. Нас накрыли.
Табличка ваша. Прочь отсюда, прочь.
Я задержу его, я с ним расправлюсь.
 

БЕЛИТ

 
Принц, я желаю вам удачи. Уходит.
 

ЭСКАР

 
Как, лишь один, и с саблей на Эскара?
Ублюдок тени, жалкий фехтовальщик,
Где твой клинок и где твое запястье?
Посмотрим на лицо. Асирта – вы?
 

АСИРТА

 
А вы не притворяйтесь изумленным.
 

ЭСКАР

 
Понятно, вы моей хотели смерти.
 

АСИРТА

 
Хотела смерти, да. И не стыжусь.
 

ЭСКАР

 
Но девочка моя, что за безумье.
 

АСИРТА

 
Пустите.
 

ЭСКАР

 
  Но ведь я же взял вас в плен.
 

АСИРТА

 
Я здесь была. И слышала я все.
 

ЭСКАР

 
Вы слышали?
 

АСИРТА

 
   Да, все.
 

ЭСКАР

 
   Неужто все?
Тогда могли бы слышать подтвержденье
Моей любви к вам перед той особой,
К которой зря меня приревновали.
Вы так мне дороги… Белит – ничуть.
 

АСИРТА

 
Да, плотское влечение к Белит
Я ложно приписала вам, ревнуя.
Сейчас я отдала бы жизнь за то,
 
 
Чтобы влеченье ваше было плотским.
Пустите же меня.
 

ЭСКАР

 
 Нет, вы в плену.
Коль то не ревность, что вас так терзает?
 

АСИРТА

 
Вы предали отца, и мать мою,
И Вавилон, и все, чем прежде были.
 

ЭСКАР

 
Опять вы за свое. А где доверье?
 

АСИРТА

 
Кому? Виновность ваша очевидна.
 

ЭСКАР

 
О, как бы я любил, когда бы сила
И ясновиденье присущи были
Любви Асирты, чтоб сказать мне да.
Вы здесь, я вас держу в своих объятьях.
Ведь это я, Эскар ваш, это я.
 

АСИРТА

 
Объятья ваши для меня ужасней,
Чем скорпиона мерзкого укус.
 

^ЭСКАР отпускает ее

 
Мне кажется, что даже для него
Вы слишком ядовиты. Я устал.
Тяжелый день. Работы было много.
 

АСИРТА

 
Неужто негодяи устают?
 

ЭСКАР

 
Что негодяй – и грубо и неправда.
 

АСИРТА

 
Неправда? Изменить своей стране,
И проиграть войну, и погубить
Рукою полководца тех отважных,
Кто за Ассур готовы умереть?
 

ЭСКАР

 
Поверьте, вы мои слова сказали.
 

АСИРТА

 
Тогда вы в самом деле негодяй.
 

ЭСКАР

 
Ошиблись вы, к Белит меня ревнуя,
И ошибаетесь на этот раз.
 

АСИРТА

 
А «этот раз» – не этот.
 

ЭСКАР

 
     Вы о чем?
 

АСИРТА

 
Сегодня в полдень отказались вы
Возглавить войско против Арарата.
Сегодня утром виделись с Белит.
А на заре во время нашей встречи
Сказали, что хотите стать мне мужем
Поскольку вы хотите быть царем.
 

ЭСКАР

 
Принцесса, у меня есть предложенье.
 

АСИРТА

 
Какое же?
 

ЭСКАР

 
   Возьмите вашу саблю.
 

АСИРТА

 
Как мило.
 

ЭСКАР

 
Нет, услуга за услугу.
 

АСИРТА

 
В обмен на что?
 

ЭСКАР

 
      В обмен на вашу память.
Она острее всякого оружья.
 

АСИРТА

 
Я вас слабей. Вольно вам издеваться.
 

ЭСКАР

 
Воспоминанья ваши беспощадны.
И я боюсь их.
 

АСИРТА

 
   Вы боитесь мести?
 

ЭСКАР

 
Нет, хуже – глупости. Ваш мозг так мал,
И так он перегружен мелочами,
Что неспособен даже две из них
Расположить в каком-нибудь порядке.
 

АСИРТА

 
Увы, нетрудно вашу суть постичь.
Сама собой мозаика сложилась:
Вы сердцем холодны, эгоистичны,
Расчетливы, бесчестны и фальшивы,
И благородству всякому чужды.
Вы неспособны никого любить.
 

ЭСКАР

 
Допустим, я вас разочаровал.
Но издеваться так, с такою злобой…
Коль я таков, что вас ко мне влечет?
 

АСИРТА

 
Ухаживанья вашего причины
(Одни понятны мне, другие – нет), —
Они все низменны – теперь, как прежде.
Вы грязные намеренья имели,
Мои страданья радовали вас,
А слезы потешали ваше сердце.
 

ЭСКАР

 
Больной рассудок ваш меня считает
Способным на подобное?
 

АСИРТА

 
 Вполне.
 

ЭСКАР

 
Как смеете вы это говорить?
 

АСИРТА

 
Вы враг мой, вы мой самый страшный враг.
 

ЭСКАР

 
Асирта, я не все могу простить.
 

АСИРТА

 
Я не нуждаюсь в ваших извиненьях.
Предатели заслуживают смерти.
 

ЭСКАР

 
За те слова, что вы сейчас сказали,
Я, кажется, возненавидел вас.
 

АСИРТА

 
Любой и каждый бы возненавидел
Того, кто смерти пожелал ему.
 

ЭСКАР

 
А я бы вас за это полюбил.
Но вы предателем меня назвали
И нанесли душе такой урон,
Как будто половодье смыло крепость
И все руины в море унесло.
Иль будто взорвало землетрясенье
Кору земную, по которой ходим,
И нас внезапно ужас обуял.
Ведь эти сотрясенья нас лишают
Привычного доверия к земле,
К тому, что верно и неколебимо.
Вот так и вы меня лишили почвы,
На коей жить хотел я до конца.
Хотели вы убить мою любовь,
И вы ее убили, хоть она
Пока ей не смерти не желали вы,
Была неуязвимой и бессмертной.
 

АСИРТА

 
Картины впечатляющи весьма:
И половодьем смытые руины,
И сотрясенья взорванной земли.
 
 
Привлечены все зрелища природы,
Чтоб ублажить тщеславье подлеца.
Свою вину оставьте при себе.
Она мне не нужна. Вы – честолюбец,
И пойманы с поличным, сударь мой.
 

ЭСКАР

 
Так вот как разоряется бабенка,
Когда не хочет ничего скрывать?
Принцесса, удалитесь. Вам не место
У царской крепости. Ведь вас изгнали.
Нет больше цели у моих надежд.
Как гордость ранена! Как страждет сердце!
Теперь куда? Я при дворе задохнусь
От отвращенья и тоски. Тоска
Последует за мной на поле боя.
Уж лучше в лагерь к воинам бежать,
Укрыться среди смерти обреченных.
 

Отступает назад.

АСИРТА

 
Меня гнетет ужасное известье
О внутренней измене и угрозе.
Царицу я должна предупредить,
Но к ней входить я не имею права.
И некому с меня снять это бремя.
Куда теперь? Вот если б в Вавилон…
Но он так далеко. А здесь у нас
Лишь бог его живет. Жрецы Мардука,
Что обитают в ниневийском храме,
Поддерживают связи с дядей
И с матерью обманутой моей.
Что ж, правда, отправляйся в дальний путь.
Эй там, гребцы! Скорее в храм Мардука!
 

Выходит вперед.

ЭСКАР

Эй, барышня, вот ваша безделушка. Бросает ей вслед саблю.

Иона закрывает лицо покрывалом.

Действие пятое

Иона. Семирамида, занятая делами.

ИОНА

Милостивая государыня. Семирамида уходит, возвращается. Милостивая государыня. Семирамида ухо-

 
дит. Женщина, остановись.
 

СЕМИРАМИЛДА возвращается

 
Неужто вы все еще у нас в Ниневии, советник? Я не
прочь еще раз побеседовать с вами на досуге, но сейчас
мне некогда, я привязала царскую бороду и занята ми —
ровыми событиями.
 

ИОНА

 
Вы меня выслушаете, и немедленно.
 

СЕМИРАМИДА

 
Только ради вас. У вас одна минута.
 

ИОНА

 
Вы уделите мне столько времени, сколько потребует —
ся. Ибо я принял решение открыть вам тайную причину
моего пребывания в Ниневии и обрушить истину гнева
Божьего на ложь этого общества. Внушив вам страх Бо —
жий, я призову вас к покаянию и полному изменению
вашего образа действий. На все это потребуется столько
времени, сколько потребуется.
 

СЕМИРАМИДА

 
Не утруждайте себя. Я вполне удовлетворена своими
действиями.
 

ИОНА

 
Вот как? Что вам известно о сражении с Араратом?
 

СЕМИРАМИДА

 
Состоялось, наверное.
 

ИОНА

 
Что о Менуа?
 

СЕМИРАМИДА

 
О Менуа пока нет вестей.
 

ИОНА

 
О дочери?
 

СЕМИРАМИДА

 
Будь я чувствительней, чем я есть, я бы сказала, что
у меня нет дочери. А так я говорю, что Асирта не нару —
шает моего запрета, и я за ней не слежу.
 

ИОНА

 
А об Эскаре?
 

СЕМИРАМИДА

 
Мой соправитель отдыхает в лагере воинов. Его чув —
ствительность, а может быть, забота о своей репутации,
не позволяют ему лично руководить сражением.
 

ИОНА

 
Что вынуждает вас столь открыто обрекать себя на
бездеятельность?
 

СЕМИРАМИДА

 
Друг мой, я веду переговоры со всеми частями света.
 

ИОНА

 
Переговоры?
 

СЕМИРАМИДА

 
Вон видите, на Тигре полным-полно судов. Это госу —
дарственные суда самых редких конструкций, украшен —
ные невиданными доселе флагами. Вы обратили внима —
ние на триеры Великого китайского канцлера? Господин
советник, мы снова что-то значим.
 

ИОНА

 
И обречены на бездеятельность, как я уже сказал.
 

СЕМИРАМИДА

 
Это что – допрос?
 

ИОНА

 
Вот именно.
 

СЕМИРАМИДА

 
Так вы откроете мне тайну вашего присутствия?
 

ИОНА

 
У меня поручение.
 

СЕМИРАМИДА

 
Да, вы говорили, от Бога. Вы обязаны наблюдать на
нами.
 

ИОНА

 
Суть поручения в том, что я должен вынести при —
говор.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ниневии?
 

ИОНА

 
Ниневии.
 

СЕМИРАМИДА

 
Почему вы?
 

ИОНА

 
Об этом я и вопрошал Господа: Почему я? Господи,
говорю, пошли другого, я не люблю выносить пригово —
ры, я склонен к терпимости, пониманию, оправданию,
учету смягчающих обстоятельств. Именно потому, что
ты рассудительней прочих, сказал Господь (а говорил
Он весьма убедительно, и подол Его одеяния заполнил
храм), Я посылаю тебя, ибо при виде Ниневии Я теряю
всякое терпение, и Мне нужен кто-то, кто удержит Меня
от необдуманных действий. Господи, говорю я, Ты теря —
ешь всякое терпение, а я склонен на все смотреть сквозь
пальцы. Ежели Тебе угодно погубить Ниневию, пошли
кого-нибудь из моих коллег. Я, говорит Господь, ни в
коем случае не желаю губить Ниневию, это ты должен
стереть ее с лица земли.
 

СЕМИРАМИДА

 
Приказ весьма двусмысленный.
 

ИОНА

 
Да, это Его обычная манера, в конце концов, все за —
висит от кого-то одного.
 

СЕМИРАМИДА

 
Да, в Его выступлении есть что-то царственное.
 

ИОНА

 
Я сделал все что мог, лишь бы выпутаться из это —
го дела. Я зафрахтовал корабль на Тарсис и пристал во
чреве кита в Ниневии.
 

СЕМИРАМИДА

 
Чтобы вынести приговор?
 

ИОНА

 
Именно с этой целью.
 

СЕМИРАМИДА

 
И каков ваш приговор?
 

ИОНА

 
Это больше, чем приговор, я обладаю полномочия —
ми истребить вас.
 

СЕМИРАМИДА

 
Полномочиями?
 

ИОНА

 
Реальными полномочиями, приговор немедленно
вступит в силу.
 

СЕМИРАМИДА

 
Истребить. Как вы это сделаете?
 

ИОНА

 
Произнесу проклятие, сопровождаемое определен —
ными жестами, после чего соберутся тучи, и прольется
дождь, достаточно горячий, чтобы зажечь воду и погло —
тить обе реки – и Тигр, и Евфрат.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ну так произнесите его.
 

ИОНА

 
Проклятие?
 

СЕМИРАМИДА

 
Да. Как звучит ваша формула?
 

ИОНА

 
Вам угодно, чтобы я ее произнес?
 

СЕМИРАМИДА

 
Конечно, ведь дело касается меня. Как она звучит?
 

ИОНА

 
Этот город Ниневия желает лишь одного – пребы —
вать. Пусть же он исчезнет с лица земли.
 

СЕМИРАМИДА

 
Пребывать – разве этого мало?
 

ИОНА

 
Много, когда этого достигают. Но если такова един —
ственная цель стремлений, то жизнь – лишь синоним
смерти. Если не уверуете, говорит Господь, то не пребу —
дете. Это одно из Его изречений.
 

СЕМИРАМИДА

 
Кстати, вы произнесли проклятие?
 

ИОНА

 
Слово в слово.
 

СЕМИРАМИДА

 
Где тучи?
 

ИОНА

 
Но я же вам сказал, что проклятие нужно сопрово —
ждать определенными жестами.
 

СЕМИРАМИДА

 
Какого рода жестами?
 

ИОНА

 
Я должен рвать на себе волосы, вращать глазами,
простирать руки к небесам и, наконец, упасть ничком на
землю, раскинув руки и ноги.
 

СЕМИРАМИДА

 
Раскинув руки и ноги? Что за спектакль!
 

ИОНА

 
Да, весьма неприятно. Но требуется подать знак, что
я действую с самыми серьезными намерениями, наста —
иваю от всего сердца. Любое выражение безудержной
убежденности непременно содержит элемент безумия.
 

СЕМИРАМИДА

 
Господин советник, вы разочаровали меня. Я питала
слабую надежду, что вы – человек образованный, а вы
такой же, как все прочие.
 

Эскар.

ЭСКАР

 
О царь, все, все потеряно, погибло.
Проигран бой, и родина, и трон.
 

СЕМИРАМИДА

 
Я слышу вопли вместо донесенья.
 

ЭСКАР

 
Я постараюсь овладеть собой.
 

СЕМИРАМИДА

 
Проигран бой. Что это означает?
 

ЭСКАР

 
Что Менуа ушел с победой с поля.
 

СЕМИРАМИДА

 
Но ведь таков был мирный договор.
 

ЭСКАР

 
Нет, соглашенье было не таким,
Хоть было омерзительным и подлым.
Но Менуа нарушил и его:
Прорвался в глубь страны как в стан врага,
Столицу Ниневию взял в кольцо
И занял городок Ассур на юге.
 

СЕМИРАМИДА

 
Так быстро? Кто об этом сообщил?
 

ЭСКАР

 
Сам Менуа. Я видел объявленье.
В нем он себя провозглашает богом,
Могучим повелителем страны
И победителем всего Ассура.
 

СЕМИРАМИДА

 
О, это старая моя ошибка —
Всегда переоценивать друзей.
Я полагала, Менуа – мошенник,
А он безумец. Если б договор
Он не нарушил, – все пути ему
Открылись бы на юг, до Вавилона.
Теперь он к Вавилону нас толкнул,
А Вавилон толкнул к союзу с нами.
Теперь мы с Вавилоном вновь друзья.
Кто смел сюда войти без позволенья?
 

Асирта.

АСИРТА

 
Пусть вы меня убьете – все равно.
Дела так плохи, что не станут хуже.
Я возвращаюсь из святынь Мардука.
Заступничества у его жрецов
Искала я. Они со мною вместе
Молились о спасении Ассура,
О снисхожденье, мире, о прощенье,
О том, чтоб извинил нас Вавилон.
И вот сегодня был ответ получен,
Что Вавилон по горло нами сыт,
И что в союзе с ним объединились
Сирийцы, арамейцы, иудеи,
Все гавани и даже все пустыни.
 

СЕМИРАМИДА

 
Союз, конечно, против Арарата?
 

АСИРТА

 
Нет, против Арарата и Ассура.
 

СЕМИРАМИДА

 
Тогда нам остается выбирать,
Где, на краю какого государства,
Будь то хоть Вавилон, хоть Арарат,
Мы будем прозябать как нищий округ,
Лишенный и народа, и богатства,
И потерявший своего царя.
 

АСИРТА указывая на Эскара

 
Ужасно то, мой царь, что в нашем горе
Один лишь человек повинен – он!
 

ЭСКАР

 
Пусть слово царское меня избавит
От этого тяжелого упрека.
 

СЕМИРАМИДА

 
Молчите оба. Нечего копаться
В былых грехах – накличем новый грех.
 

ЭСКАР

 
Никто не смеет спорить с царским словом.
 

ИОНА

 
Я смею. Ибо время есть еще.
Но времени чуть-чуть – вину исправить.
А как ее исправить, не признав?
Безбожная Семирамида, ты —
Позор и стыд, и срам всего Востока.
Довольно ты молчала. Говори.
Признай свое греховное паденье.
Ты издевалась над судом Господним,
А нынче ты вопишь и причитаешь,
Как будто бы уже произошло
Все то, чему все это – лишь начало.
Семирамида, каяться пора!
Пойми, что грязный сель твоих злодейств
По имени назвать необходимо.
Тогда лишь силы ты в себе найдешь
Покончить с ними.
 

СЕМИРАМИДА

 
     Так и быть, покаюсь.
 

ИОНА

 
Отлично.
 

СЕМИРАМИДА

 
   В чем мне каяться, советник?
 

ИОНА

 
В бездарном скверном исполненье долга.
А долг твой – честно управлять страной.
Воистину, основой государства
Являются два способа правленья.
Рассудок управляет тем, что есть,
Искусство – тем, что кажется возможным.
Но лжи хитросплетенья выбивают
У государства почву из-под ног.
Ложь терпит все – и тем все оскорбляет.
Ложь вечно делает и то, и это,
И все не до конца. Ложь говорит,
Что сострадает бедным, а в итоге
Коварно разоряет всех и вся.
Так возникает мерзость запустенья.
И в ней теперь ты каяться должна.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ужасные вы говорите вещи.
Но вами движет чувство состраданья,
И вы облечены небесной властью.
Советник, вы взломали скорлупу
Упрямства моего. Теперь наружу
Прорваться может то, что есть во мне,
Хоть я об этом прежде и не знала.
Вы правы, государственная ложь,
Вы правы, политическая хитрость —
Вот имя преступленья моего.
Кто грех изображает – тот грешит.
Кто лжет всем – сам себе не может верить.
Все ухищренья, все мои потуги
Привлечь растление на службу царству
(Так, словно здесь и впрямь царит разврат), —
Все было тщетным, все напрасным было.
Ведь я в душе трусливо полагала,
Что слишком слаб Ассур для Вавилона,
И слишком немощен для Арарата.
Боялась проиграть – и проиграла.
Сомнение в себе вот корень зла.
Мне бремя мира было не по силам,
И я сочла, что с миром совладать
Не в силах человек, что невозможно
Иначе действовать, чем я. Но вижу,
Что только я иначе не могла.
 

ИОНА

 
Раз вы прозрели, значит, спасены.
 

СЕМИРАМИДА

 
Цареубийством и притворством глупым
Я замутила изнутри кристалл
Живого государственного дела,
А извне осквернила я его.
Но более всего стыжусь той муки,
Что причинила любящим сердцам, —
И дочери моей, и полководцу.
А ведь Ассура будущее – в них.
Ведь я Эскару отдала приказ
К Белит и Менуа найти подходы,
Асирту натравила на Эскара,
Как будто ей и мне он злейший враг.
Предательство Эскара, гнев Асирты,
Моих рук дело и моя вина.
Чем можно искупить столь тяжкий грех?
 

ИОНА

 
Скажите нам, какую цель имела
Вся эта беспощадная игра?
 

СЕМИРАМИДА

 
О, ничего особенного.
 

ЭСКАР

 
И лишь поэтому, Асирта, вы
Такою ненавистью воспылали?
 

АСИРТА

 
Все то, в чем мы друг друга обвиняли,
Все было царской властью внушено.
Теперь от подозрений мы свободны.
 

СЕМИРАМИДА

 
Ну что ж. Я больше не стою меж вами,
Как демон, угрожающий любви.
И в знак раскаянья, в знак искупленья
Я лучшему в Ассуре власть дарю,
Смиренно уступаю трон высокий,
Слагаю с себя бороду царя,
Меняю роскошь царских туалетов
На власяницу и сажусь в золу.
И пусть животным по всему Ассуру
Обреют гриву наголо и хвост.
 

ИОНА

 
А как насчет ваших собственных волос?
 

СЕМИРАМИДА

 
Ну, если уж это так необходимо.
 

ИОНА

 
В общем и целом, вы неплохо покаялись. Откро —
венно и более основательно, чем мне когда-либо при —
ходилось видеть. Не будем требовательны сверх меры.
Господь не требует совершенства. Эскару и Асирте.
Главное, мы от нее отделались. Вы можете простить друг
друга. Поспешите, ибо у вас лишь столько мгновений,
сколько бывает у любви на войне.
 

АСИРТА

 
Простить – за что?
 

ЭСКАР

 
Мы друг друга не оскорбляли. Распрю затеяли не
мы, а марионетки, движимые враждебной силой, наши
подвешенные за нитки оболочки.
 

ИОНА

 
Так обнимитесь же. Я хочу видеть первые успехи,
мне это нужно для самоуважения.
 

ЭСКАР

 
Приди в мои объятия, подруга.
Как долго тосковал я по тебе.
 

АСИРТА

 
Лечу, как горлица в свое гнездо.
 

ЭСКАР

 
Вы, значит, снова любите меня?
 

АСИРТА

 
Моя любовь всегда была со мной.
Не прижимайте слишком сильно, принц.
 

ЭСКАР

 
Охотно я объятья ослабляю.
 

АСИРТА

 
Вы их ослабили весьма охотно.
 

ЭСКАР

 
Они как будто потеряли вкус.
 

АСИРТА

 
Да, верно, вкус какой-то не такой.
Мы примирились. Но глухая боль
Еще не улеглась, еще трепещет.
Ведь вы меня однажды упустили,
А смысл любви – в том, что ее несут
И крепко держат, держат, не роняя.
То, что упало, мало подобрать.
 

ЭСКАР

 
Да и в моих ушах не глохнет отзвук
Несправедливых тяжких обвинений.
 
 
Асирта, вы чисты, но в человеке
Есть что-то, что не может извинить.
Как я могу вам заново поверить,
Что вы как прежде любите меня?
 

АСИРТА

 
Мы знаем, что мы оба виноваты.
 

ЭСКАР

 
Мы знаем, но в объятьях вкуса нет.
 

АСИРТА

 
Займемся же делами государства.
Вон победителя сестра идет,
Чтоб объявить нам участь побежденных.
Теперь так много неотложных дел.
 

Белит.

БЕЛИТ

 
О горе нам, какой обман безбожный.
Мой брат, мой Менуа захвачен в плен,
Искромсаны отборные войска
На севере, да и в других местах.
 

ЭСКАР

 
Что слышу я? Мы выиграли битву?
 

БЕЛИТ

 
Нарушив заключенный втайне мир.
 

ЭСКАР

 
Кто смеет мне бросать упрек в измене?
 

БЕЛИТ

 
Разбитые войска и пленный царь.
 

ЭСКАР

 
Не может быть.
 

СЕМИРАМИДА

 
Для Бога все возможно.
С тех пор, как стала я угодна Богу,
Угодно Богу стало мне помочь.
Сработало прекрасно покаянье.
 

ИОНА

 
О, не грешите. Сам Господь не может
Прошедшие событья изменить.
 

СЕМИИРАМИДА

 
Уверуй, человек! Он это может.
Но чудеса Он любит облекать
В земные одеянья. Вот пример:
Узнав о наших планах, Менуа
На два отряда войско разделил.
Один отряд изображал атаку,
Другой, секретный, получил приказ,
Отряд Ассура с тыла обойти,
Создав ловушку для ловушки нашей.
Сам Менуа, уверенный в победе,
Ушел на юг, где в городке Ассуре
Себя владельцем царства объявил,
Хотя еше не одержал победы.
И тут Ассур, увидев, что противник
Не столь силен, как шла о нем молва,
Приказ об отступлении нарушил:
Не обратился в бегство с поля боя,
А бросился в атаку на врага.
И войском нашим овладела вдруг
Такая жажда крови и победы,
Что бой пошел всерьез. И мы врага
Загнали в реку и соединились
С отрядом, что в засаде ожидал.
А половина войска Арарaта,
Та, что ловушку ставила на нас,
Навек лежать осталась в чистом поле.
На славу наша встреча удалась.
 

ЭСКАР

 
Хромает дисциплина в нашем войске.
 

СЕМИРАМИДА

 
Отечество гордиться может им.
 

ЭСКАР

 
Я должен был сраженье проиграть,
Но выиграл, приказ нарушив грубо.
 

СЕМИРАМИДА

 
Не вы, мой принц. Бой выиграл себя.
И кстати, мне не стоило труда
Тщеславью Менуа пойти навстречу.
Ведь так?
 

БЕЛИТ

 
   Да, так. Так лживо и жестоко.
 

ИОНА

 
Похоже, вы все знали наперед.
 

ЭСКАР

 
Конечно, знала!
 

ИОНА

 
Знала?
 

БЕЛИТ

 
      Но откуда?
 

ЭСКАР

 
Оттуда, что и вы. Источник тот же.
Но воду она цедит у истока,
А вы лишь много ниже по ручью.
 

ИОНА

 
Она же говорила, что победу
Ей принесла готовность к покаянью.
 

СЕМИРАМИДА

 
И я покаялась. И покаянье
Нам в тот же час победу принесло.
 

АСИРТА

 
Но Вавилон по-прежнему наш враг.
 

СЕМИРАМИДА

 
Кто, Вавилон? Разумный Вавилон?
Но я всегда держалась Вавилона!
 

АСИРТА

 
И втайне подрывала с ним союз.
 

СЕМИРАМИДА

 
Нет, с ним в союзе я и победила.
 

АСИРТА

 
Нечаянно.
 

СЕМИРАМИДА

 
    Победа есть победа.
 

АСИРТА

 
Но я ручаюсь, дядя предал вас.
 

СЕМИРАМИДА

 
О да, и совершенно справедливо.
И этого хотела я сама.
С кузеном мы поддерживали связь
И старый пакт недавно обновили,
Но гласности не стали предавать,
Чтоб робкие народы не боялись
Величия двух наших государств
И к Арарату вдруг не переметнулись.
В том пакте есть условие, что я
С чела снимаю царскую корону
И скипетр отдаю в другие руки —
Надежнее моих. Все хорошо.
Совсем исчезла страшная забота,
Что бременем легла на эти дни.
Ассур и Вавилон стоят как прежде,
А Арарат исчез во тьме времен.
 

ИОНА

 
Значит, таково было условие? И отсюда ваше раска —
янье, ваше сожаление о союзе с Араратом, ваше велико —
душное отречение, когда вы уже перестали быть царем.
Не могу выразить, как вы мне отвратительны.
 

СЕМИРАМИДА

 
Вам не нравится, что Ниневия одержала победу?
 

ИОНА

 
Мне не нравится, что она одержала ее таким обра —
зом.
 

СЕМИРАМИДА

 
Каким – таким?
 

ИОНА

 
Слишком низменным.
 

СЕМИРАМИДА

 
Если вы о человечестве, то тут слишком низкая оцен —
ка вообще невозможна.
 

ИОНА

 
Нет. Страна, которая существует подобным обра —
зом, не имеет права на существование.
 

СЕМИРАМИДА

 
Что из этого следует? Вы сейчас проклянете нас?
 

ИОНА

 
Да, царица Ассура. Ибо железные колеса твоей три —
умфальной колесницы осквернены размолотыми серд —
цами твоих собственных слуг и верных друзей. Я про —
клинаю тебя, Семирамида, и призываю праведный гнев
неба.
 

СЕМИРАМИДА

 
Глядите, глядите, он объяснил мне, как это делается.
 

ИОНА

 
Господи, услышь меня. Этот город Ниневия хочет
лишь одного – пребывать.
 

СЕМИРАМИДА

 
Сейчас соберутся тучи.
 

ЭСКАР

 
В самом деле. Тучи.
 

АСИРТА

 
Они сгущаются со всех сторон. Низкие тучи холод —
ного каменного цвета с желтыми, как сера, краями.
 

СЕМИРАМИДА

 
Значит, они скрывают в себе огонь.
 

АСИРТА

 
Но они медлят, они остановились перед городской
стеной.
 

СЕМИРАМИДА

 
Может быть, проклятье действует постепенно.
 

ИОНА

 
Нет. Если действует, то мгновенно.
 

СЕМИРАПМИДА

 
Вы не договорили. Вы должны добавить: Так пусть
же она исчезнет с лица земли!
 

БЕЛИТ

 
Скажите это, прошу вас. Все мои проклятия присо —
единятся к вашему.
 

ИОНА

 
Я не нуждаюсь в вашей поддержке, барышня.
 

ЭСКАР

 
Мы не хотели бы навязываться, но и Асирта, и я, мы
больше не придаем большого значения существованию
этого города и его учреждений.
 

СЕМИРАМИДА

 
Теперь замрите все. Он скажет: Так пусть же она ис —
чезнет с лица земли. Большего не требуется.
 

ИОНА

 
Ну, если никто не возражает, пусть она исчезнет с
лица земли.
 

АСИРТА

 
Нет, тучи отступают.
 

ЭСКАР

 
Небо проясняется.
 

СЕМИРАМИДА

 
Вы допустили какую-то ошибку, советник.
 

ИОНА

 
Не допускал я никакой ошибки. Я уверен, что лик —
видировал Ниневию по всей форме и с достаточными на
то основаниями.
 

СЕМИРАМИДА

 
Это верно. Я тоже не вижу ошибки. Разве только ту,
что Ниневия еще стоит.
 

ИОНА

 
Не смейтесь надо мной. Не такой это пустяк – сте —
реть с лица земли целый город.
 

СЕМИРАМИДА

 
Но что было не так?
 

ИОНА

 
Проклятие было неполным.
 

СЕМИРАМИДА

 
Нет, текст был точным.
 

ИОНА

 
Но не было жестов.
 

СЕМИРАМИДА

 
Значит, вы действовали не всерьез.
 

ИОНА

 
Я действовал совершенно серьезно.
 

СЕМИРАМИДА

 
А почему не сделали положенных жестов?
 

ИОНА

 
Не смог преодолеть себя настолько, чтобы забыть о
приличиях.
 

СЕМИРАМИДА

 
То есть действовали не всерьез или не слишком се —
рьезно.
 

ИОНА

 
Ниневия погибнет. Но разве я местный юродивый
и должен желать так, как желает Ниневия? Все жесты,
достойные Ниневии, были бы в высшей степени непри —
стойными жестами.
 

СЕМИРАМИДА

 
Он должен был вращать глазами, вот и все.
 

ИОНА

 
Это просто противоречит чувству стиля. Это дурной
тон. Что ни говори, а конец света – событие не в моем
вкусе.
 

СЕМИРАМИДА

 
Сколько потрачено слов, чтобы сказать, что вы дей —
ствовали не всерьез. А почему? Да потому, что прекрас —
но знали, что Богу это неугодно. Видите ли, когда Бог
играет против мира, Он всегда проигрывает.
Давайте заканчивать.
Мы благодарны всем, кто помогал
Вернуть угасший Ниневии блеск.
Эскару, победившему врага,
Асирте, сохранившей дружбу с другом,
И господину Ионе. Полагаем,
Он в изумленье приведет весь мир,
Когда о наших сообщит деяньях.
Но сами мы с величьем распростимся
По нашей доброй воле в сей же час.
Другое время на пороге ждет.
Пускай другие им распорядятся,
Как я – своим. Царю пора уйти,
Но Шамша кровь, дух Шамша остаются.
А потому, как требует народ,
Как требует закон, я называю
Властителя, владетеля, царя,
Хозяина эпохи новой: Готтхельф.
 

Входит Готтхельф, дебил.

 
Вот перед вами Готтхельф, Шамша отпрыск,
Рожденный мною. Радуйся, народ.
Кричите же: Да здравствует царь Готтхельф!
 

Эпилог

АКТРИСА, ИСПОЛНЯВШАЯ РОЛЬ АСИРТЫ

Признаю, что в этой драме так много и так нагло лгали, что даже некоторые из нас краснели со стыда.

Я думаю, редко кому удавалось лучше, чем нам, свести воедино правила искусства и законы действительности. А если сейчас вы слегка ошарашены, то ошарашены весьма изысканным образом. На прощанье могу вас утешить. Ниневия действительно погибла, и разрушил ее не Бог, а Вавилон, который, впрочем, тоже погиб. А если вам немного страшно возвращаться из театра в свой город, то ставлю три против одного: он еще стоит. Всего хорошего. Передайте наш привет вашим соседям.

Эдип-цареубийца
О драмах Вольтера

Драмы Регентства (1715–1726)

Сочинять – общее свойство всех поэтов. В чем же своеобразие поэтов?

Вольтер возник, как возникают все поэты: появился на свет с таким устройством мозга, без которого при сочинительстве не обойтись; для экстраординарных интеллектуальных свершений нужен экстраординарный интеллект. Семейные обстоятельства и детские впечатления выработали в ребенке потребность формулировать свой взгляд на вещи. Например, он писал, что родился мертвым.

Возможно, в этом утверждении Вольтера есть некоторое преувеличение, и он просто хотел сказать, что был человеком слабого здоровья, хилым, тщедушным недомерком со впалыми щеками; у него никогда не отрастет борода; и, как все драматурги на свете, он будет всю жизнь страдать от судорог. Уверяю вас: не было такого поэта, которого не терзали бы колики. Он был более или менее импотент, а если точнее, скорее более. Физическая неполноценность побуждает поэта стремиться к интеллектуальному превосходству, толкает его к интеллектуальному самовыражению: отсюда сила воображения и бешеная страсть к труду – самая сильная черта художественных натур. Служенью муз также весьма способствует социальная неполноценность.

Художники рождаются между классами, в некоторой неясной среде, откуда происходят выбросы вниз или вверх. Вольтер происходил из ремесленно-интеллигентской буржуазии, претендовавшей на роль чиновничьей аристократии. Художник обречен сомневаться, свое ли место он занимает в мире. Чтобы стать вровень с теми, кому их место уготовано с колыбели, художник претендует на роль гения, для чего требуется слишком много усилий. Стоит ли говорить, что обычно он терпит провал во многих почтенных профессиях.

Очень скоро после столь незадачливого рождения Вольтер ощутит фатальную неполноценность, свойственную всякому таланту: он поймет, что он талантливее своего окружения. Чтобы сгладить этот изъян, он начнет – ну, не смешно ли? – предъявлять одно за другим доказательства своего дарования; разумеется, он таким образом не только не исправит своего изъяна, но и будет его постоянно усугублять – до тех пор, пока не умрет в своем странном заблуждении.

В этом отношении с Вольтером все обстояло так же, как с другими поэтами. Это не жизнь Вольтера, но просто жизнь поэта. А неповторимое своеобразие поэта создается теми препонами, которые ставит ему мир, и теми контрмерами, которыми поэт отвечает миру.

В 1715 г. свободомыслие и тщеславие Вольтера, которому тогда едва исполнился двадцать один год, находят удовлетворение в богемной среде привилегированных актеров, богохульников и прожигателей жизни; благодаря своему остроумию он слывет меж ними снобом. В 1715 г. в весьма преклонном возрасте умирает Людовик XIV. Ему наследует его маленький правнук Людовик XV. Власть во Франции после государственного переворота захватывает герцог Филипп Орлеанский, регент.

Людовик XIV скончался отнюдь не на вершине успеха. Он выстоял против всего остального мира в войне за испанское наследство. В этой войне Франция не выиграла ничего, однако сохранила себя, во всяком случае, сохранила свое положение великой державы. Война потребовала огромных жертв. Итогом была погубленная армия, дороговизна и непомерные налоги. Государственный долг был и остался непогашенным: полдесятилетия длился всеобщий экономический кризис.

Достижением Короля-Солнце было то, что после него еще осталось королевство и королевская власть.

И королевская власть… Королевская власть есть способность монарха, дальновидно используя классовое равновесие и хорошо рассчитанный культ личности, противостоять во имя Франции фронде высшего дворянства и буржуазного сословия. Существуют два вида власти: наследственная и узурпированная. Абсолютизм не принадлежит к тем формам правления, когда тот, кто просто управляет экономикой, управляет и государством, а тот, у кого есть деньги, обладает властью. При абсолютизме власть осуществляется планомерно, политическими средствами. Вот почему абсолютизм не воспроизводится сам по себе. Он всегда находится под угрозой и в состоянии обороны.

Преемник Короля-Солнце, регент, был старым врагом Короля-Солнце, главой аристократической клики заговорщиков. Его социальной программой было восстановление прав родовой аристократии на корону. Взяв в свои руки управление государством, он в первый же день увольняет министров Людовика и отправляет их в ссылку. Их место занимают сословные палаты, состоявшие наполовину из аристократов, а наполовину из представителей парижского парламента. Регент, во-первых, это контрабсолютизм и фронда.

Регент, во-вторых, это вольнодумство, и надо сказать, что в этом смысле он зашел довольно далеко. Молва числит за ним два порока: кровосмесительную связь и отравление политического противника. Однако многим импонировала его религиозная терпимость. Людовик защищал абсолютизм с помощью заплесневелого благочестия и отнюдь не жаловал распущенных друзей Вольтера – либертинов. Регент, напротив, был чуть ли не одним из них. При нем их аморальные привычки стали официальным светским тоном.

Суть перемены власти можно кратко резюмировать так. Старый король умирает ко всеобщему восторгу и к облегчению французов. Власть переходит к человеку, чей стиль и чья личность напоминали стиль и личность Вольтера. Во всем прочем (по крайней мере, на обозримое время) регент олицетворяет крутой поворот Франции назад, к состоянию феодальной раздробленности. Как относится Вольтер к перевороту? Что такое гений?

Гений – это способность видеть вещи как они есть, не разделяя общего мнения. Гений допускает, что путь, на который сворачивает большинство, вероятно, ложный путь. Гений озабочен судьбой нации сильнее, чем собственным благополучием.

Вольтер ни минуты не питал иллюзии, что переворот осуществит мятежные грезы его юности. То, в чем все видели зарю свободы, он ощутил как начало рабства. Со свойственной ему проницательностью он воспринял показной прогресс как предательство по отношению к Франции. Как все великие поэты в юности, внешне он производил впечатление талантливого молодого автора, продуктивного, оппозиционного и преуспевающего. На самом же деле это был масшабно мыслящий и не поддающийся на соблазны патриот. Потеря монарха и приход к власти регента нанесли его душе рану, которой никогда уже не суждено было затянуться.

Вот эта душевная рана и делает Вольтера неповторимым.

“Эдип” – первая пьеса Вольтера и его первая пьеса, направленная против Филиппа Орлеанского. Он писал трагедию с 1715 по 1718 г. В 1718 г. состоялась ее премьера, а Вольтер состоялся как поэт и драматург. Сработал закон, согласно которому дебютантам прощают враждебность правительству и даже талант. И то, и другое было очевидно – и талант, и враждебность.

Сюжет «Эдипа» сводится к следующему. Лай, очень великий и очень старый царь Фив, был убит неким родственником сомнительного происхождения, Эдипом. Последний приходит к власти и подвергает опале руководящие кадры своего предшественника. Неизмеримые беды обрушиваются на фиванское царство. Все гибнет, и в финале остается лишь надежда на сына покойного царя, маленького принца. В переводе на французский это означало, что регенту предъявлено обвинение в убийстве Короля-Солнце. Вот такая простая история.

Будь у пьесы более длинное название, чем просто имя героя, она не могла бы называться «Эдип-царь», она должна была бы называться «Эдип-цареубийца». Еще долго драма о преемнике власти, драма о цареубийце – претенденте на трон и неверном опекуне законного наследника остается неизменной моделью вольтеровской трагедии. Он принципиально никогда не откажется от этой схемы. Почти все трагедии Вольтера имеют в предыстории своего Лая, а в сюжете – своего Сфинкса, который задает свой роковой вопрос.

Отношения между Вольтером и регентом легко свести к формуле и трудно описать в подробностях. Пока вопрос о королевской власти Сфинкс-Вольтер задает в политической прозе, регент держит его в Бастилии. Но выпускает на свободу к премьере пьесы, где тот же вопрос поставлен в александрийских стихах. Например, в нижеследующих, где трагедия с немалой горечью обвиняет фиванцев. забывших Лая и его “добродетели, каких теперь уж нет”, и сожалеет о судьбе “великих царей”:

 
Пока они живут, мы верим их закону.
Возносим до небес их справедливый суд
И чтим их, как богов. Но лишь они умрут,
Мы забываем их. Что остается нам?
Другим богам мы курим фимиам.
 

Регент совершенно невозмутимо относится к такого рода поэтическим размышлениям. За приведенные выше стихи он дарует поэту пенсию, ибо в те дружественные искусствам времена было принято награждать поэта пожизненной рентой, если он хотя бы один-единственный раз доказал свою одаренность сочинением драмы. Как в любой культурной политике, речь идет о поощрении и одновременно о подкупе. Вольтер, готовый взять деньги хоть от самого дьявола, предлагает своему смертельному врагу посвятить ему “Эдипа”. Регент не удостаивает его даже ответом.

Принадлежало ли Вольтеру открытие, что убийство Лая делает сюжет Эдипа политически актуальным? Оно принадлежало Корнелю. Вольтер следует Корнелю. Задолго до Вольтера Корнель, анализируя античный материал, обнаружил, что здесь царь в лице царя (своего предшественника) умерщвляет мораль, обычаи и традиции страны, а заодно и провоцирует социальную катастрофу. Новая интерпретация сюжета Вольтером понадобилась потому, что новая политическая ситуация требовала переоценки ценностей.

У Корнеля тиран Эдип символизирует Короля-Солнце. На его стороне законные права. Он укрепляет трон в борьбе против старых ретроградов и мошенников Тезея и Дирке; хотя отцеубийство и является преступлением, но это преступление короля против фронды. У Вольтера тиран Эдип – это регент. Прошлое, которое он ниспровергает, – трон, а сам он – мошенник и фрондер.

Оба драматурга почти не задумывались о том, что сделало трагедию Софокла вершиной жанра на все времена. Главная мысль «Эдипа» Софокла: человек может обладать достаточной гордостью и упорством, чтобы стремиться узнать правду о самом себе. Идея трагедии выражена в драматургически безупречной форме. Это – аналитическая драма.

Греческий «Эдип» – это истории царя. чьим грехом было введение отцовского права, патриархальная революции. Его преступление – это преступление хода истории, оно невольно и неизбежно. Только чудовищное неведение собственной вины дает ему силу усомниться в себе и себя уничтожить. Тот, кто просто ощутил бы свою вину, постарался бы отвернуться от своего изображения в зеркале.

Итак, следует признать, что версия Корнеля ближе к смыслу античного материала и в ней больше трагизма, чем в интерпретации Вольтера. Корнель размышляет о вине прогресса. У Вольтера же, напротив, мертвый Лай – просто носитель права, а живой Эдип – негодяй, и речь идет всего-навсего о вине регресса, в чем нет ни противоречия, ни трагизма. Вина, говорит пьеса Вольтера, проистекает из вины. Ну конечно – откуда же еще? Хотя… о чем другом должна бы размышлять пьеса?

Регент оставляет поэту лишь одну возможность враждебного отношения – морализаторство. Это просчет Вольтера или ошибка регента? Сравнение трех трагедий об Эдипе учит меня широко смотреть на вещи; я ведь пытаюсь показать, каким образом время, в которое родился Вольтер, помешало ему стать таким же хорошим драматургом, какими были его предшественники-классики. Впрочем, поймите меня правильно: я считаю эпитет “хуже, чем Корнель” весьма высокой оценкой.

Вольтер, говорит Гегель, не улучшил произведений древних, он их “только национализировал”. Именно в этом была его ошибка. И его заслуга.

«Эдип» Вольтера отражает политическое положение Франции. Эту слабость, если это слабость, драма разделяет со всеми драмами французских трагедиографов. Французская драма никогда не бывает исторической, как драма Шекспира или Шиллера, где история в высокой форме принимается и постигается всерьез, и где косвенно, через историческую конкретику, указано на политические обстоятельства современности. Французская драма всегда и непременно является драмой современности.

Эстетическая плоскость французской драмы – придворный натурализм. Французы писали для двора о дворе. Не то чтобы они не замечали событий, происходящих в мире, но они воспроизводили их в такой форме, в какой эти события выступали при дворе. Классовые битвы фигурируют в их придворном переводе как вражда клик и ужасы в спальнях. Это имело преимущества: французы обнаруживали события современности уже расписанными на несколько ролей, в исполнении нескольких персонажей и сразу же обработанными для сцены. Французские драмы никогда не перегружены материалом и все являются образцами для подражания – хорошие и не столь уж хорошие.

Недостаток французских драм заключается в том, что истина, имманентно присущая каждому оригинальному материалу, от них ускользала. Они вообще отказались от главного средства всех искусств – метафоры. Их материал – это не такие картины, которые не только важны сами по себе, но и означают еще нечто важное. Дворец в Фивах (в «Эдипе») не обозначает и фиванский дворец и версальский замок. Дворец в Фивах – это Версаль, и ничто другое.

Здесь мы встречаем королеву, которая, хотя и любит одного короля, должна по государственным соображениям выйти замуж за двух нелюбимых королей. Здесь мы встречаем епископов, которые лгут во имя Божье:

 
Перед толпой жрецы комедию ломают.
Лишь наша слепота их мненье уважает.
 

Здесь герои отданы на растерзание интригам и шепоту придворных сплетников, они ревниво наблюдают за малейшим проблеском чувства, не выпуская из поля зрения ни единого душевного движения. Я уже не говорю о том, что для Софокла инцест был самым преступным нарушением табу и смертным грехом, а регент просто спал с герцогиней де Берри и при всей пикантности этой связи вряд ли опасался гнева богов. Но он весьма опасался эпиграмм Вольтера. Однако, как говорилось выше, переложение мифа не входило в намерения Вольтера. И конечно же, не намек на инцест не понравился регенту. Многие другие аристократы не спали со своими дочерьми, но, как и регент, отклонили сомнительную честь посвящения им «Эдипа», ни один не разрешил поставить свое имя на титульном листе. Это означает, что Вольтер осуществил свое намерение.

Насколько французам безразличен материал, которым они пользуются как предлогом для изображения современности, показывает другая пьеса, написанная Вольтером в период регентства – трагедия «Мариам-на». Здесь Версаль называется “дворцом в Иерусалиме”.

Страной правит Ирод, чужеземец (то есть отпрыск боковой линии, как и Эдип), убивший, как и Эдип, местного (то есть законного) властителя. Его жена Мариам-на – дочь убитого царя (Иокаста была вдовой Лая). Мариамна (как и Иокаста) имеет сына: речь идет только о его притязаниях на трон. На стороне Мариамны (как и Иокасты) – старый министр из старого царского дома, обладающего законными правами престолонаследия. В «Эдипе» его имя Форбас, в «Мариамне» – Набал. Перед нами опять коллизия, характерная для регентства, та же самая пьеса, хотя и написанная полдесятилетия спустя.

Эти пять лет принесли две удачи реализму. В «Мариамне» наряду с регентом фигурирует аристократия, и она виновата во всех бедах, постигших страну. Фурия Саломея приходится сестрой Ироду, иными словами, регентство связано с аристократией узами близкого родства. И в «Мариамне» регент не подвергается однозначному осуждению. История об Ироде и Мариамне, как известно, это история правителя, мечущегося между ненавистью и любовью к своей жене-царице. Перевожу: Филипп Орлеанский колебался между своей склонностью к фронде и своим долгом по отношению к абсолютизму и дому Бурбонов. Но и входя в положение Филиппа, Вольтер остается неколебимым в своей принципиальной позиции. Бедному регенту, ослепившему себя в роли Эдипа, приходится во второй раз выходить на сцену в роли царя Иудеи и сходить с ума.

Вольтер вполне последовательно сообщает в предисловии, что «Мариамна» – история частная и весьма аполитичная. Вообще французские авторы трагедий вполне последовательны, когда настойчиво утверждают, что их сюжеты уникальны. Эти старые-престарые истории, говорят они, ни на что не намекают. Ни о какой злобе дня, говорят они, нет и речи. Этот жанр шутовского комментирования – непременная принадлежность придворного натурализма. Материал – не что иное, как маска. Маска все время съезжает, и приходится ее придерживать. Все теоретические высказывания всех французских классицистов суть политические увертки и попытки отвлечь внимание на второстепенные вещи. Нельзя верить ни одному их слову, и вряд ли стоит их читать.

Итак, от придворного драматурга не следует, конечно, требовать исторической драмы. И все-таки одни маски сидят более прочно, а другие носить мучительно. Там, где действие происходит при дворе, маски очень удобны. Это когда речь идет о римских и китайских императорах, о деспотических придворных нравах древнего Востока и османов. На индейцах «Альзиры» или рыцарях «Танкреда» маски держатся еле-еле; не менее странной кажется нам отчаянная беззаботность в изображении придворных интриг мифического мира.

Французская драма использует любой материал, который попадается ей под руку. Она строго избегает лишь двух вещей: ее действие никогда не разыгрывается в современности и никогда не происходит во Франции. Уже только это служит доказательством, что французская драма всегда повествует о французской современности.

Понять «Эдипа» как социальное явление – не значит без оговорок извинить эстетические слабости пьесы. «Эдип», без сомнения, был не самым подходящим сюжетом для намерений Вольтера. Не следует так поступать с Софоклом. Это значит обрабатывать вечность на злобу дня.

Но если бы нам удалось забыть об оригинале, воздать должное пьесе Вольтера и насладиться ею, раз уж она написана так, как написана, то мы могли бы сказать о ней много хорошего. Вольтер дебютирует как положено дебютировать драматургу: на высоте своей силы и во всеоружии темы, которую будет развивать всю жизнь.

Творческое наследие Вольтера состоит из четырех частей: его трагедий, его труда «Эпоха Людовика XIV», его «Генриады» и его философских повестей. Кроме последних, все главные произведения уже в 1715 г. были созревшими замыслами в голове юноши. Кстати, как раз для первого издания «Эдипа» молодой Аруэ выбрал себе псевдоним «Вольтер».

Триумф: «Заира». Драмы о кардинале Флери
(1727–1742)

Как и положено истории, история Франции не стоит на месте. Регент Филипп Орлеанский умирает в 1723 г.; после него появляется еше один регент, герцог Луи-Анри, хоть и Бурбон, но ничем не лучше. Наконец, в 1726 г. маленький Людовик XV решает избавиться от герцога и заняться своими королевскими трудами без опекуна. Однако ему всего шестнадцать лет. Он берет на себя ответственность, а всеми делами, с полного согласия своего юного государя, руководит глубокий старик кардинал Флери. О нем и пойдет речь. Кардинал Флери уже давно был приставлен к принцу в качестве воспитателя. Кем? Людовиком XIV. Флери являет собой тип мудрого старого советника доброго старого времени. Говоря языком Вольтера, Форбас или Набал еще раз оказался на коне. Если тогда переход власти от Короля-Солнце к регентству несомненно являлся победой фронды, то теперь переход власти от герцога Бурбонского к кардиналу Флери является реваншем абсолютизма. Об этом говорят все меры, предпринятые Флери. Флери, как и Вольтер, ненавидел наглую настырность парламента и развязность янсенистов в Пор-Рояле. Он, как и Вольтер, ценил политику иезуитов, поддерживающих устои государства. Он снова ввел при дворе порядки, унижающие высшее дворянство. По сравнению с предыдущим переворотом, это были перемены к лучшему. Они означали возвращение власти Короля-Солнце.

Флери импонировал Вольтеру, в лице кардинала Вольтер мог доверительно общаться с государством. Если регент отдавал должное поэту как человеку, то кардинал ценил в нем государственного деятеля, а только это имеет значение в глазах борца за справедливость. Если бы Вольтер умел ладить с людьми, он бы поладил с Флери. К сожалению, они не поладили. Флери начал с того, что лишил Вольтера ренты. Вольтер читает Флери фрагменты «Философских писем», чтобы убедить его в безобидности своего остроумия. Флери, не будучи дураком, запрещает эти письма. Вольтер, стремясь получить должность при дворе, выдает себя за друга Фридриха Прусского и предлагает свои услуги, чтобы влиять на дела своего “друга” в интересах Франции или, по крайней мере, работать против него в качестве французского шпиона. Флери считает это предложение таким легкомысленным, каким оно и было в действительности, однако поручает Вольтеру публично выступать против янсенистов в интересах правительства.

В ответ Вольтер осыпает кардинала льстивыми комплиментами. Он не жалеет лести, он лезет вон из кожи, он выворачивается наизнанку – и тогда девяностолетний кардинал, стоящий одной ногой в могиле, запрещает ему и «Магомета».

Короче говоря, в тот период расцвета эпохи Людовика XV Вольтер живет на полулегальном положении, то есть в обычном положении всех значительных художников при деспотическом дворе. Они попадают в немилость, но становятся знаменитыми, их запрещают, но принимают к сведению, сегодня их приближают к трону, завтра удаляют в ссылку. Немало классиков провели свою жизнь на едва заметной границе между государственным преступником и придворным поэтом.

Конечно, Вольтер переоценивал свою значимость. Он получал, раз уж этого никак нельзя было избежать, некоторую дань восхищения, но размеры этой дани отмерялись канцелярией. Любому, кроме него самого, было ясно, что его никогда не принимали всерьез. Он мог бы сделать в десять раз больше, чем какой-нибудь придворный идиот, это ничего не изменило бы: идиот был в десять раз влиятельнее поэта, идиот задавал тон в культурной политике, а Вольтер только в культуре. Он был величайшим поэтом Франции, лучшего не было. Но он не имел веса.

Тем не менее, в данной политической ситуации он чувствовал себя неплохо, и ему не мешали публиковаться. В «Бруте» (1729) он выражает свою удовлетворенность в следующих строках:

 
Конечно, при дворе опасностей не счесть.
Но можно тишину успеху предпочесть.
И пусть в других краях свободою гордятся,
Ее при королях достигнут, может статься.
Здесь слава и любовь, утехи и награды,
Здесь плату за труды выпрашивать не надо.
Здесь любящий король тебе защиту дарит.
И служит мир тебе, а ты – лишь государю.
 

Это было самое счастливое и продуктивное время для Вольтера. Кроме драм, о которых я скажу ниже, на этот период приходятся «Альзира» (1733) и «Меропа» (1737). Эти работы очень знамениты, но я нахожу их не особенно удачными. Тогда же был написан и «Магомет». Его запрещение вызывает сбой в творчестве; если с того момента промежутки между драмами Вольтера увеличиваются, то виной тому не возраст, а иные причины. Я сознательно датирую “Магомета” не 1741 г. (год написания), а 1743 г. (премьера) и рассматриваю его в другой главе. Как положено прирожденному драматургу, Вольтер регулярно пишет пьесы и никогда не перестанет их писать. Но творческая активность поэта была самой высокой при кардинале Флери.

1732 год был решающим для Франции и для Вольтера. Антипарламентские меры Флери были энергичными и дальновидными: проба сил, от которых зависело будущее Франции, еше не закончилась роковым столкновением. В этом году Вольтер поставил «Эври-филу» (из нее позже возникнет «Семирамида») и «Заиру». На сцене “Комеди Франсез” «Заира» имела неописуемый успех и принесла автору мировую известность. Это был прорыв. Она сделала Вольтера для его современников тем, кем он является для потомков: третьим трагиком после Корнеля и Расина.

«Заира» – не только драма о рабыне-христианке, но и нечто более злободневное. В то время существовали рабы-христиане, но их существование еще не объясняет злободневности «Заиры». Место действия обозначено как “Сераль в Иерусалиме”. “Османская империя” не подразумевает Османскую империю – ни в хорошем, ни в плохом смысле. Здесь не имеется в виду ни разбойничье враждебное государство, ни веротерпимое, хорошо управляемое образцовое государство, это не варварское побережье и не утопия. Империя Османов – это, безусловно, Франция. Иерусалим – это Париж.

Впрочем, все места действия вольтеровской драмы, будь то Фивы, Мессина, Рим, Вавилон, Лима, Сиракузы или Византия, были Парижем и будут Парижем. Удаленность места действия необходима для камуфляжа. В этом отношении, повторяю, расшифровка пьес проста.

В Иерусалиме правит мусульманин Оросман. Следовательно, ислам расшифровывается как христианство – любая конфессия христианства, то есть любая французская влиятельная партия. Однако Иерусалим принадлежит Оросману не по праву престолонаследия. А по праву престолонаследия, утверждает пьеса, он принадлежит старому королевскому роду, чей якобы последний отпрыск, Лузиньян, с незапамятных времен забыт и похоронен в тюрьме. Следовательно, враждебное исламу христианство расшифровывается как позиция другой придворной клики.

Главная сцена пьесы (неожиданное появление Лузиньяна, вернувшегося из заточения) – одна из причин ее успеха. Вольтер, любивший лицедействовать, всем своим ролям предпочитал роль Лузиньяна. Все свидетели описывают, как ужасно он вопил и визжал, выходя на сцену. Конечно, он наслаждался воспоминаниями о том, как его шесть лет назад, в 1726 г., последний раз выпускали из Бастилии. Но наслаждения гения не следует толковать слишком прямолинейно. Лузиньян – тот же персонаж, что и супруг Иокасты Лай, и отец Мариамны: погубленный бездарным правителем король, то бишь Людовик XIV. Когда Вольтер рыдал и визжал в роли Лузиньяна, он визжал в роли Короля-Солнце. Имя “Лузиньян” слегка смахивает на “Луи”. В финале к власти приходят все законные потомки. Скажу, не вдаваясь в подробности, что эта драма полностью отвечает схеме трагедии регентства. Другой причиной успеха была несчастная любовь Заиры. Заира – рабыня неизвестного происхождения, на самом деле она дочь Лузиньяна, хотя никто (кроме публики) об этом не догадывается. Почти каждый сюжет Вольтера основан на том, что происхождение ребенка скрыто и борьба политических групп оказывается борьбой отцов и детей (без ведома участников). Вот почему пересказывать вольтеровские драмы – неблагодарное занятие. Итак, дочь Лузиньяна Заира любит султана – смертельного врага Лузиньяна. Султан любит Заиру. У него хватило бы власти взять ее наложницей в свой гарем, но он из любви желает сочетаться с ней законным браком и терзается ревностью, каковая, на поверхностный взгляд, основана на недоразумении, ибо измена таится не в большом сердце Заиры, а в ее маленькой голове. Рыцари-христиане пытаются перетянуть Заиру на свою сторону и через нее влиять на положение дел при дворе. Своими коварными интригами они повергают несчастную в состояние мучительного раздвоения: она хотела бы стать женой Оросмана и хотела бы стать христианкой. То и другое не получается: нельзя одновременно сохранять верность регентству и короне, и все это кончается ужасной смертью Заиры и мавра. К счастью, у Лузиньяна, кроме дочери, есть еще и сын, такие вот дела. Он одерживает победу, а вместе с ним и королевская партия.

В двух отношениях сюжет «Заиры» является исключением в театре Вольтера: это самая удачная любовная фабула и в высшей степени злободневная история метрессы. Заира – далеко не единственная женская главная и заглавная роль в драматургии Вольтера. Кто такая Заира? Я говорю сейчас о Вольтере и женшинах, имея в виду: 1) любовь, 2) деловые отношения с метрессой и 3) женские персонажи его пьес.

Итак, сначала о любви. В биографии Вольтера следует упомянуть трех женшин. Первой была Адриенна Лекуврер. Поэт сцены всегда был баловнем актрис. Они охотно принимали его в гримерной, когда переодевались: ведь он был такой милый и такой безопасный. В этом, как и во многом другом, Вольтер напоминает Бернарда Шоу.

С маркизой Эмилией дю Шатле Вольтера связывало изгнание и почитание физика Ньютона. Наконец, его племянница, толстая мадам Дени, терпела близость своего гениального дядюшки из-за тех радостей, которые сулило его домашнее хозяйство (у нее-то самой не было даже имени). Одна театральная любовь, одна ученая любовь и любовь к льстивой охотнице за наследством – с таким опытом можно пробиться в жизни, но его мало, чтобы писать любовные драмы. И все же Вольтер искренне любил этих женщин. Он делил с ними все, кроме постели.

В качестве политических фигур женщины устраивали реалистического драматурга только в той роли, в какой он их знал, – как правительницы. Он был бы не прочь иметь покровительство королевы, но к нему благоволила лишь королевская любовница. Отношения Вольтера с Помпадур были (как отношения Нерестана с Заирой) одновременно деловыми и братскими. И Помпадур, и Вольтер интересовались любовью не ради ее радостей, но по причинам профессиональным.

Тюркское слово “сераль”, переведенное на французский язык эпохи рококо, означает “Parс aux Cerfs” – “Олений парк”. Заира – королевская любовница, которую использует в своих интересах прогрессивная партия для подрывной работы в спальне короля. Пьеса совершенно откровенно рассказывает, как почтенный Лузиньян отдает Заире партийный приказ держать язык за зубами. Эти заговоры и коварные интриги – подлинное изображение не слишком благородных способов, какими авторы «Энциклопедического словаря» использовали в корыстных целях свою приятельницу Помпадур.

Странно лишь то, что во времена «Заиры» этой самой Помпадур еще не было в Версале. Она обоснуется там только через двенадцать лет, а королю тогда будет уже за пятьдесят. Откуда же этот аромат метрессы, которым благоухает вся пьеса? Что же, поэты иногда суют нос в будущее.

Представления Вольтера о социальных моделях настолько правильны, что его пьесы часто так же хорошо (и даже лучше) приложимы к более поздним событиям, о которых он не мог знать, как и к событиям, свидетелем которых он был. Король долго ограничивался исполнением своих супружеских обязанностей в спальне королевы, но через год после «Заиры» он, наконец, завел любовницу. Не хочу преувеличивать пророческий дар поэта. Весь Париж прикидывал дату неизбежного побочного брака, здесь вошло в моду заключать пари на особу второй жены, и Людовик сам дал пищу этим ожиданиям, подняв тост за “Неизвестную”.

Так что если французы пожелали усмотреть в «Заире» шедевр, то это объясняется злободневностью материала (“белая рабыня”), слезливым обаянием душевных терзаний безвольной, передвигаемой игроками фигурки, а прежде всего, любовью Парижа к сплетням о королевском адюльтере. Именно таким образом возникает успех. Если произведения других искусств редко одерживают победы благодаря признанию знатоков, то уж театр всегда побеждает только благодаря овациям толпы. Пьеса, которая приносит поэту славу и открывает ему все двери, не всегда самая лучшая из его пьес. Часто она просто слабая. Ложные предпосылки, говорит Аристотель, могут привести к правильным выводам. Я не одобряю аргументацию такого рода. Но Вольтер бесспорно заслуживал титул классика, который незаслуженно создала ему «Заира».

Берусь утверждать, что создание великих женских ролей, ничуть не уступающих великим мужским ролям и даже превосходящих их, нельзя объяснить способностью Вольтера испытывать страстную любовь к женщинам или знанием жизни королевских любовниц. Мадам Помпадур не была для него тем, чем была Елизавета для Шекспира: королева во главе государства позволяла Шекспиру связывать с женщиной надежды человечества. Возвышенные героини Вольтера не списаны с натуры. Они появляются как единственный социально не определенный и не определимый персонаж в натуралистическом ансамбле пьесы. Они не символизируют никакую политику и никакой класс. Кто такая Заира? Заира дочь Франции, другие аллегории: мать, вдова, королева Франции.

В последующих драмах героини приобретут классовую узнаваемость, а именно отрицательную. Идалия будет представлять враждебное трону и домогающееся трона старое дворянство. Людовик XV появится в ниспадающих одеждах Семирамиды и Ирины. Но я забегаю вперед. Пока что заглавные героини рождаются только из патриотической человечности Вольтера, а кроме того, из театра. Материя, из которой они созданы, это смесь гуманности и пристрастия публики к глубоким декольте.

Значительно более важной работой, чем «Заира», является «Семирамида». Она интереснее в философском и театральном отношении и почти без прикрас политична. Это и есть причина, почему она никогда не имела настоящего успеха и никогда бы не принесла драматургу славы.

В этой трагедии Вольтер до предела обостряет свои творческие приемы. Можно сказать, что «Семирамида» – «Родогунда» Вольтера. Но здесь я должен признать, что в технике Вольтер уступает другим классикам. Я покажу это на двух примерах. Одним может служить трюк с прерванной и позже возобновленной сценой. Другим пусть будет трактовка противоречия между частным и политическим мотивами.

Разрыв сцены – прием чисто французский. Он необходим из-за строгой однолинейности фабулы французской классицистической драмы при одновременной растянутости действия на пять актов. Пять актов, часто жаловался Вольтер, ужасно трудно заполнить, такие они длинные. У Корнеля и Расина это происходит так. Драматург прерывает сцену в любом произвольно выбранном месте и тем самым подогревает интерес к продолжению. Этот перерыв часто обставляется как сценическая условность. Он не оправдан потребностями драматического механизма. У Вольтера он “объясняется” странной нерешительностью противников довести борьбу до конца. Под каким-нибудь “психологическим”, “дипломатическим” или любым другим жалким предлогом дело откладывается в долгий ящик, ведь надо дотянуть до финала, удерживая любопытство публики.

Аналогичной слабостью страдает Вольтерово решение вопроса, почему тот или иной персонаж делает то, что он делает. Корнель с революционной холодностью приводит первичную мотивировку поведения героев из бытия и вторичную – из сознания, выводя вторичную непосредственно из первичной: таков мой политический интерес, откровенно заявляют его герои, и следовательно таковы мои чувства. Расин еще называет два мотива принятия решения персонажем – интерес и чувство, но сводит их в единое целое, как будто они равно важны. У Вольтера это противоречие совсем исчезает, расплываясь в новомодной чувствительности, опускается до слезливости и обесценивает все решения; ибо чего стоит решение, принятое в слезах? Приближается буржуазная эпоха с ее ужасными эстетическими последствиями.

(Придет время, когда Вольтер распознает опасность. Он станет использовать диссонанс между душевной интонацией и интересами дела для создания иронических эффектов, пытаясь таким образом избежать мелкобуржуазного привкуса. Я, со своей стороны, постараюсь показать, что это не совсем ему удалось. Склонность оставлять края размытыми останется главным недостатком всей драматургии Вольтера). Но, несмотря на все возможные и необходимые упреки, «Семирамида» – произведение огромной мощи. В ней еще раз сосредоточилось все лучшее, на что была способна французская сцена. Трагедия доходит до своих границ и взрывает их.

Лучшая сцена пьесы, достойная «Сида» – финал. Негодяй Ассур за кулисами поджидает в засаде сына Семирамиды. Предупрежденная Семирамида, чтобы спасти сына, следует за ним и попадает в засаду. Сын тоже предупрежден, он бросается за кулисы, чтобы убить негодяя. Убийство удается, он возвращается на сцену с окровавленным мечом в руке. За ним следует… кто? Ассур, которого он считает убитым. А за Ассуром – смертельно раненная мечом сына мать. Сын едва успевает попросить у матери прошения, а мать – простить сына. Другой находкой является призрак в Государственном совете. К нему я еще вернусь; сначала скажу, о чем вообще идет речь.

Семирамида – блестящая, умная и смелая царица Вавилона – много лет назад поручила упомянутому негодяю Ассуру умертвить своего супруга Нина и их общего сына Ниния. Ассур так же, как и Нин, происходит от бога, но по боковой линии, он – из орлеанской ветви. Убитый сын, однако же, выжил (о чем известно только касте жрецов-хранителей истины и зрителям), да и старый король никак не хочет успокоиться в могиле и ведет ужасающе помпезное существование в качестве привидения. И вот Ассур совершает попытку государственного переворота. В ходе невероятных перипетий сын чуть было не женится на матери, а в финале закалывает ее мечом. После чего он становится правителем Вавилона.

Убийство Нина, сказал я, произошло “много лет назад”. Сколько лет назад? Пьеса отвечает на этот вопрос неоднократно и многозначительно: более пятнадцати лет назад. Вычтем эти пятнадцать лет из даты 1732 и получим 1715 г. – год смерти Людовика XIV. Может, это совпадение? Но такие точные указания на время обнаруживаются и в других драмах Вольтера, это факт. С точки зрения искусства, это странность. Зачем нужны даты в метафорах?

В «Эдипе», поставленном в 1718 г., убитый Лай мертв “вот уже четыре года”. В «Мариамне», написанной в 1723 г. Ирод (регент) “вот уж пять примерно лет” является преемником убитого им царя Иудеи. Регент к тому времени правил восемь лет. В «Заире» (1732) Нерестану (читай: Людовику XV) ко времени заточения Лузиньяна в подземную тюрьму “едва исполнилось четыре года”. Людовику XV в момент смерти Людовика XIV было пять. Добросовестнее быть нельзя. Метафоры, какими являются драмы Вольтера, как и все драмы, аллегорически описывают события французской истории. Во всяком случае, они знают, о чем говорят. А впрочем, писатели любят припрятывать ключ к своим шифровкам; тому, кто найдет спрятанный ключ, он может многое открыть.

Теперь я признаюсь в одной ошибке, которую совершаю здесь не без умысла. «Семирамида» датируется отнюдь не 1732 г. Она написана в 1748 г. и вроде бы должна рассматриваться в другой главе. 1732 годом датируется «Эврифила». Но “Эврифила”, пьеса в общем-то, слабая, является ранним вариантом «Семирамиды». «Эврифила» и «Семирамида» настолько схожи в социальном и драматургическом плане, что поддаются пересказу как одна и та же пьеса. Некая королева, повествует пьеса, в заговоре с вождем фронды убила своего мужа-короля и, будучи опять свободной, собирается взять в мужья своего сына, которого она не узнает и считает одним из вождей патриотической партии. Она не желает выходить замуж за аристократа, участника антигосударственного заговора, разбойника и чистокровного принца. Высшая сила, предотвращающая брак матери с сыном, – это тень убитого супруга; однако призрак приказывает юноше отомстить за смерть отца, и тот – по ошибке – убивает мать. Как показывает эта ранняя версия «Семирамиды», время написания драм часто не совпадает со временем возникновения их замыслов. Поэты вынашивают их, пока они не созреют; ни одна драма не создается в один день. Фабула «Семирамиды» – в духе добрых старых фабул эпохи кардинала Флери. Вольтер воспользовался ею в 1748 г., поскольку в 1748 г. добрые старые фабулы неоткуда было взять. Конечно, такие временные сдвиги позже влекут за собой сдвиги интерпретации. Царица Семирамида, царствующая “ныне и безраздельно”, имеет право на аналогию с королем Людовиком XV: ныне правящий монарх тоже обладал безраздельной властью. Аналогия позволяет уточнить причину слабого сценического успеха: Людовик понял «Семирамиду». Он узнал себя в своей вавилонской кузине, и даже Помпадур не смогла всучить ему пьесу. Семирамида поступает и хорошо и дурно. Насколько можно, она удерживает классовое равновесие – “баланс”; однако это удается ей с трудом. Ее душу омрачает воспоминание об убийстве Нина. Людовик XV, говорит пьеса, плох тем, что он – не Людовик XIV. Кроме того, над ней тяготеет преступная связь с убийцей Нина Ассуром, в характере которого (поскольку регент давно уже не правит) преобладают черты государственного заговорщика; он подбивает на борьбу с троном “трусливую фракцию” “сословий” и лелеет планы захвата власти аристократией. Верховный жрец, отстаивающий интересы мертвого короля – это все еще Флери (хотя его уже нет на свете). Возвращаюсь к сцене с привидением. В ней происходит не что иное, как возвращение во Францию Короля-Солнце во плоти; ибо театральные подмостки – такое место, где у духов есть тела и где бродят мертвые. Эта сцена, как и вся драма, возникла из старого замысла поэта. Он изложен уже в «Рассуждении о трагедии…», которое написано, если не ошибаюсь, в 1730 г. и содержит полемику Вольтера с Шекспиром. Под влиянием необузданного собрата по перу Вольтеру приходят в голову два соображения, которые он реализует через два года в «Эврифиле», а затем окончательно воплощает в «Семирамиде». Он дерзнет ввести во французскую трагедию привидение. И он дерзнет поставить перед французами вопрос, как бы они повели себя, если бы сегодня между ними, шелестя мантией, прошел основатель государства, их легендарный король-герой. Крайняя эстетическая непристойность этого дерзкого шага вызвана крайним политическим возмущением автора. Отчаянная драматургическая смелость – результат крамольности его суждений. Итак, «Семирамида», на наш взгляд, достойна всяческих похвал и вполне может быть поставлена на сцене, если вами правит как раз такой король, который сам не знает, чего хочет.

Фабульная схема вольтеровской драмы типа “Флери” есть продолжение схемы “Регент”. Обе схемы строятся на том, что Людовик XV – король, но вместо него государством управляет некто другой. Драма типа “Флери” настолько талантливее, насколько Людовик стал взрослее, а его управляющий делами – привлекательнее.

По схеме “Регент” незаконный король-чужеземец (регент), умертвив законного короля местной династии, женится на его вдове; героиня символизирует изменницу-Францию. Благородное прошлое возвращается в образе опального министра. Наглый узурпатор получает по заслугам, а в финале ни с того, ни с сего возникает надежда на заброшенного принца… В схеме “Флери” дела обстоят не иначе, но не так скверно.

Августейшее дитя больше не должно где-то на задворках ждать своего совершеннолетия; принц наличествует в победоносном блеске рыцарственности, как Нерестан в «Заире» или (если представить себе его утопическое перемещение) Нин в «Семирамиде». Пока король набирает вес, регент его теряет. Он еще сватается к вдове-Франции, но уже не увлекает ее силой в свою гнусную постель; он блекнет, превращаясь из узурпатора в обычного интригана. К тому же мудрый советник возвращается, подобно Флери, из изгнания и под именем старого Одежана Шатийона воспитывает принца или получает повышение в должность тамплиера Ороэса.

Но самое главное: можно рассчитывать на предстоящее возвращение Короля-Солнце. Добрый старик, олицетворяющий доброе старое время, правда, и теперь еше заточен контрабсолютизмом в подземелье. Но поэт заставляет его снова восстать из мертвых. В роли Нина Людовик XIV изображает призрака; он сотрясает свое надгробье и является перед публикой, а жители Вавилона-на-Сене в благоговейном ужасе качают париками и говорят друг другу:

Тень Нина, говорят, здесь бродит по ночам.

Подземелье, где имеет свою резиденцию Король-Солнце, символизирует при Флери некое противоречие: хоть это и могила минувшей славы Франции, но одновременно и фундамент ее грядущей славы.

В роли Лузиньяна Людовик XIV может даже живым покинуть подземелье прошлого и еще раз появиться на свет современности. Людовик XIV, конечно, мертв. Но он уже не настолько мертв, как во времена регентства. И Вольтер лично может играть его на сцене и вкладывать ему в уста свои речи, обращенные к нации с горьким упреком.

Падение: «Магомет». Драмы эпохи Людовика XV
(1743–1757)

Трагедия «Магомет» вроде бы движется по привычной колее. Мы наблюдаем восстание крупного полководца, который ведет провинцию на столицу, намереваясь устранить королевскую династию и установить диктатуру высшей аристократии. Как обычно, речь идет о войне между королем и фрондой, и, как обычно, речь идет о судьбе дофина. Но дело кончается хуже, чем обычно.

«Магомет» был сыгран один раз для избранной публики в 1741 г. вне Парижа. В 1742 г. должна была состояться премьера, но представление было запрещено. Предлогом для запрета послужило, разумеется, то обстоятельство, что великий полководец, о коем повествует пьеса, является основателем религии. Говорить о «Магомете» – значит говорить о религии, и не в одном аспекте, но минимум в пяти.

Религия, если понять пьесу буквально, это ислам. Негодяй Магомет – враг христианства, и потому, уверяет автор, справедливо называется чудовищем. Но кардинал Флери отнюдь не понял пьесу буквально. Он хоть и лежал тогда уже на смертном одре, но сохранял ясный ум.

В «Магомете» вообще не идет речь ни о пророке, ни об изобретенной им вере. Но если бы и шла, пьесу все равно следовало бы запретить. Основатель религии есть основатель религии, и Откровение есть Откровение. Ворон ворону и кардинал мулле глаз не выклюет. Но «Магомет», разумеется, пьеса о христианстве и, разумеется, пьеса о политике. О продолжении политики христианскими средствами. Для власти нет ничего более предосудительного. Неудивительно, что регент пьесу запрещает. Убеждать, что Магомет – язычник, а город Мекка затерян в песках какой-то далекой пустыни значило бы, в самом деле, недооценивать цензуру.

То, что Вольтер говорит об отклонении от французского государственного католицизма, которое он осуждает в «Магомете», целиком и полностью совпадало с линией правительства. А не совпадало с линией правительства то, что он в принципе затронул вопрос о фрондирующем богословии и богословской фронде. Вероятно, Вольтер не чувствовал за собой никакой вины. Возможно, он твердо рассчитывал на успех у кардинала. Он столь мало принимал всерьез христианство, что отнесся к нему как ко всем прочим политическим лозунгам, и как раз это оттолкнуло кардинала. Совершив эту грубую ошибку, Вольтер грубо вмешался в тонкое дело кардинала. Не в религию, а в политику.

(Недостаток религиозной метафоры в том, что ее можно запретить, не приводя особенных резонов. До сего дня все драмы, где христианство названо по имени, остаются несыгранными. Христианство, чем бы оно ни было, это тема, которую театр обходит стороной).

Поношение религии не является целью «Магомета». Упрек адресуется фанатизму и обману просто как дурному поведению, как уродству в человеческих отношениях. Исследуется не роль безумия в благочестии. Исследуется роль безумия в истории.

Но все же вопрос о религии Вольтер не мог обойти, ибо многовековая борьба сословий против монархии велась, прежде всего, в форме религиозной распри. Шла атака фронды на трон Людовика XV, а выдавалось это за протесты против антиянсенистской буллы “Unigenitus”. Общественные силы находились в состоянии войны, а выглядело это как склоки ультрамонтанов, галликан и янсенистов. Вольтер выполнял просьбу Флери выступить против этих последних; и Флери не пришло в голову, что Вольтеру придет в голову сделать это в театре. Иезуиты вели отчаянную борьбу за суверенную корону, а ее уже больше не существовало. С этой фракцией католицизма Вольтер всегда находился в хороших или, по крайней мере, в терпимых отношениях.

Папа Бенедикт XIV не раз придет на помощь Людовику и Вольтеру. Он подарит Франции Святой год 1751, он смягчит “Unigenitus” компромиссной энцикликой и попытается найти умеренное решение вопроса об иезуитах. Уже в 1746 г. он позволит Вольтеру посвятить «Магомета» своей особе. Этим ручательством он обеспечит Вольтеру прием в Академию, во всем остальном усилия папы потерпят провал. Парламент останется неумолимо янсенистским. Помпадур будет упорствовать в своей антипатии к иезуитам. Людовик проявит прежнюю беспомощность. Церковную битву, как всякую классовую борьбу, не удалось снять с повестки дня.

Даже ручательство папы Бенедикта, что Вольтер – надежный монархист, было сформулировано косвенно: он, де, благочестивый христианин.

Вольтер, не веривший в Бога, был благочестивым христианином в том смысле, в каком понимали благочестие все заинтересованные стороны. Ибо государственная религия ничего не говорит о Боге. Она является знаковой системой, в пределах которой выражают свои взгляды общественные группы, и не содержит никакого символа веры, никакой формулы, к которой можно примыслить содержание. Такое христианство не есть исповедание Бога, это – исповедание короля. Философский атеист Вольтер политически вполне мог быть христианином.

Среди смехотворных ужасов, нагромоздившихся при смерти поэта в Париже, самым смехотворным был спор попов за право обращения поэта. Но сюда же относятся и увертки Вольтера, и его полусогласия на исповедь, которую он все-таки постоянно откладывал. За вопросом, причисляет ли он себя к прихожанам церкви, стоял вопрос, причисляет ли он себя к сторонникам абсолютизма. Он причислял. Для абсолютиста существуют аксиомы: неколебимые постулаты, опоры понимания мира. До тех пор пока Франции суждено было иметь короля, Вселенная должна была иметь Бога. Если мыслить политически, аналогия напрашивалась сама собой. Для Вольтера было точно так же невозможно подвергать сомнению институт католической церкви, как, например, считать, что в общем-то одаренный драматург Шекспир может быть равным Расину. Если бы Вольтер явно признался в неверии, он был бы тут же “вышвырнут на живодерню”, как его приятельница Адриенна Лекуврер. Он не желал этого.

На живодерне человека пожирают собаки, а того, кто после смерти оказался в собачьих желудках, по поверью, ждут крупные неприятности на Страшном суде: откуда прикажете ему восстать, когда вострубят архангельские трубы? Я, однако, полагаю, что не это соображение было главной заботой Вольтера. Он придавал значение тому, чтобы его труп – как при жизни его дух – избежал всякого отщепенства и был предан достойному погребению. И если он вместо этого в 1791 г. оказался в Пантеоне, а затем в 1814 г. все-таки на живодерне, то такова была его судьба, но не его цель. И там, и там он чувствовал себя не на месте.

Я попытаюсь, наконец, рассказывать по порядку. Пока что умирает не Вольтер, а кардинал, проклявший «Магомета»…

Кто правит Францией?

Ах да, король.

У Флери не было преемника. Но была некоторым образом преемница – маркиза де Помпадур, получившая в 1745 г. титул официальной любовницы. Она неплохо обслуживала короля.

О Людовике XV нам известно, что он был человеком полнокровным: так было принято характеризовать мужчин, выделяющих большое количество спермы. Как сосуд для принятия едва удержимого семени Людовика Помпадур совершенно не годилась. Эта любовь, которая не была страстью, зиждилась на родстве душ и совместной работе. Если любовь – это отношения, когда двоим не скучно друг с другом, то их любовь была великой.

Фактически Помпадур трудилась для Людовика на рабочем месте, которое сегодня называлось бы должностью премьер-министра. Сами министры – до чего докатилась Франция! – либо не играли никакой роли, либо просто были врагами монарха. Вся власть принадлежала королю и маркизе, и как было бы прекрасно видеть Вольтера третьим в этом союзе. Тот, кто питал бы такую иллюзию, желал бы Франции блестящего расцвета. Вольтер питал эту иллюзию и желал Франции блестящего расцвета. Можно быть гением и человеком слегка не от мира сего.

В этой ситуации положение Вольтера при дворе должно было определиться так или иначе. Если Вольтер мог стать великим поэтом Франции, значит, он стал бы им теперь. Если Вольтер не становился теперь поэтом Франции, значит, он не был им никогда. Либо он – пророк отечества, либо – враг государства. Либо он – Расин Людовика XV, либо подлежит изгнанию на вечные времена. Вот о чем шла речь с 1743 по 1750 г. Начало было небезнадежным.

Помпадур любила писателей, философов и банкиров, то есть те искусства, в которых есть некое содержание. Людовик предпочитал живописцев, садовников и архитекторов – искусства, в которых нет содержания. Он также не разделял пристрастия Помпадур к театру, да и как может тот, кто за все отвечает, ценить жанр, который ставит все под вопрос? Таким образом, Вольтер пользовался покровительством Помпадур. Существует постоянно наблюдаемое разделение труда между деспотом и его соправительницей: женщина претендует на право исполнять свои женские капризы и, кокетничая с оппозицией, поддерживает с ней контакт. В 1745 г. Помпадур заказала Вольтеру оперу «Храм славы», в которой Людовик был представлен ролью Траяна. Траян, как тогда еще помнили, был величайшим из императоров в лучшем из столетий. Следовательно, Вольтер получил повышение в должность придворного историографа. Еще в 1743 г. он был запрещен, а уже в 1745 г. назначен королевским летописцем. Если вас это удивляет, значит, вы не понимаете, в чем заключается мировая роль придворного поэта. В 1746 г. он добился придворной должности камергера, теперь он стал “дворянином короля”. В том же году он получает кресло в Академии и – более того – комнату в Версале. Не было ничего более дефицитного и желанного, чем комната в Версале. Это означало бесплатное питание и жилье, и в Версале имелась превосходная библиотека. Здесь он мог продержаться, здесь он мог спокойно встретить старость и исписать столько бумаги, сколько его душе было угодно. (Кстати, ему все еше выплачивали ренту, присужденную за «Эдипа», и он получал ее до конца дней). Что же не сработало?

Понятно, что противники Людовика, которые не посмели тронуть самого короля, нанесли удар по фавориту. Противники Людовика – это аристократия, судебное сословие и духовенство, это “ханжеская партия” королевы и буржуа-янсенисты, это глава адмиралтейства и военный министр; несмотря на взаимную ненависть, они были едины в своей ненависти к государству. Курьезным образом среди них замешался Фридрих Великий Прусский, который желал перевербовать Вольтера и потому сеял недовольство им, где только мог.

Но противники короля не имеют власти свергнуть поэта короля. Это сумел сделать только король.

Тем временем произошли две битвы и два поражения. Людовик в последний раз сражается с парламентом за абсолютную власть и проигрывает битву. Вольтер борется за ранг государственного поэта и мыслителя и, как кажется, проигрывает битву. Но оба раза это одно и то же сражение, и его дважды проигрывает Людовик. Поражение Вольтера следует из поражения Людовика. Расставание Вольтера со двором следует из расставания Людовика с абсолютизмом. Только победоносный король имеет силу терпеть рядом с собой приверженца по имени Вольтер.

Вольтер не бросает Людовика XV и не считает его бездарным. В «Эдипе» он показывает причину его невезения. Этой причиной является убийство Лая. Шанс усмирить сословия, как сумел это сделать Людовик XIV, был упущен регентом и больше не представится. Вольтер давно знал, чем это чревато для Франции и для него самого, и сказал об этом. Но как же он был ошарашен, когда потом все так и произошло.

Поворотным в карьере Вольтера был год 1747.

Со стороны это выглядит так. Вольтер отпускает шутки, которых не следовало бы отпускать, и в 1748 г. вынужден отправиться к королю Станиславу, то есть снова в полуизгнание, в далекую провинцию. Его старым пристанищем является Сире в Лотарингии, замок маркизы дю Шатле, точнее, маркиза дю Шатле, но Вольтер берет на себя расходы по содержанию обоих: и супруги маркиза, и его замка. С этого момента его карьера стремительно движется вниз. Поэт отечества становится изгнанником отечества.

Решение Вольтера отправиться в Берлин, в Пруссию (1750), несомненно, было ошибкой. Вольтер не имел в виду окончательного разрыва с Людовиком, но Людовик понял, что окончательно разрывает с Вольтером, и запретил ему въезд в столицу.

До сих пор я не упоминал о прежних ссылках Вольтера; это были вечные отъезды-приезды. На сей раз его выслали окончательно и бесповоротно. Вольтер увидит метрополию еше только один раз, когда вернется в Париж, чтобы там умереть.

Предпоследняя остановка на пути из столицы мира в ничто изгнания: 1755 год, республика Женева. Свободная Швейцария уже тогда весьма неприязненно относилась к иммигрантам-беженцам, но Вольтеру удалось найти под городом поместье на берегу Роны. Он купил его за большую цену и назвал “Les Delices”. (Что можно бы перевести как “Приют блаженства” или “Сад наслаждений”, но название содержит и другие смыслы).

Когда отношения между Вольтером и Людовиком XV стали невыносимыми, Помпадур писала поэту в одном из писем: “Судьба великих людей – клевета при жизни и восхищение после смерти, не так ли? Вспомните, что пришлось претерпеть Расину, Корнелю и прочим. И с Вами дело обстоит ничуть не хуже”. Это “прочим” звучит в высшей степени по-королевски. Но, судя по письму, в 1747 г. всем было ясно, что́ именно было поставлено на карту. На карту было поставлено существование Вольтера в литературе и при дворе (я остерегаюсь разделять эти две сферы). Вероятно, утешение было искренним. Самодержец может позволить себе многое; но он не может рисковать своим небольшим влиянием, продвигая нелюбимого поэта.

Что говорить, бывали изгнанники, которые жили хуже. Вольтер был предпринимателем, ростовщиком и обладателем миллионов в золотых монетах; у него хватило средств приобрести “Les Delices”, приобрести в пожизненное пользование маленькое княжество Ферме – конечную остановку на его пути вниз от национального поэта до эмигранта. И вообще, разве изгнание – это кара? А не подарок судьбы? Материальное благополучие и спокойный труд на лоне природы – многим художникам это кажется благословением. Насколько мучительной, насколько тяжелой была кара изгнания? Для Вольтера она была высшей мерой наказания.

В централизованных государствах художники стремятся в столицу. В деспотических централизованных государствах их тянет ко двору. Двор – это место, где рискуют головой; именно туда они и хотят попасть. Овидий хотел к Августу, Шостакович хотел к Сталину. Это звучит странно, но тому есть причины. Одна причина – это опасность закоснеть вдали от двора. Провинциала раздражает не то, что в своей оторванности от столицы он не получает никаких новостей; его угнетает собственное неумение отличать главное от второстепенного. Человек в столице пренебрегает той пеной, которая вздымается вокруг него. Провинциал боится что-нибудь пропустить. Самая худшая форма провинциальности – страх отстать от жизни, когда человек начинает прислушиваться к сплетням и толкам из города. Только находясь в центре, можно пренебрегать центром. Художник должен целиком и полностью презирать моду. Вот почему он должен обитать рядом с ней.

Другая причина делового порядка. При дворе художник достигает известности, особенно такой, которая ведет к гонорарам. Когда вы создадите себе имя при дворе, оно будет цениться повсюду. В наши дни работа двора по формированию общественного мнения выполняется средствами массовой информации.

Тот, кто принят при дворе или популярен благодаря СМИ, тот преуспевает, даже не прилагая больших усилий. Кто попадает в опалу при дворе, или тот, кого отвергают СМИ, не добьется успеха несмотря ни на какие усилия. Столь разумно объясняется парадокс придворного художника. Тиран может приказать перерезать ему глотку, и все-таки художник подставляет свою глотку, чтобы все увидели его в ложе рядом с королем.

Пять правителей (четыре француза и один немец) в разное время повелевали поэтом Вольтером, и лишь один Людовик XIV не сажал его в тюрьму и не высылал. Вероятно, потому, что в момент смерти Людовика XIV Вольтеру был всего двадцать один год. Похоже, Вольтеру была свойственна некоторая неуживчивость. Следует заметить, что причиной его неприятностей никогда не бывала написанная им трагедия. Обычно он страдал из-за эпиграммы или остроты, которую отпускал вечером и распространял утром. Там, где у него не было врагов, он спешил их нажить. Вольтер был тщеславен. Всем хочется думать, что Вольтер пал жертвой своего тщеславия.

Но тщеславие для француза – добродетель, а не порок. Он без стеснения выставляет напоказ свои достоинства, тем самым признавая за обществом право на злословие. Тот, кто позволяет восхищаться собой, позволяет и осуждать себя. Вольтер принимает правила игры двора. Выходить на первый план – это придворная обязанность. Хвастаться – не значит гордиться. Это не жест превосходства, а почти знак верноподданности. “Больше казаться, чем быть” – девиз эпохи барокко. Простота, прямота, непритязательность – удел буржуа и мелких дворян, то есть оппозиции. Если Вольтер прошляпил благосклонность двора, то виной тому его тщеславие, самое придворное из его качеств. Если тщеславие Вольтера и заслуживает порицания, то потому лишь, что и в этой добродетели он превзошел других придворных.

Тщеславие изгнало Вольтера из Парижа. Тщеславие влекло его в Париж. Для человека с таким характером пребывание в самых превосходных сельских поместьях и княжеских замках почти ничем не отличается от заточения в Бастилии.

Изгнание для Вольтера невыносимо, и вот он, не зная удержу, расписывает его преимущества. Начиная с середины 30-х годов, он бахвалится своим сотрудничеством с Шатле и прямо-таки до небес возносит счастье прозябать в глуши Сире. В «Альзире» Вольтер (под именем Заморе) говорит:

 
Что дать тебе могу? Лишь сердце. Им владей.
Ты в глушь со мной бежать согласна от людей?
Разумная Эмилия на это отвечает:
Мой дух с тобой общаться может и в глуши.
 

В «Семирамиде» Эмилия (под именем Альземы) повторяет это предложение Вольтеру (каковой мечется там под именем Ниния):

 
Пустынная земля – любви взаимной лоно
Заменит царский двор и славу Вавилона.
 

Видите, насколько сломлен этот поэт? Теперь я рискну предложить окончательный вариант перевода французского “Les Delices”, Мне кажется правильным самое скромное в своей двусмысленности значение: “Les Delices” означает “место, где можно жить”.

Париж, говорю я, это святыня Франции и место поклонения ее пилигримов, это Мекка французов. В «Магомете» так прямо и сказано. Пьеса без обиняков повествует о смертельной вражде между королевской властью и аристократией. Обе стороны, сохраняя честь мундира, демонстрируют крайнюю степень враждебности.

Король, который самодержавно царит в столице песков во имя “добродетели, природы и истины” – более чем монарх. Это шериф сената Мекки. Монархия представляется чем-то вроде народного государства, монарх – чем-то вроде первого консула, двор – чем-то вроде палаты сенаторов. Титул Наполеона “император республики”, оказывается, был отлично знаком французам. Людовик XIV выступает на этот раз не как привидение, но как идея – идея общественного дела.

Напротив, враг короля может отказаться от всех династических ужимок и отвратительных предлогов, какие в свое время стал бы приводить регент. Он наносит удар, ибо таково его желание, он не скрывает своих узурпаторских стремлений и часто гордится низменностью своих целей. Магомет, изгнанный из Мекки заговорщик, становится в провинции главарем банды разбойников и теперь желает захватить трон. Он разжигает “пламя партийного духа”, им движет “жажда почестей”. Он – идея отрицания. Он – фронда во всем ее великолепии и опасности, чудовище, монстр, беспощадный, блистательный, смертоносный.

Так и хочется сказать, что зло идет войной на добро.

Однако как театральные законы Буало, так и законы исторической действительности требуют, чтобы “гражданская война” не могла найти разрешения в открытом бою. Магометова армия кочевников и варваров сидит где-то далеко, в своих владениях, он не имеет ее под рукой. Сначала он ведет атаку дипломатическими средствами: предлагает “перемирие” – как раз такое, какое король и парламент снова и снова заключали в течение всего XVIII века, имея в виду нарушить его при первой возможности. Однако большинство придворной аристократии держит сторону короля против Магомета.

В этом патовом положении вводится новый способ борьбы: заказное убийство. Обе стороны решают устранить предводителя противника и готовят покушение. Гражданская война ведется в форме убийства и контрубийства во время переговоров на высшем уровне.

Как образец придворного натурализма «Магомет» – предостережение и пророчество, картина ужасов, которыми грозит власть победивших янсенистов. Как образец поэтической притчи “Магомет” показывает все ужасы партийных перегибов и морального беспредела. В государстве наблюдается падение нравов, в политической жизни утеряна всякая порядочность. Лесть и ханжество стали обычным стилем общения. Порок воспринимается как норма и правило. Убийство из-за угла, о котором идет речь, когда речь идет о «Магомете», надо понимать в двух смыслах.

Во-первых. Имеется в виду главная сцена пьесы – покушение в четвертом акте. У пророка есть двое молодых приверженцев: Сеид и Пальмира. Они любят друг друга, не зная, что состоят в кровном родстве. Дело в том, что они – брат и сестра, сын и дочь шерифа Мекки, которого им поручено убить. Этот омерзительный Магомет уже перед кровавым злодеянием отравил наемного убийцу Сеида медленно действующим ядом и собирается обесчестить Пальмиру, поклоняющуюся ему как богу. Итак, эти двое – заранее обреченные на смерть орудия преступления – исполнены веры в святое дело Магомета. Они убивают своего отца в великолепной сцене узнавания, где все и открывается: слишком близкое родство убийц между собой и жертвой, а также гнусность подстрекателя. Так “сеидизм” стал именем нарицательным. Оно означает преступление, совершенное фанатиком ложной веры из преклонения перед кумиром.

Во-вторых. Вводя мотив теракта в политический театр, Вольтер еще раз предвосхищает событие, которое произойдет через пятнадцать лет: покушение сумасшедшего Дамьена на Людовика XV. Тайные пружины этого покушения, как тайные пружины всякого покушения, так и остались невыясненными; ясно лишь, что Дамьен был за свободу, то есть за фронду. Вольтер давно понял, что раздор между короной и парламентом носит антагонистический характер и со временем обострится. Вот почему он выбирает тему идеологического террора, “фанатизма”. Контрабсолютизм заявляет о себе как религиозная война, как война кинжалов, как война средств информации и убийц. “Мадам, – сказал жене Людовик, счастливо избежав смертельного удара, – я убит”. Дальнейший ход истории показывает, что так оно и было. Он мог бы вычитать это уже в «Магомете», если бы не запретил пьесу.

(Для тех, кому доставляет удовольствие сопоставление дат и проведение аналогий, заметим, что в том же 1756 г. Людовик XV получил еще один удар в спину. В этом году было два покушения, их совершили Дамьен и Фридрих Великий. Фридрих, которому бросился в голову английский хмель, вдруг предательски разорвал союз и толкнул Францию в пропасть Семилетней войны).

«Магомет» – трагедия французского самодержавия. Вот почему я считаю эту драму ключевой для эпохи Людовика XV. За два года до обнадеживающего начала его правления она рассказывает о его безнадежном финале. Прогноз Вольтера предельно пессимистичен. В трагедии «Семирамида» фронда не уничтожена, она продолжает действовать, но победу – хотя бы на сцене – еще одерживает идея короля. Трагедия «Магомет» уже выводит в качестве заглавного героя злодея, и в ней одерживает победу фронда. Государство и доверие преданы. Заключительные стихи вольтеровских драм всегда важны. «Мир, – гласит заключительная фраза “Магомета”, – принадлежит тиранам».

Трагедия отчаяния – последняя ступень высокой трагедии классицизма. Во всех следующих драмах Вольтер стремится соотнести привычные с юности сюжетные схемы с реалиями деградации общества; эти пьесы обнаружат своеобразный сплав неуверенности и усталости, но перестанут быть классическими трагедиями. Вольтер станет очаровательнее, но не станет лучше. Его шедевры были написаны в то время, когда Людовик XV обладал максимальной полнотой политических возможностей, когда Франция переживала свой звездный час. Две трагедии Вольтера, без которых не может обойтись даже самая убогая театральная культура, – это «Семирамида» и «Магомет». Страна, не имеющая их в репертуаре, не имеет репертуара.

Бессилие: «Танкред». Драмы периода Transition
(1758–1774)

В Ферне Вольтер проводит остаток своей жизни продолжительностью в 20 лет. Ферне – собирательное название для четырех замков и трех ландшафтов, куда входят имения Ферне и Турне; но Вольтеру также принадлежат и “Les Delices”, и городской особняк в Лозанне, столице кантона Ваадт. Здесь он может быть мудрым, добрым и отважным, ибо купается в деньгах и как суверен правит своими владениями. Дешевле такие добродетели не обходятся. Ферне прославился как образцовая резиденция писателя благодаря тому, что эти именьица располагались частично на французской, а частично на швейцарской государственной территории. Граница проходила прямо через дом писателя. Ему удалось превратить свое главное наказание – эмиграцию – в домашний арест. Ему не нужно было собирать чемоданы, если снова приходилось бежать из капризной монархии в самую нетерпимую из республик, или из республики – в монархию. Казалось бы, его старость обеспечена. Едва обосновавшись в Ферне, он в 1758 г. пишет трагедию «Танкред», непревзойденную в своей беспомощности, и философскую повесть «Кандид», непревзойденную в своей трагичности.

Он страдал. Страдал из-за своей удаленности от столицы Франции и из-за полной безрезультатности политических усилий, которая составляла сущность периода Transition.

Слово Transition – термин из истории художественного ткачества. Оно обозначает тот момент, когда стиль Людовика XV начинает уступать стилю Людовика XVI. Обычно это определение применяют к креслам или письменным столам, но что мешает нам представить тех, кто сидел на этих креслах за этими столами? Transition – это период в состоянии общества, когда буржуазия перестает связывать с монархией надежды на получение преимуществ и окончательно переходит на сторону фронды. В этот период придворная мебель выходит из моды, и становится ясно, кто именно теперь настроен против короля: все.

Даже дворцовая мебель становится непридворной.

Людовик XV правит без удовольствия и без будущего. Он еше продолжает обороняться от сословий, но кривая успеха идет вниз, и зигзаги катастроф все чаше следуют друг за другом.

Мировая война развивается не в пользу Франции. В 1763 г. Франция уступает Англии Канаду, а война с Пруссией оказывается самым дорогостоящим слабительным всех времен. Невыигранная война, возможно, только внешняя причина деградации, но в условиях финансового краха классовая борьба принимает дурной оборот.

Абсолютистская верхушка рассыпается. Она всегда была маленькой, а именно: состояла из короля, Помпадур и премьер-министра. В 1764 г. умирает Помпадур. В 1768 г. премьер переходит на сторону парламента, и в 1770 г. его приходится отправить в отставку. В 1771 г. еше удается провести парламентскую реформу и последнее удачное сражение. Но и Людовик стар. И в 1774 г. он тоже умирает.

Фронда как партия отрицания проявляет завидное единодушие. Парламент становится рупором дворянства, не желающего платить налогов. Открыто выдвигаются требования восстановления ленных прав и созыва Генеральных штатов. Все это понимается как свобода. Разумеется, не Вольтером.

О политике, констатирует он, не стоит больше и думать. Вместо партий кругом кишмя-кишит неописуемое месиво пристрастий, вместо партийных интересов – недовольство и брожение умов. Вольтер не предполагал, что из этого брожения позже возникнет буржуазная революция. Он понимал все ее предвестия как проявления дурного воспитания сословий. Один раз у него было свидание с революцией в лице Руссо, которого он тшетно пытался очаровать мягкостью и непринужденностью обращения. Руссо терпеть не мог мягкости и не-принуждености. Во всех вопросах, где революция следовала идеям Руссо, она вряд ли заслужила бы одобрение Вольтера. Руссо, например, выступил как враг театра – королевского искусства. Но политический драматург (а разве есть драматург, который не был бы по преимуществу политическим драматургом?) чувствует себя очень скверно, когда ему больше не приходится размышлять о политике.

Поэт Вольтер пытается переключиться на другие дела. Он бросается в бой с христианством, с которым в свои лучшие времена он расправлялся шутками, которое истолковал в «Магомете» как форму социальной войны и которое впредь станет главной мишенью его неукротимого разума. Однако борьба просветительства с суеверием – отступление из мира реальности в царство духов. Это эрзац политики и по сравнению с ней – идиллия.

Как сеньор Ферне поэт посвящает себя полезной деятельности. Он осушает болота и открывает мастерскую для высланных из Женевы часовщиков (разумеется, прибыльную – часы Вольтера всегда шли хорошо). Он вдруг страстно увлекается этикой – верный признак человека, который считает общественную ситуацию безнадежной. В наши дни, в конце XX в., когда точно так же о политике не стоит больше и думать, многие люди вполне последовательно полагают, что Калас – имя одной-единственной вольтеровской сценической роли.

Итак, Вольтер сумел так или иначе отдать дань истине и добру. А что же красота?

Вольтер был по преимуществу драматургом и сам считал себя таковым. Впрочем, он был также философом, или вербальным типом. Не было такого вопроса, по которому он не смог бы высказаться, и вряд ли был такой, по которому он не высказался. Но ничто не могло отвлечь его от драматургии – истинного смысла его существования.

Материалом Вольтера была память о Людовике XIV. Это была точка отсчета, эталон оценки текущих событий. Каждый раз результат сопоставления сказывался на его биографии и его драматургии. Если реальность не позволяла провести это сопоставлению, материал ускользал от него, и Вольтер был вынужден искать новый материал, круто ломать биографию и писать новую драму.

Высшим вопросом искусства является вопрос о высших ценностях в политике. Речь никогда не идет о высшем благе, речь всегда идет о его достижении. Драма ставит этот вопрос весьма прямолинейно – как вопрос об управлении страной. Греческая драма спрашивает, как управлять Афинами, шекспировская драма спрашивает, как управлять Англией, немецкий классицизм спрашивает, как управлять немецкими землями. Вольтер спрашивает, как управлять Францией. Но Франция неуправляема.

В отчаянии автор отказывается писать о том, как управлять Францией. О чем же он, бедный, пишет? О себе. В группе героев, на которых можно делатъ ставку, Вольтер теряет сначала юных дофинчиков. символизирующих несовершеннолетнего Людовика XV, затем раздвоенных, колеблюшихся королей и королев, символизирующих Людовика совершеннолетнего. В качестве носителя надежды тем более остается только автор.

Самым ранним самовоплощением такого рода был уже индеец Заморе. Трагедия «Альзира» (1736) размышляет о том, что случится, когда дряхлый Флери умрет и Людовик XV будет предоставлен самому себе. Вольтер готов взять дело в свои руки. Заморе принимает христианство и становится королем. Впервые появляется этот странный тип героя: бесклассовый сын нации, чье предназначение – спасти нацию. (“Бог и народ ему венец и трон сулили”). Вольтер с перьями на голове. И для Ниния, сына Нина, нецарская маска, которую он носит, важнее царской крови, которая в нем течет. То, за что его принимают, важнее, чем его истинная суть. Ниний (в «Семирамиде», 1746) – это вавилонский Вольтер, “маленький человек”, который благодаря заслугам занимает свое место во главе столицы Вавилона.

Формула этого героя: приходит чужеземец без роду и племени. И делает то, что необходимо сделать, и берет в свои руки власть, и занимает трон, куда его возносят любовь и восторг… чей? К сожалению, я должен это признать: читателей. Самый последний оставшийся на земле наместник Короля-Солнце, согласно новой идее, это переодетый, не удостоенный почестей, даже невменяемый Вольтер, тот самый стихотворец. Что это – сны наяву? Да, это сны наяву. Когда мир обнаруживает свою несостоятельность, поэту остается греза. В мире грез, снов наяву, часто бушует прекрасная, одновременно богатая и первобытная фантазия и заразительная дерзость жажды обладания; именно в величайших поэтических замыслах мы находим сны наяву. Но поэт, который забывает, что он только грезит наяву, что речь идет о недостижимом, выставляет себя на посмешище.

Трагедия «Танкред» – это сон наяву. Содержание сна: Вольтер выигрывает Семилетнюю войну.

Я правильно расскажу сюжет, если расскажу его следующим образом. Изгнанный Вольтер – тайный любимец французского народа; в высших сферах он – неузнанный странник, возвращающийся из Швейцарии в Париж. Одержав победу в поединке, он спасает Людовика XV, старого увальня и благородного простофилю, от предводителя высшей аристократии, который собирается захватить власть. В финале герой выступает против внешнего врага и убивает Фридриха Великого.

Пьеса не станет более правдоподобной, если расшифровать имена персонажей. Танкред – это Вольтер, Агир – Людовик, Орбассан – главный фрондер. Женоненавистник мавр Саламир – король Пруссии (а император Византии символизирует русского царя). Интрига вертится вокруг Аменаиды – дочери Франции, чьей благосклонности все домогаются. Недоразумение с письмом без адреса так глупо и притянуто за уши, что при всей любви к драматургическим условностям искусственно заверченная фабула не вызывает интереса.

Помимо нелепости содержания, нелепо и то, что Вольтер забрел в такую область, куда его дисциплинированная душа не имела никакого доступа, но о которой грезят все дети: в романтический мир старинных рыцарей. Действие происходит в Сиракузах, во “дворце республики”. В этом есть социальный смысл. Король – еше только рыцарь среди рыцарей, которые совместно управляют аристократической республикой. Но эстетически благочестивые и полные суеверий рыцари еше менее уместны в классицистической трагедии, чем индейцы «Альзиры», номады «Магомета» или античные герои, которые хотя бы придают пьесе живописность. Разве может год 1003 стать годом 1749, разве могут Сиракузы стать Парижем?

«Танкред» смехотворен и вызывает неловкость как продукт мысли и как произведение искусства. Он имел большой успех благодаря тому, что в моду вошла слезливость. Вольтер никогда не чуждался чувствительных эффектов: тут он был совершенно не согласен с Корнелем. Корнель казался ему слишком непреклонным в своем политическом материализме. Богом Вольтера был Расин, и похвала Гегеля, писавшего, что Вольтеровы слезы отвечают законам искусства и что это сценические слезы, источаемые публикой, не всегда заслужена поэтом. Иногда это просто обычные слезы, просто буржуазные слезы, просто соль в водянистом растворе.

В «Танкреде» он доходит до того, что заставляет плакать рыцарей в доспехах, а это уж слишком. Плакать на сцене ни к чему. Если уж приходится лить слезы, то пусть они льются в зале. К чему вообще слезы в трагедии? Но тот, кого оплакивают в «Танкреде», – сам поэт, умирающий спаситель отечества Вольтер. Вот до чего докатился сеньор Ферне.

Как я говорил, две причины вызвали затухание абсолютизма в период Transition: неудачный ход войны и распад правящей верхушки. В своей грезе «Танкред» Вольтер устраняет эти причины. Но прежде чем выиграть войну в «Танкреде», он еше выиграл гражданскую войну в «Китайском сироте». Сначала победил врага внутреннего, а потом внешнего. Логично и последовательно. Название «Китайский сирота» мало что говорит читателю. Здесь Вольтер видит сон наяву, как он становится королем Франции и уговаривает фронду пойти на компромисс.

«Китайский сирота» (1755) – первая драма Вольтера, написанная в эмиграции. Он хотел поставить ее в “Les Delices”. Его новая страна-покровительница Женева, этот “протестантский Рим”, сразу же дала понять, чего стоит свобода эмигранта. Консистория, самое жуткое наследие Кальвина – запретила сценическое воплощение сна, в котором Вольтер в скромной роли не более и не менее как Чингисхана собирается завоевать Францию и преобразовать ее в царство гуманности и терпимости. (В том же году пьесу сыграли в Париже, откуда он эмигрировал).

Итак, речь идет о конфликте между чувствительно-остроумным скифом Чингисханом и пекинскими мандаринами. Все монгольское в этой Монголии Вольтеру глубоко безразлично. Чужеземцы со времен «Семирамиды» означают не-дворян: имеется в виду, что буржуазный класс – это другая нация; позже станут утверждать, что буржуазный класс и есть нация. Дворец аристократического семейства находится в городе Камбалу “под Пекином”, то бишь, в Версале под Парижем, эти люди живут не в королевском, а в своем собственном дворце. Они заправляют делами в империи. Китайский император пока существует, но в неразберихе гражданской войны он куда-то запропастился. Речь идет об одной супружеской паре. Мандарин Цамти – приверженец феодальной монархии. Его более отважная жена Идаме настаивает на диктатуре аристократии. Ни тот, ни другая не готовы к сотрудничеству с поэтом-императором.

В этом странном произведении Идаме является главным персонажем, ее роль наиболее эффектна. Идаме романтична и высокомерна, красива и жестока, умна и, конечно, упряма, коварна и способна на предательство. Она считает себя избранницей богов и одновременно обреченной на смерть. Эта дама в стиле барокко обладает всеми дарованиями и подвержена всем порокам фронды. Идаме – китайская сестра мавра Магомета. А Цамти – идиот.

Сын степей Чингис, предводитель конницы, человек доброй души, с философским складом ума, не в силах внушить этим аристократам ни малейшего понятия о государственных интересах. Ни один правитель в мире не проявлял столь сильного нежелания стать тираном, как Вольтер-хан. Он всячески стремится добиться взаимопонимания. Но наталкивается на тупое упрямство, коварство и измену. Тут у него лопается терпение, он их убивает, всех мандаринов подряд вместе с чадами, домочадцами и сиротами. Аристократия неисправима. Гильотина неизбежна. И затем следует самый поразительный из всех финалов. Чингнс ни с того, ни с сего снова прощает мандаринов, а на вопрос, что заставило его сменить гнев на милость, отвечает этим висельникам: Vos vertu! Ваша добродетель! Такое объяснение – чистая издевка и звучит явно комически, но: “Я не мог сочинить никакого другого финала, кроме этого”, – пишет Вольтер. Я полагаю, что из всех возможных комментариев правильным будет такой: Вольтер не хотел гильотины, даже если она и была неизбежна. Вам хотелось прежде услышать историю самого “сироты”? Я бы охотно поведал ее вам, но она не поддается пересказу. Между короной и фрондой уже невозможно взаимопонимание, это верно, но если публика уже не понимает, о чем идет спор между партиями, это не возвышает пьесу. Сюжет «Китайского сироты» – диалог двух невменяемых упрямцев, Идаме и драматурга Вольтера, прерываемый путаницей событий.

Завязкой пьесы служит qui pro quo: случай подмены детей. Сын неизвестно где блуждающего императора и сын Идаме и Цамти были подменены один другим, чтобы охранить императорского сына. Из этой завязки с фальшивым и настоящим принцами любой драмодел извлек бы множество интриг, чтобы заполнить пять актов. Вольтер забывает о ней после нескольких первых сцен. Нельзя даже сказать, кто из детей затем является заглавным сиротой. Даже число сирот неясно и меняется по ходу пьесы.

Похоже, что между Вольтером и фрондой идет спор о том, должен ли преемник короля происходить из царского дома или из фрондирующей линии. Но, строго говоря, это различие несущественно; вот почему высоко-рожденные сироты неразличимы. Оба они – излишнее потомство, как один, так и другой. Имеются двое детей Китая, потому что у Франции больше не будет сына. Драмы предреволюционного периода – это драмы переселенца. По сравнению с монотонным благополучием изгнания рискованная должность придворного поэта, на которой Вольтер стойко держался во времена регента, кардинала и маркизы, делала жизнь содержательной и интересной. Даже если шел бой, в нем стоило участвовать. Невыносимость фернейской идиллии была в том, что идиллия длилась. Положение полузапрета – но это выяснилось лишь позже – оказалось самым счастливым для поэта. Лучше быть активным и гонимым, чем бездеятельным в безопасности.

В Ферне Вольтер затосковал по-настояшему. “Вольтер, – пишет Фридрих Энгельс, – был почти фанатически убежден, что человечество, по крайней мере, в настоящий момент, в общем и целом движется в сторону прогресса, и достаточно часто приносил ему величайшие личные жертвы”. Он пишет это в «Фейербахе», и лучше бы он этого не писал. У классиков марксизма были свои причины пройти мимо Вольтера и не упомянуть его нигде, кроме как в этой ранней работе. С тех пор, как Вольтер начал сочинять, и до конца жизни он “был убежден”, что человечество движется задом наперед, и только в Ферне он расстался с надеждой, что этому можно как-то воспрепятствовать.

Абсолютизм погибал, надвигалась революция. Радовался ли Вольтер ее приближению? Чем ближе надвигалась революция, тем сильнее охватывала Вольтера тоска. В его представлении существовала картина оптимально организованного мира, а поэт видел его крушение. Наглость буржуазии он считал не меньшим пороком, чем наглость дворянства; нельзя забывать, что в течение всего XVIII в. эти классы выступали как союзники против королевской власти. Вольтер ничего не ожидал от будущего. Революция не имеет на него прав. Когда бы Вольтер ни заглядывал вперед, он видел распад.

Драмы предреволюционного периода соответствовали духу своей низменной эпохи, а следовательно, были не на высоте жанра. Драма – жанр, расцветающий в эпохи равновесия, а не деградации. Какие пьесы Вольтера ныне считаются лучшими? Лучшие пьесы этого закатного периода – те, которые он не написал. Нам эти ненаписанные пьесы известны как философские повести. Повесть – драма пессимиста.

Герой повестей – тоже Вольтер. Повесть – тоже сны наяву. Надо бы сказать точнее, дневные кошмары – вот что они такое.

Все их сюжеты имеют одну схему: Вольтер в разных образах и разными способами испытывает мир и находит его непригодным для обитания. Эти образы отличаются друг от друга в зависимости от персонажей, в которые перевоплощается поэт в своих фантазиях; так он проводит серию опытов. Возможные варианты отношения к миру один за другим оказываются неприемлемыми и отметаются.

В этом эксперименте с середины сороковых годов мы встречаем разных Вольтеров: Скарментадо – любознательный путешественник; Задиг – политический мыслитель, пытающийся обуздать свое благородство с помощью скепсиса; Микромегас – ученый, великан из космоса. Позже, вплоть до смерти Людовика XV, поэт представит себя Гуроном, отважным сыном природы, носителем естественного права, естественного чувства, и натурфилософом – тем самым, которого Франция защищает на поле битвы (здесь, как и в «Танкреде», Вольтер выигрывает Семилетнюю войну), и Амазаном, мифическим героем-пастухом.

Но самой мрачной из этих мрачных повестей является «Кандид». Ее герой – дурачок, которому немецкий профессор внушил, что все к лучшему в нашем лучшем из миров. Этот неподражаемый персонаж свидетельствует о крушении самого глубокого свойства натуры Вольтера – его верности убеждениям. Вольтер наблюдает мир, и плодом наблюдений является разочарование. «Кандид» – от начала и до конца трагедия Вольтера. Он был пессимистом, но как же ему хотелось быть оптимистом!

Вольтер – а как же иначе? – размышляет о своей судьбе. Почему он, величайший сын Франции, отвергнут Францией? Почему он должен бороться за то, что достается даром любому слабоумному? Почему его страна предпочитает скорей погибнуть, чем позволить ему образумить нацию? Может, он сам сделал что-то не так? Он просчитывает все варианты и приводит доказательства, что ему, куда ни кинь, в любом случае пришлось бы худо – если он упорно желал оставаться честным человеком.

Действительно, дело не в нем. Действительно, мир неисправим. Беспредельная печаль таится в этом отречении от надежды, к которому приводят Кандида ужасы реальности, в этом жутком “Возделывай свой сад”. Вольтер напишет это в то время, когда навсегда обоснуется в Ферне.

Я должен был здесь говорить о драме: не так уж редко повести говорят о тогдашнем состоянии драматургии. В «Принцессе Вавилонской» сказано: “Тщеславие и суетность защищали художников, возвращавших времена варварства, и то же тщеславие преследовало истинные таланты, вынуждая их покидать отечество: осы изгоняли пчел”. В «Кандиде» находим такой диалог.

– Сколько театральных пьес есть у вас во Франции, сударь? – обратился Кандид к аббату.

– Пятьдесят-шестьдесят тысяч, – ответил аббат.

– Это много! – воскликнул Кандид. – А сколько из них хороших?

– Пятнадцать-шестнадцать, – был ответ.

– Это очень много, – сказал Кандид.

Цифры свидетельствуют об искренней скромности Вольтера. Он сам сочинил двадцать восемь пьес.

Человечество, говорят повести Вольтера, это ад для людей. Ад значит хаос, а хаос глуп. Нечто в высшей степени неразумное не может служить предметом драмы, хаос не годится для сцены. Ад – тема эпоса. В отличие от лирических грез наяву, которые не слишком удались автору и местами даже грешат сентиментальностью, кошмары наяву мастерски удаются в прозе.

Поэт, погибая, делает хорошую мину при проигранной игре, он описывает свои кошмары с великолепным чувством дистанции. Он столь изощрен в обращении с ужасами жизни, что люди бесчувственные считают эти повести смешными юморесками, и “для забавы варвар их прочтет”. Вряд ли возможно положить предел низменности современных суждений о литературе. В наши дни обожают тех, кто вопит о своем горе. Горе Вольтера никто не принял всерьез, потому что он не опускался до рыданий и воплей.

Смерть в Париже: «Ирина». Драмы эпохи Людовика XVI
(1775–1778)

Когда Вольтер в возрасте восьмидесяти лет снова увидел Париж, Париж его убил. Сколько аргументов привел себе Вольтер, чтобы отправиться в столицу, столько у него оказалось причин, чтобы там умереть; с какой стороны ни посмотреть, эта поездка была самоубийством.

Он умер из-за своего тщеславия, которое побудило его принять визиты множества своих почитателей, и из-за честолюбия почитателей, которые являлись тысячами, дабы преподнести ему свой комплиментик и вколотить свой гвоздик в гроб обожаемого кумира; эта банда растерзала его своими когтистыми лапами. (Ну да, у него побывали Франклин и Дидро. Но они могли бы с тем же успехом ненадолго заехать к коллеге в Ферне или обменяться с ним письмами). Он умер из-за толстой мадам Дени, которая потащила его в это путешествие и помешала вовремя вернуться назад. Еще бы, пока дядюшка подыхал где-то в каморке, она могла представлять его в гостиной.

Он умер из-за Академии. Он не только присутствовал на торжественном заседании в свою честь (одного этого достаточно, чтобы свалить быка); он взялся совершить подвиг, непосильный и Гераклу, а именно: заставить Академию работать. (Впрочем, академики не возражали, они видели, что старому дураку не протянуть и месяца).

Он умер из-за того, что чуть было не поддался на уговоры церкви принять последнее причастие. Уже будучи при смерти, он тратил себя на это дело, которое в Ферне вообще бы не возникло. Он искал тактику поведения, хитрил и притворялся, а эти занятия истощают силы.

Мало сказать, что Париж был для него опасной зоной. Для него это был чертов остров на Сене. На взгляд со стороны, авантюра с поездкой в Париж не имела смысла. На него дождем сыпались награды и похвалы, имелся лавровый венок, установленный в театре бюст, был шум, вызовы на сцену, бурные овации: одобрение черни, а чернь на него не скупится. Те, кто говорит, что нация бросилась к ногам своего гения, несут чепуху. Ничего не случилось. Была устроена рекламная кампания, оглушительная и тотчас забытая… Но все это кажется менее бессмысленным, если смотреть изнутри, воспринимать сердцем поэта.

Вольтер сходил со сцены как писатель, который сознательно подводит итог своей жизни. Пусть раздвоенность его жизни разрешится катастрофой, – только бы не длить прозябание, не ждать, что все как-то уладится или не уладится само собой. Главная задача драматурга – после пятого акта опустить занавес. Драматург – это тот, кто умеет привести сюжет к финалу. Я хочу сказать, что Вольтер закончил свою жизнь по законам жанра.

Я не собираюсь писать книгу “Смерть Вольтера и три его невероятных погребения”, где мог бы изобразить, как вся низость рода человеческого способна проявиться в минимальное время на минимальном пространстве. Я хочу рассказать об «Ирине», пьесе, из-за которой он умер.

Больной старик ходил на репетиции. Больной старик вносил в текст изменения для режиссера и артистов. Больной старик вмешивался в распределение ролей (были три государственные актрисы, претендовавшие на заглавную роль). Больной старик узнал после премьеры, что театр за его спиной, хотя и с позволения толстой мадам Дени, внес изменения в текст, а да будет вам известно, что изменение текста – это акт преступного насилия над личностью. Больной старик встал с постели и приехал на представление своей драмы, и досмотрел ее до конца. Понимаете ли вы, что каждый из этих шагов мог бы свести в гроб здорового молодого автора?

Подталкивая своего поэта к могиле, Париж не уделил ни минуты внимания той пьесе, которую Вольтер привез с собой. На премьере «Ирина» была воспринята как образчик устаревшего театрального мышления – публика зевала. Знаменитая овация была устроена только в тот вечер, когда на спектакле присутствовал Вольтер. Автор был встречен таким громом аплодисментов и таким восторженным топотом публики, что никто не расслышал ни слова из пьесы; и это продолжается по сей день. За шумом аплодисментов мы так и не расслышали пьесу. Всем кажется, что событием 1778 г. был шум вокруг «Ирины», а не «Ирина».

Давайте же, наконец, послушаем.

Эта византийская императрица предстает перед нами при поднятии занавеса в первом акте как пленница в собственном дворце. Там она и останется и там окончит свои дни. Ирина (как до нее Семирамида и ее предшественницы Эврифила и Меропа) освободилась от своего царственного супруга и своего сына и узурпировала самодержавную власть, это было давно и почти позабыто; ни убитый ею супруг, ни сын больше не появятся. Между тем сама Ирина власть потеряла. Скифский генерал Нисефор временно олицетворяет абсолютный порядок. Он появится на сцене один-единственный раз, чтобы тут же быть убитым; это сильное драматургическое средство показывает, что исторические позиции абсолютизма утеряны безвозвратно. Спор за страну ведут только группы фронды. Эти группы представлены сыном греческого короля царевичем Алексисом, которого Ирина сама призвала на помощь во время одного из путчей против Нисефора и от которого теперь не может избавиться; затем отцом Ирины – папой Леонсом и еще каким-то гулом – шумом партий за сценой (ибо поздние драмы Вольтера имеют ту особенность, что в них больше суеты происходит за кулисами, чем на сцене). Итак, аристократия, церковь, а также двор и город попеременно вцепляются друг другу в глотку. Ирина может внести в дело борьбы за власть только фирменный знак – свое королевское имя. Она переоценивает его политический вес и пытается путем интриг вернуть себе власть. Но никто не обращает на нее внимания. Сражение просто идет над ней. Нити интриг, которые она плетет, разлетаются по ветру, не образуя сети. Она понимает, что ее собственное дурное правление привело государство к гибели. Она проклинает свою жизнь и убивает себя. Ирина, разумеется, – Людовик XV. В убитом старом короле все еще можно узнать воспоминание о Людовике XIV. Он присутствует в экспозиции, но ничего не демонстрирует, в пьесе его больше нет. Ни одно надгробие больше не шевелится, ни одно привидение не возвращается с того света, чтобы спасти Францию. Преступное убийство короля списывается за давностью лет, да и сам король запропастился в далеком прошлом… Государство лишилось и основателя, и преемника власти. Ирина – это Семирамида без Ниния. Ее наследник по плоти, принц, на самом деле мертв, а ее духовный наследник, благородный варвар, поспешивший из русских степей, чтобы осуществить высокую идею самодержавия, тут же погибает от руки убийцы. Мы уже поняли, что в этой фигуре стойкого скифского генерала, а значит, и Ниния, и Чингиса (только Танкред не забрался восточнее Византии) всегда воплощен сам поэт. Вольтер входит и выходит в одной сцене – сцене убийства. Это появление, как я говорил, дает понять, что и он потерял охоту спасать человечество… Высшая цель, к которой стоит стремиться во времена фронды, то есть смуты и безответственности, это обретение покоя. Любой ценой. Свое содействие предлагает Ирине папа Леонс, скользкий льстец и опытный интриган, колеблющийся между фрондой и государством и в конечном счете совершенно бесполезный, и фрондер Алексис (слепок с Гермогида и Ассура), человек феодальной партии. Алексис не претендует на трон, если не будет доказано его происхождение из высшего аристократического рода, он не знает, что ему делать с троном, а потому разрушает его. Историческая вина Ирины в том, что она связала свои интересы с партией Алексиса. Сюжет «Ирины» можно изложить в двух словах: героиня выбирает себе в помощники своего заклятого врага. Материал трагедии, заявил Вольтер во всеуслышание, совершенно нов и для этого жанра оригинален. Он утверждал (а вслед за ним все еше утверждают другие), что пять актов пьесы повествуют о раскаянии мужеубийцы. В этом утверждении нет ни одного слова правды. Давайте сразу отбросим “пять актов, полные раскаяния”: в течение четырех актов, пока Ирина имеет хотя бы малейший шанс на успех, она энергично творит свои постыдные дела. Давайте отбросим самообвинения в разных мужеубийствах как попытки оправдать второстепенную роль. На самом деле речь идет не о мужеубийстве, но о цареубийстве, и на самом деле то, что разыгрывается в душе героини, – отнюдь не угрызения совести, вызванные нравственными промахами, а терзания, возникающие из-за политических ошибок. Ирина гневается, что все идет не так, как надо, и у нее ничего не получается. Верно лишь то, что в предпоследней сцене Ирина произносит большой монолог. Решившись на самоубийство, она переосмысляет свои деяния.

В частности, она переосмысляет союз с этим низким предателем Алексисом. Она размышляет, умно ли было с ее стороны допустить убийство Нисефора: нет, не умно, хотя Нисефор тоже виноват в своей безвременной кончине. Она размышляет, можно ли было осуществить примирение Алексиса с церковью: ничего бы из этого не получилось, хотя церковь тоже не должна во все вмешиваться. Ирина взывает к своему “долгу, природе, чести”, чтобы найти в себе силы для разрыва с Алексисом, она вопрошает Бога, зачем он ниспослал ей эту политическую любовь, за которую Он же ее справедливо карает, хотя карает слишком жестоко. Но союз с предателем остается фактом, и никакими рассуждениями, пусть даже самыми правильными, его нельзя зачеркнуть. “Алексис был моим богом”.

Вот почему Бог неумолим. Он требует, чтобы она принесла ему в жертву ложного кумира. Для Бога Ирина может совершить только одно: она убивает себя.

 
Тогда лишь от него освобожу я душу,
Когда себя своей рукой разрушу.
 

Этот ход мыслей тотчас перестает быть сумбурным и тривиальным, если слово Бог заменить словом Франция.

Содержание монолога, если опустить религиозные фиоритуры, сводится к следующему: королевская власть пытается разорвать порочную связь с мятежной аристократией. Вот в чем ей следовало бы раскаяться, но она не в силах это сделать. Итог, к которому она вновь и вновь приходит: таков был ход вещей, что еще мне оставалось? Королевская власть умирает не от раскаяния, она умирает от неспособности каяться. Но вот произошло крушение, и она пытается обновиться, но не способна ни на что более энергичное, чем самоубийство. “Я не могу отменить того, на что меня обрекла жизнь”, – так в дословном переводе заканчивается монолог.

Судьба Ирины предрешена. Абсолютизм, даже если бы и хотел, не в силах разорвать с фрондой. Он послушен ей, он ей принадлежит. Ирина вопрошает; “В чем мое преступление? Я жила в эпоху крушения, не Франция погибает из-за меня, а я погибаю вместе с Францией”. Вольтер возражает: “Ваше преступление, сир, было в том, что вы жили в эпоху крушения”.

Вы ведь поняли, что устами Ирины говорит Людовик XV, и речь идет о Людовике XV. После смертельного удара кинжалом на сцене появляются еше некоторые персонажи и называют умираюшего короля жертвой роковых обстоятельств, достойной жалости. Людовик испускает дух со словами:

О Господи, спрошу Тебя лишь об одном:

Неужто даже смерть была моим грехом?

И Вольтер доходит до предела лукавства в примечании, которым он сопроводил этот финал. “Последние слова Ирины, – дерзко поясняет он, – были актом раскаяния; ясно, что она спасена”.

Комментарий предназначался для тех рецензентов-христиан, которых обеспокоила бы допустимость в пьесе самоубийства (ведь с церковной точки зрения, оно – смертный грех). Истинный комментарий Вольтера таков: то, что вы спасовали, господин король, есть ваш грех перед государством, какие бы смягчающие исторические обстоятельства вы ни приводили в свое оправдание; ничто не оправдает вас перед судом потомства.

Таков некролог, который послал поэт вслед умершему четыре года назад Людовику XV в его собственной столице под бурные, долго не смолкавшие аплодисменты ничего не слышащей публики.

Но что хочет сказать Вольтер о ныне царствующем короле? Ничего. Людовик XVI не принят в расчет. На этой картине общества он не появляется. Художник не считает его достойным упоминания, как не считал его достойным упоминания в предыдущих пьесах, написанных, когда тот был еще принцем. Людовик XVI – внук Людовика XV. Он и его покойный отец – никто, они впаяны в клерикальную партию, которая в этой пьесе впервые названа своим настоящим христианским именем. С тех пор как у Франции есть Людовик XVI, у Франции больше нет короля. «Ирина» – драма эпохи Людовика XVI постольку, поскольку Людовик XVI отсутствует в ней.

Юный король праведен и благочестив: он может починить часы, но не может сделать своей жене ребенка. История больше не указывает ему никакой миссии, разве что ожидать, пока классовый компромисс исчерпает себя. И пройти через страдания. Принимать решения слишком поздно, и было бы слишком поздно, даже если бы Людовик XVI умел принимать решения. Его финансовое наследие – дефицит. Флери еще раз вылечил казну Франции; министры Людовика XV и война снова довели ее до болезни, на этот раз неизлечимой. Людовик XVI – король, а у королей нет права отказываться от наследства.

Правление Людовика XVI начинается как “новый курс”. Абсолютизм деда считается теперь чем-то во всяком случае предосудительным: поощряется каждое отклонение от него, пока это отклонение только от абсолютизма. Парламент немедленно погружается в старые дрязги. Одновременно с этим резким рывком вправо на должность министра финансов назначается Тюрго, человек левой ориентации, убежденный друг разума и строго враждебный сословиям, гуманист и государственник. Через год Тюрго смещают. Полузабытые нелепости, например барщина или средневековые цеха, снова восстанавливаются. Регресс нагло щеголяет в одеждах свободы. Поведение классических антагонистов непостижимо: они уже вряд ли понимают самих себя. Конечно, Мария-Антуанетта и братья короля с парламентом фрондируют справа, герцог Орлеанский и философы с Англией фрондируют слева. Но, в конечном счете, им всем безразлично, с какой стороны они фрондируют. Главным делом, вокруг которого всегда объединяется всякая фронда, было подталкивание власти к гибели. Ниспровергатели-просвещенцы видели в этом начало. Вольтер видел в этом конец.

Вольтер был мыслителем с широким кругозором и большим жизненным опытом. Человеку, менее закаленному, повторный возврат к прошлому нанес бы сокрушительный удар. В конце концов, провести всю жизнь с дурным королем, а потом, на краю могилы, получить короля еще худшего – это не мелочь. Вольтер удовольствовался тем, что не удостоил своим вниманием нового Людовика, а, впрочем, использовал возникший вакуум власти как шанс для своего возвращения.

В свое время Людовик XV с неудовольствием запретил поэту присутствие в Париже, но не оформил запрет никаким указом – короли имеют обыкновение никогда окончательно не определяться. И Вольтер воспользовался ситуацией, где все было зыбко и неопределенно.

А еще он воспользовался желанием Австриячки поступить назло своему толстому супругу и оказать покровительство тому, кто наводил на него ужас. Вольтер приехал в столицу и показал Парижу его портрет под видом портрета города Византии:

“Константинопольские стены все в крови”.

В 1778 г. это казалось неправдой, а через 11 лет оказалось правдой. Можно ли называть поэтическим преувеличением то, что очень скоро стало просто констатацией факта? Что это за машина времени, на которой путешествуют гении?

Не хотелось бы ставить в конце слишком уж жирную точку. Еще задолго до Людовика XVI Вольтер изображает Францию как лишенное короля, распавшееся в гражданской войне государство. Мир «Китайского сироты», хотя в нем еше фигурируют положительные персонажи, в общем-то, уже мир «Ирины». Это мир смуты и неразберихи, когда множество групп и клик преследуют расплывчатые, с потолка взятые цели, но ни один союз и ни одна цель не держатся дольше одного дня, и даже корысть, лишенная ориентации, не продвигает вперед ход вещей. Это мир, где не работают законы логики, а вместо необходимости царят психология и случай. Стало быть, это непроницаемый для разума, непрочный мир, в котором непредсказуемо все, кроме неизбежного крушения.

Философские повести, таков мой тезис, и являются настоящими драмами старика Вольтера. Но Вольтер не был романистом. Вольтер был драматургом. То самое чувство жанра, которое подсказало ему перестать писать драмы, одновременно вынудило его написать еще несколько драматических произведений. Мир «Китайского сироты» и мир «Ирины» – это мир философской повести, тут же перенесенной на сцену. Бывает такое? Конечно, хотя тут есть свои трудности. Но неужели ему не стоило их писать?

От драматурга конца эпохи требуется, чтобы он изменил своей вере в человечество, но при этом не изменял бы своему жанру и самому себе. В момент гибели он должен сохранить достоинство и постараться не стать вторым Сенекой. Что неописуемо, то неописуемо, но тот, кто хочет считаться драматическим писателем, должен попробовать это описать. Я не имею ничего против драматурга, который докажет, что драма несостоятельна как жанр, но пусть он докажет это more dramatico. Не каждая драма, где речь идет о провале, обречена на провал.

Грязь и мусор столетия Вольтер заключает в умело созданную форму, а многообразие неразгаданных феноменов – в строгие акты связного сюжета. Он рассуждает об универсалиях в стихах. В той мере, в какой Вольтер признал эстетические требования к драматургу конца эпохи и сделал все возможное для их выполнения, «Китайский сирота» и «Ирина» удались. Даже если они и не хороши, они все же выходят из ряда вон, они нетривиальны и чрезвычайно интересны. Они производят эффект. Из всех трагедий мастера именно они обладают странной притягательностью. Они источают флюиды обаяния.

Но правда и то, что эти пьесы приводят в недоумение. Их недостаток (которого нельзя было избежать) заключается в том, что сами по себе они не убеждают. Между высоким стилем текста и низкой действительностью, о которой он повествует, лежит пропасть, и преодолеть ее может лишь интеллектуальное сотрудничество заинтересованного зрителя. Нельзя понять сюжет, не расшифровав скрытой в нем аллегории. Нельзя понять персонажей, если верить им на слово.

Сохранилась записная книжка, в которую Вольтер на репетициях «Ирины» заносил свои режиссерские замечания. В ней есть записи об ударениях, интонациях, поразительные по своей банальности. Он желает, чтобы этот стих произнесли “с болезненной меланхолией”, а тот “с мучительным и твердым отречением”, а еще один “угрожающим и ужасным голосом’^*. Он хочет не интерпретации своих стихов, он хочет удвоить то, о чем в них говорится. Он запрещает актерам любую оценку роли и малейшие сомнения в искренности персонажей, да что там, он запрещает даже малейший намек на подтекст. Он написал диалог так, словно в нем есть правда. Теперь он еше и требует сыграть его так, словно в нем нет лжи. Театр Вольтера хотел представить чудовищные деяния государственных мужей так, словно речь шла о благородстве духа и сердечных делах.

Одной из причин была, конечно, цензура; я упоминаю о ней, чтобы не обсуждать этой темы. Великий поэт приспосабливается к цензуре только тогда, когда может извлечь из нее эстетическую выгоду. Требования цензуры таковы, что чем ближе поэзия подходит к болевым точкам, тем с большего расстояния она должна их изображать, а это ведь только во благо поэзии.

Ложная предпосылка вроде той, что Идаме любит Чингиса или Ирина любит Алексиса, соответствует определенным версальским обычаям и в этой естественной плоскости имеет непосредственную ценность имитации. Не придворная трагедия в первую очередь, но уже сама придворная действительность скрывает то, что есть на самом деле. Любезные версальские придворные умели домогаться чинов и власти в таких выражениях, в каких обычные люди выражают искреннее горе иди страстную любовь. Мед на устах и руки по локоть в крови – таков влажный язык политики. В этой противоестественности естественно то, что негодяи редко соглашаются называть свои низости низостями.

Но имитация – еше не искусство. Естественное становится реалистическим благодаря тому, что ложь, присущая высокому стилю, однозначно и постоянно опровергается поступками персонажей. Так возникает особая эстетика Вольтера. Вольтер явно считал, что пьеса произведет тем больший эффект, чем с большим пафосом изменники будут клясться в верности, а обманщики давать друг другу честное слово. Актеры не должны были смягчать несовместимость благородных манер и низменных расчетов. Он не хотел, чтобы они раньше времени выболтали публике, сколько подлостей здесь творится. Пусть политический текст донесет фабула, а не дамы и господа из “Комеди Франсез”.

Я уже писал, как два последних слова «Китайского сироты» (“Ваша добродетель!”) заострили это противоречие до откровенно комического разрешения сюжета. Я писал, что упрек, который адресует себе Людовик XV в монологе «Ирины», состоит в том, что он отлучил поэта Вольтера от французской истории, а этот заключительный монолог произносится во втором акте из пяти, то есть слишком рано; причем монолог написан в том жанре, который по сей день определяется как “молитва”. И это в самом деле смешно. Герои Вольтера несут напыщенную чепуху, да еше и острят. Выше я высказал сомнения относительно того, так ли уж комичны комические повести Вольтера. Но относительно трагедий у меня таких сомнений нет.

Не знаю, почему весь свет вслед за публикой 1778 г. делает вид, что «Ирина» – произведение второстепенное и не стоит внимания. «Ирина» изображает веши, о которых повествует, столь же верно, как и всякая другая драма. Очень старый человек описывает очень старое общество. Результат, сознаюсь, заставляет содрогнуться.

Но пока еше отнюдь не ясно, дрожит ли рука старого человека, или содрогается общество.

Вольтер много работал над «Ириной». Он изготовил ее из трех первоначальных версий. Он явно хотел, чтобы она получилась такой, какой получилась. Вольтер приехал в Париж еле живой, но во всеоружии своего интеллекта – самого мощного интеллекта столетия. Стоит – хотя бы из вежливости – задать вопрос, не были ли слабости Вольтера его сильной стороной? Нельзя ли – хотя бы на пробу – предположить, что Еврипид из Ферне знал, что делал?

Драматург Людовика XV

«Эдип» – это открытие Вольтерова театра, «Ирина» – закрытие. Можно связать финал с началом и передать содержание «Ирины» следующим образом. Трагедия «Ирина» рассказывает о том, что бы произошло в фиванском дворце, если бы цареубийца Эдип не столкнулся с небольшой семейной проблемой и остался царем.

Лай и его старый доверенный слуга совсем одряхлели бы, и все бы о них забыли. А царь Эдип отжил бы свое время, и ему пришлось бы отречься в пользу сына Иокасты, чья колыбель по вине поэта так непосредственно и назойливо скрипит за кулисами в пятом акте. А сыночек после долгого бездарного правления обанкротился бы окончательно на исходе сил, и мы бы стали свидетелями его крушения и его раскаяния и самоуничтожения… Вот до какой степени цельно творчество Вольтера. Его первая и его последняя трагедии – только экспозиция и развязка одной-единственной трагедии, трагедии французского абсолютизма.

Список действующих лиц этой трагедии изменяется так медленно, что кажется неизменным. Список действующих лиц Вольтера – это перечень правящих сил. В нем нет неожиданных изменений – как нет их в истории Франции, протекавшей в форме постепенного крушения, движения по нисходящей, негативной эволюции, развития в худшую сторону. Эти силы всегда те же: Старый король. Король. Враг короля. Преемник короля.

Старый король, Людовик XIV мертв уже в «Эдипе». При Флери он еше иногда получает шанс и будет мертв лишь наполовину, и ему будет позволено принять участие в игре; позже его смерть отодвинется все дальше в прошлое, и его тень исчезнет, как чеширский кот. О нем еше вспомнят только в «Ирине». Министры, продолжающие его дело, переживут его, а потом вымрут и они.

Король. Сначала это регент, убийца Старого короля. Его враги – фрондеры, на которых он все больше становится похож. Затем это Людовик XV (в драмах эпохи регентства он выступал как сочтенный мертвым принц с которым связывалось столько надежд). Его враги – фрондеры, на которых он становится все более похож. С какого-то момента Король становится своим главным врагом. Изменяющуюся роль правителя Франции Вольтер представляет в виде простой сюжетной схемы. Людовик XIV является в ней убитым, регент – убийцей, Людовик XV – самоубийцей, а Людовик XVI не появляется вообще.

Одна группа персонажей этого действа не претерпевает существенных изменений, это противники Короля, высшая аристократия. Можно сказать, что где-то ближе к середине трагедии они выдвигают на первый план нескольких монстров, а потом градус их высокомерия снижается, и решимость ослабевает. Перед финалом они даже терпят урон и обнаруживают смятение.

Преемники Короля, принцы, в этой модели общественных отношений представляют будущее. Когда они символизируют Людовика XV, они мертвы только предположительно. С того момента, когда они символизируют сыновей Людовика XV, они действительно мертвы. На их освободившееся место пробирается странный мечтатель-чужеземец и взваливает на свои выносливые плечи варвара бремя надежды. Это сам поэт, но ему не суждено одерживать побед: в «Ирине» он, едва появившись на сцене, падает замертво, пронзенный мечом. По случаю своей смерти Вольтер поставил в Париже трагедию о своей смерти.

Вольтер был драматургом Людовика XV. Даты часто служат именами судьбы или ее личным шифром; таким образом, судьба связала Вольтера с Людовиком XV. Вольтеру было шестнадцать лет, когда родился Людовик, и Вольтер протянул еще четыре года после его смерти. Ему уже хватило зрелости ума, чтобы по достоинству оценить рождение короля, и еще хватило трезвого сознания, чтобы констатировать его смерть. Нельзя быть современником в большей степени.

Этот монарх, чьим летописцем и критиком волею судьбы оказался Вольтер, поставил поэта в такое положение, какого я не пожелаю никакому писателю и никому из людей. Каково это – быть приверженцем некой формы правления, но не ее представителя? Каково это – соглашаться с курсом корабля, но видеть, что кормчий не справляется со штурвалом? Вольтеру не повезло со своим королем. Он мог оставаться его сторонником, но только с оговорками. Он мог бороться с ним, но только с оговорками. Так или иначе, Вольтер был драматургом Людовика XV. Скажем определеннее: и так и иначе, себе во благо и себе назло.

Не такого рода раздвоенность порождает драматургов. Если человек не ломается под тяжестью рефлексии, в нем формируется чувство диалектики, способность адекватной оценки вещей. Но это объективность отречения, диалектика сдачи позиций. Вольтер не имел права связывать с этим королем никаких личных интересов. Вольтер во всем мире считается поэтом рассудочным. Но сохранение разума и здравого смысла – в этих-то обстоятельствах! – и было его принципаальным и самым выдающимся достижением.

Драма обычно обращена в будущее, единственный ориентир Вольтера возвышался в прошлом. Эта обращенность надежды в прошлое рождается у поэта в день смерти Людовика XIV и более не покидает его.

Шок, испытанный им 1 сентября 1715 г., когда трон узурпировал регент, остался на всю жизнь незаживающей раной. В тот день он делает для себя открытие, что короли и эпохи смертны, и в течение следующих шестидесяти лет будет писать сочинения, направленные против этого открытия. Его цель будет лежать позади, подобно тому, как цель Шекспира при короле Иакове лежала в эпохе елизаветинского абсолютизма. Различие состоит в том, что Шекспир обращался к эпохе, когда он стал великим, а Вольтер – к тому времени, которое наложило отпечаток на его юношеский дух прежде, чем он сформировался как поэт и утвердился в общественном мнении как классик.

Если классик доживает примерно до пятидесяти лет, его, как правило, вышвыривают из столицы: такая судьба ждала Еврипида, Шекспира, Расина, да и Гете, хотя он счел для себя более удобным уйти во внутреннюю эмиграцию. До того момента, однако, он имеет право жить там, где живет его король. В течение трех десятилетий классик борется за возможность работы на благо отечества, а потом изгнание заставляет его размышлять о том, что и как сказать, или о чем промолчать на прощание.

Кривая биографии Вольтера только внешне совпадает с этой кривой. Когда в возрасте примерно пятидесяти лет ему пришлось эмигрировать, он оставил на родине не того короля, при котором до сих пор жил и работал, но как раз того, который свел на нет или дурно продолжил деяния предшественника, импонировавшего Вольтеру. Вольтер с самого начала терпел гонения, обычно выпадающие на долю классиков лишь в конце их пути. Если возвышения и падения Вольтера и образуют кривую, то это всего лишь зигзаги нисходящей линии. Ему не хватает опыта позитивной реальности, формирующей классика, он лишь имеет о ней представление. Он – классик почти исключительно благодаря теории, но не реальному жизненному опыту.

Другие поэты имеют почву под ногами. Под ногами Вольтера было переходное столетие. Он стоял между Классицизмом и Просвещением, между Абсолютизмом и Революцией. Он выбрал Абсолютизм, а значит, Классицизм. Он сделал максимум возможного. Но его высшим достижением оказалась та парижская гастроль, во время которой чернь откупилась от него тремя месяцами внимания, а затем оставила подыхать в одиночестве как глубоко ей чуждого иноземца, каким он и был.

Разумеется, Вольтер так горячо любил Короля-Солнце за то, что при нем он, вне всякого сомнения, стал бы классиком и еше более грандиозным поэтом.

Драматург Людовика XV был в каком-то смысле и драматургом Людовика XIV. В каком же именно смысле?

Драма всегда спорит со своим временем. Конечно, Вольтер с благодарностью и удовольствием отмечал все взлеты философии и науки своего столетия, которое осталось в памяти потомства веком атеизма и фарфора, и вносил свою лепту в его достижения. Разумеется, он высказывался по актуальным политическим вопросам.

Вольтер, хоть и любил публичную полемику, никогда не был сварлив: ему была чужда всякая нетерпимость: он не упражнялся в упрямстве и умел держаться скромно. Любую попытку навести порядок он готов был считать успехом, любой промежуточный результат рассматривать как итог. Не его вина, что в своих поисках твердой опоры он обнаруживал только оползни, грозившие, как он знал, обвалом. Время не предложило ему ничего более достойного и ценного, так что Вольтеру пришлось стремиться к тому, чтобы снова и снова отыскивать политический XVII век в политическом XVIII веке, и драматург Людовика XV увидел необходимость быть одновременно драматургом Людовика XIV.

У классициста есть король, это значит, что будущее начинается в настояшем. Пост-классицист имеет мертвого короля, это значит, что прошлое хочет быть будущим. Душевное состояние пост-классициста – тоска по прошлому и старческое чувство, что все главные вещи остались позади. Вот раньше была жизнь, говорят старики.

Понятно, что никакая публика не пожелает вместе с поэтом идти назад в будущее. Никто не любит вспоминать славное прошлое, пока оно близко. Основатели государств, основоположники и апологеты всемирных социальных институтов и движений сразу после свершения великих дел отодвигаются на задний план. Народы отдыхают от них. Только дойдя до предела в своем падении, народы протирают глаза и говорят: “Что-то еще у нас было!”. И охотно обращают взор на времена своего былого величия. Это может продолжаться столетие. В таком столетии и жил Вольтер.

Когда народ начинает смутно ощущать, что времена его величия прошли, и он значит для мира меньше, чем привык считать, он испытывает чувство тревоги. Напоминание о великом предке, основавшем династию, совершенно невыносимо для его позднего потомка, царствующего в эпоху безвременья. Кому понравятся выражения преданности, если их облекают в такую, например, форму: В самом деле, сир, я не льщу, Ваш дед был великолепным королем!

Каждый почивший в бозе король служит упреком ныне царствующему; обычай племени зулусов под страхом смерти запрещал упоминать имена покойников из королевского рода, и в этом смысле все народы – зулусы. Но еше большую опасность для государства представляет покойный король, если он был великим королем. Тот, кому следует бояться сравнения с прошлым, вряд ли будет сравнивать.

Скажем прямо, Людовик XIV был не только оттеснен в подсознание и таким образом устранен из сознания народа. Его замолчали насмерть. Фронда и корона проявили полное единодушие в этом вопросе. Дворянское сословие и буржуа запретили себе упоминать о монархе, который подавлял их, а король запретил себе упоминать о монархе, у которого еше хватало сил, чтобы подавлять фронду. Вольтер считал этот запрет ошибкой и проявлением неблагодарности. И в драмах, и в исторических сочинениях, и в поэмах – во всем своем творчестве – он ставил цель: дать слово тому, кого замолчали насмерть. Он не слишком преуспел в этом, и он переоценивает успех, которого сумел достичь. Отрицательный герой в «Семирамиде» гневается на вавилонян за то, что они постоянно помнят того, кого все правящие партии велели выбросить из головы: “Меня приводит в отчаяние, – говорит он, – что всякий еще помнит, каким королем был Нин”. Как драматург Людовика XIV драматург Людовика XV требует слишком много от своих французов. Нации не бывают столь проницательными. “Семейство кротов проходит мимо кургана, где похоронен славный витязь. – Мама, а это что за куча? Такая большая! – Быстрей, не оглядывайся, – поучает мама-крот, – здесь ужасно дует, это вредно для здоровья”.

Вольтер говорит о Людовике XIV в трех регистрах. Он скорбит о нем, он приукрашивает его, он угрожает, ссылаясь на него.

О степени скорби Вольтера свидетельствует его убежденность, что Людовик XIV (который умер вполне естественной смертью) был убит регентом; поэту необходимо это допущение – оно позволит ему превратить жалобу в иск. Ничтоже сумняшеся он перенес это обвинение с регента на Людовика XV. Никто из них не дерзнул поднять руку на Короля-Солнце, но они дерзнули занять его место. Если правда, что драматург всегда пишет только одну пьесу под разными названиями, то Вольтер написал всю драму о цареубийце.

Вопль его души – повторение одной-единственной фразы: “Моего короля умертвили!”. Это не значит, что на этой фразе он свихнулся. Все хорошо и прекрасно, говорил он, нужно жить дальше, и в наши дни делается какая-никакая политика. Но потом прибавлял: “Но моего короля умертвили!”.

Ясно, что Людовик XIV не имел столько добродетелей, сколько приписывал ему Вольтер. Можно с полным правом считать Ришелье более проницательным мыслителем и более смелым новатором. Возможно, Людовик XIV только воплощал в жизнь идею Ришелье. Но подчас бывает труднее осуществить дело, чем его начать: заслуга кормчего, ведущего корабль по бушующему морю, может оказаться больше, чем заслуга кораблестроителя. Изобретение всегда сопряжено с удовольствием, осуществление замысла – почти никогда. Избирая своим героем короля, а не, скажем, кардинала, Вольтер явно придавал первостепенное значение реализации идеи. Он хотел видеть абсолютизм в реальности, а не в замысле.

Идеализация Короля-Солнце во Франции Людовика XV была, по сути, крамолой. Она была предостережением, призывом вернуться назад, к тем целям, которые Вольтер считал достойными цивилизации и подобающими человечеству. Вольтер был консервативен до мозга костей и не боялся дурного привкуса, который уже тогда имело это слово. Популисты новомодного пошиба были ему в высшей степени антипатичны. Как и все другие классики, Вольтер был консервативным ниспровергателем и консервативным прогрессистом. Меня всегда изумляет, как трудно тем, кто выбрал для себя такую позицию, быть услышанными. Разве возможно, спрашиваю я себя, быть прогрессивным и при этом не консервативным? Ведь главное – в погоне за счастьем не растерять то хорошее, чем уже обладаешь или обладал.

“Почти во всех моих сочинениях, – весьма смиренно пишет Вольтер в предисловии к «Альзире», – увидят стремление к счастью, отвращение к несправедливости и угнетению, и это – единственное, что сохранило мои произведения от тьмы забвения, в которую погрузили бы их мои ошибки”. Что касается этих произведений, то они были забыты и остаются во тьме забвения по сей день. Что касается стремления к счастью, то можно сказать, что оно перешло к потомкам и его свет негасим. После Вольтера не было ни одного европейца, который в том или ином смысле не оказался бы неожиданно для себя вольтерьянцем поневоле.

Вольтер пошел навстречу самой большой опасности, какая подстерегает писателя, дорожащего своей известностью: он не присоединился ни к одному направлению. Он не был сторонником правительства и не был сторонником оппозиции. Это не мешало и правительству, и оппозиции ссылаться на него в борьбе друг с другом. Если со стороны общества ему иногда и выражали признательность, то лишь по недоразумению. Самое чудовищное недоразумение – так называемый апофеоз Вольтера – произошло весной 1778 г., когда энциклопедисты и феодальные ультра издевались над Людовиком XVI за счет Вольтера. Конечно, есть и его доля вины в такого рода недоразумениях, ведь только они поддерживали его жизнь: он сам их устраивал. Как правило, его всегда расшифровывали. Его враги – карлики на плече великана, а это – самые коварные из троллей. Его единственным союзником был мертвый великан.

Вот его-то, четырнадцатого Людовика, он и посылает на сцену. Он предупреждает об опасности громовым голосом Людовика. Он надеется внушить трепет перед его возвращением. Краткие сроки больше не принимаются им во внимание – он мыслит в категориях вечности. Образ разгневанного короля-отца сливается с образами богов. Появляясь на сцене, эти боги всегда вещают устами Людовика XIV и стоят на стороне Вольтера (“боги” – это догегельянский термин для понятия “мировой дух”).

 
Сегодня боги нам любви даруют час,
Чтоб завтра месть богов обрушилась на нас.
 

Это из «Меропы». А министр бога-короля по поручению своего мечущего громы и молнии в потустороннем мире господина завершает «Семирамиду» следующей фразой:

 
Дрожите, короли, на ваших пышных тронах!
Настигнет месть богов предателей в коронах!
 

Лессинг считал, что эта “единственная максима” – “не самая обнадеживаюшая”. В самом деле, этот стих читается поверхностно, если читать его по-республикански. Даже Лессинг не читал его столь поверхностно: он понял мысль и не одобрил ее. Я уже писал, что, как правило, Вольтера всегда расшифровывали.

Неужели призыв к умеренности, гибкости и достоинству в политике, неужели напоминание о “мести богов” – всего лишь ругань в стихах? Ведь история мстит за причиняемый ей вред, это вовсе не метафора. Это же факт. История мстительна, она редко прощает. За одного человека, которого мы высокомерно вздернули на виселицу или высокомерно запретили вздернуть, она часто требует миллион человеческих жертв, прежде чем перестанет яриться, снова медленно успокоится. Мстительность истории не относится к области мифов, она имеет прямое отношение к физическим телам; мы говорим не о религии, но о физике.

Вольтер умер, человечество перестало оглядываться на пройденный путь, разразилась революция, и прогресс вступил на одну из своих новых удивительных дорог.