Читать книгу: «Громов. Сталинград.»

Глава 1

Глава 1.

Холод пришёл раньше, чем что-либо другое.

Не боль — боль он почувствовал потом, тупая, фоновая, где-то в затылке. Сначала был холод. Вода держала со всех сторон, плотная, чёрная, и он уже делал что нужно — греб, ещё не понимая кто он и где, просто тело работало, пока голова собиралась.

Взрыв справа осветил реку на секунду.

Берег. Метров сорок, может меньше. Течение тянуло вниз по реке — он поправил угол, загреб сильнее. Левая нога слушалась хуже правой. Отметил. Компенсировал.

Кто-то был в воде рядом.

Хрип, не голос — просто хрип, и голова над водой держалась уже плохо. Он развернулся, поймал за шиворот, потянул. Человек дёрнулся — живой, значит. Это упрощало задачу.

До берега он дотащил их обоих.

Песок под руками. Потом галька. Он лежал и слушал как работает тело — дыхание, пульс, где болит и насколько. Затылок. Ребро слева, вероятно ушиб, не перелом — дышать можно. Левая нога в порядке, просто холод, уже отпускает.

Человек рядом кашлял, выплёвывал воду.

— Коршунов!

Голос откуда-то справа. Он не откликнулся.

— Коршунов, живой?!

Пауза получилась в полсекунды — он сам её почувствовал, эту паузу, слишком длинную для человека который знает своё имя. Потом:

— Живой.

Голос был не его. Низкий, немного хриплый, с мягким южным оканьем — чужой голос, из чужого горла, и это было неприятно так же точно и буднично, как бывает неприятно ступить в холодную лужу в темноте. Неприятно, и только.

Санитар подбежал с фонарём, нагнулся.

— Контузия. На перевязку.

Уже уходил. Их тут было много.

В медпункте пахло йодом, мокрым сукном и чем-то горелым. Он сидел на нарах пока немолодая медсестра меняла повязку — быстро, привычно, без лишних движений. Правильные руки. Он смотрел на свои.

Молодые. Мозоли не там где должны быть.

Это были руки человека который воевал недолго. Месяц, может полтора — лопата, винтовка, немного, не успел как следует. Он разжал пальцы, сжал. Тело слушалось. Это было главное.

Медсестра закончила, ушла к следующему. Он полез в карман шинели.

Документы лежали там где ожидал — боковой карман, запёрнутый на пуговицу. Развернул, прочитал.

Коршунов Алексей Петрович. 1922 года рождения. Рядовой. 284-я стрелковая дивизия, 2-й батальон, 3-я рота. Место рождения: Саратовская область. Родственники: нет.

Детдом.

Это он прочитал между строк — в той строчке где должны были стоять родственники и стояло прочерком. Детдом читался просто, как диагноз. Никого. Никому не написать что сын жив. Никому не написать что сын изменился.

Он сложил документы, убрал.

В соседнем углу двое бойцов негромко говорили — он слушал вполуха, запоминал обороты, ударения, как строят фразы. Язык был его — русский, понятный до последнего слова — но что-то в нём было чуть иначе расставлено, чуть иначе пригнано, и это надо было услышать и принять как данность.

За стеной канонада шла ровно, не усиливаясь. Привычный фон. Значит не атака — просто работает артиллерия, ночная, плановая.

Сталинград. Октябрь или начало ноября сорок второго — по холоду и по тому что слышал на берегу. «Уран» будет. Когда точно — не помнил. Помнил только что котёл будет, немцы в нём останутся, и город устоит.

Это было знание как карта местности — полезное, не магическое. Карта не воюет сама.

Утром пришёл политрук.

Он услышал его раньше чем увидел — шаги другие, не санитарские, твёрже и ровнее, человек привык ходить по расписанию. Потом голос у входа, негромкий, деловой. Потом тот появился в проходе между нарами — невысокий, в очках, с планшеткой под мышкой, двигался так как двигаются люди которым надо обойти много народу и везде успеть.

Он закрыл глаза. Лежачий с закрытыми глазами — это информация. Информацию лучше собирать пока тебя не заметили.

Политрук остановился у соседних нар. Тихий разговор — фамилия, часть, ранение, жалобы. Боец отвечал коротко. Политрук записывал, шёл дальше. Методичный. Негромкий. Не давит.

Он открыл глаза когда политрук был уже в двух шагах.

— Коршунов?

— Так точно.

Политрук посмотрел в планшетку, потом на него. Очки делали взгляд чуть больше чем он был на самом деле — внимательный, не подозрительный, просто привыкший смотреть на людей как на текст который надо прочитать правильно.

— Завьялов. Политрук батальона. — Пристроился на краю нар напротив, открыл планшетку. — Как голова?

— Гудит. Проходит.

— Помнишь что случилось?

— Взрыв. Потом вода. Больше ничего.

Завьялов записал. Он наблюдал за карандашом — короткие пометки, быстрый почерк, человек записывает не дословно, только суть. Учительская привычка. Что-то из мирного.

— До переправы помнишь?

— Смутно. Берег, погрузка. Дальше — плохо.

— Это бывает при контузии. — Без интонации, просто факт. — Семья есть?

— Нет.

— Совсем?

— Детдом.

Завьялов записал. Посмотрел — без жалости, просто зафиксировал. Это было правильно. Он не хотел жалости — жалость требует реакции.

— До войны чем занимался?

— Учётчик. На заводе.

— Воевал как?

Пауза ровно на столько сколько уместно.

— Старался.

Завьялов посмотрел на него поверх очков. Не долго — секунду, может меньше. Что-то в этом ответе его задержало. Потом опустил взгляд в планшетку, дописал своё.

— Хорошо. Отдыхай, завтра в часть.

Встал, пошёл дальше.

День прошёл в медпункте. Он не скучал — скука требует праздного ума. Лежал, слушал, изучал. Бойцы разговаривали — о еде, о доме, о том кого видели убитым и как именно, об одном сержанте который то ли трус то ли везучий, никто не разобрался. Он слушал и запоминал не содержание — интонации, словечки, способ говорить о смерти и о страхе.

Говорили о смерти легко. Не потому что не боялись — боялись, это слышалось под словами — а потому что язык уже выработал правильную дистанцию: чуть сбоку, чуть иронично, не глядя в лицо.

Это он понял и принял.

После обеда попросил у медсестры тряпку и масло, разобрал винтовку. Мосинка, 91/30, ложа чуть рассохлась. Разобрал, протёр, собрал. Руки делали это медленнее чем он хотел — мышечная память ещё не встала на место — но сделали правильно.

Медсестра прошла мимо, покосилась.

— Чего разобрал? Лежи.

— Скучно.

Она фыркнула и ушла.

Вечером Завьялов пришёл ещё раз. Без планшетки — просто сел на тот же край нар напротив.

— Не спишь.

— Нет.

— Думаешь о чём?

— О завтрашнем. О части.

— Держатся. — Помолчал. — Ты спокойный.

— Видно так.

— Большинство после контузии — либо дёрганые, либо в себе. — Завьялов смотрел на него с тем любопытством которое, кажется, и сам в себе не ожидал. — Читал что-нибудь? До войны?

— Читал.

— Что?

— Разное. Что давали.

Завьялов понял без объяснений, кивнул.

— Я учителем был. Литература, русский. Воронеж. — Произнёс название так как произносят имена тех кого уже потеряли — просто, без нажима, одним словом. — Странно здесь читать. Привезли нам Симонова — я начал и не смог. Не потому что плохо. Потому что — вот же всё это, зачем читать.

Он не ответил. Завьялов помолчал и встал.

— Завтра в часть. Выспись.

— Постараюсь.

Ушёл. Он смотрел ему вслед.

Опасный человек. Не в том смысле что враг — в том смысле что видит. Не всё, не насквозь, но больше чем другие. Такие или становятся союзниками, или проблемой. Пока — наблюдать.

***

Часть располагалась в трёх кварталах от медпункта — если идти вдоль реки, потом свернуть в развалины бывшего завода и держаться левее, где стена ещё стояла и давала укрытие от западного ветра и западных же снайперов. Сержант из комендантского показал дорогу не выходя из подвала — объяснил на пальцах, три поворота, не ошибёшься, — и оказался прав.

Он шёл и смотрел.

Город был именно таким каким должен был быть — разрушенным до степени, которая перестаёт быть разрушением и становится просто новым рельефом. Стены без крыш, крыши без стен, пролёты лестниц ведущие в никуда. Снег лежал в воронках и на подоконниках, уже не чистый — серо-жёлтый от гари, скрипел под сапогами не так как скрипит нормальный снег, суше и мельче, как будто был пеплом наполовину. Пахло гарью, мокрым кирпичом и ещё чем-то, что он предпочёл не опознавать.

Навстречу прошли двое с носилками, не взглянув. Потом группа бойцов — торопливые, гружёные, ящики с патронами на плечах. Никто не смотрел на него. Здесь у каждого было своё дело и чужое никого не касалось — это был не город и не фронт в обычном смысле, это был организм который просто жил, переваривал потери и продолжал работать, и у него в этом организме теперь тоже было своё место.

Он остановился у перекрёстка — вернее, у того что раньше было перекрёстком, а теперь было просто открытым пространством между четырьмя грудами кирпича. Сориентировался. Река справа — угадывалась по запаху и по тому как лежал ветер. Завод впереди, труба без верхушки, срезанная взрывом, торчала как сломанный зуб.

Три поворота. Нашёл.

Нужный подвал он узнал по дымку над железной трубой, выведенной в пробитое окно.

Бартош сидел у стены и чистил винтовку.

Не поднял голову когда он вошёл — только покосился, один короткий взгляд, и снова к затвору. В подвале было ещё трое: один спал в углу накрытый шинелью с головой, двое о чём-то вполголоса говорили над котелком, не споря — просто разговаривали, убивали время.

— Живой, — сказал Бартош. Не спросил — констатировал, не отрываясь от затвора. — Хорошо.

И больше ничего.

Он поставил вещмешок к стене, сел рядом — не вплотную, на расстоянии которое не требует разговора. Огляделся. Подвал был невелик, шагов десять на восемь, с низким сводчатым потолком закопчённым до черноты. В углу железная печка, труба в окно. Нары у стены, сколоченные из чего попало — доски от ящиков и от чего-то что раньше было мебелью. Карта на стене — вырванная из атласа, с карандашными пометками, некоторые жирные, некоторые уже стёртые. Снаряжение развешано аккуратно, без хаоса.

Хозяйство велось.

Бартош собрал затвор, щёлкнул, проверил ход. Только тогда посмотрел нормально — коротко, оценивающе, как смотрят на лошадь после болезни.

— Голова?

— В порядке.

— В медпункте что говорят?

— Контузия. Прошло.

Бартош кивнул и снова занялся своим делом — теперь патронами, протирал каждый методично и без спешки. Руки у него были короткопалые, сбитые, двигались точно и экономно. Возраст угадывался только по коже — задублённой, в мелких морщинах — да по тому как он сидел, слегка сутулясь не от усталости а от многолетней привычки делать себя меньше там где стреляют.

Он не спрашивал. Подождал.

Грачёв появился через четверть часа — влетел в дверь, притормозил, увидел.

— О, Лёха! — И сразу тише, поймав на себе взгляд Бартоша: — Живой.

— Живой.

— Ну слава богу. — Грачёв стащил шапку, потёр лицо обеими руками — жест не усталости, а облегчения, того детского облегчения которое не умеешь ещё спрятать. — Тебя когда унесли — мы думали. Ну. Не знали, короче.

Восемнадцать лет было ему, может девятнадцать — это читалось не в лице даже, лицо было обычное, стёртое от холода и недосыпа, — а в том как он стоял, чуть на носках, готовый то ли помочь то ли убежать, ещё не научившийся занимать своё место спокойно.

— Сколько меня не было?

— Четыре дня. — Грачёв сел напротив, бросил шапку на колено. — Тут многое было. Немцы лезли позавчера — с севера, как Семён Лукич и говорил. Отбились. Петька Самохин убитый.

Самохин. Он запомнил имя — не потому что знал человека, а потому что нужно было запомнить. Имена здесь были валютой — ты знаешь кто погиб, ты знаешь что было, ты свой.

— Кто ещё?

— Больше наших нет. Из второго взвода троих.

Грачёв говорил ещё что-то — про немецкий танк который застрял в переулке и теперь стоит мёртвый и занесённый снегом, про кухню которая не приходила вчера, про сержанта Волкова который поругался с лейтенантом и теперь они не разговаривают и это всех раздражает. Он слушал и сортировал: что важно, что фон, что характеристика людей.

Бартош сидел молча и протирал патроны.

Ближе к вечеру он вышел якобы по нужде.

Обошёл позиции не торопясь — от подвала вправо вдоль стены, потом через пробитый проём в соседнее здание где не было уже ни пола ни потолка, только стены и небо, потом наружу где был открытый двор засыпанный снегом и обломками. Часовой стоял у угла — молодой боец, переступал с ноги на ногу, смотрел прямо перед собой туда куда ему сказали смотреть.

Он остановился в пяти шагах.

Сектор обстрела слева закрыт — стена рухнула так что образовала слепой угол метров в двадцать. Часовой его не видел физически, и поставили его не туда. Из этого угла можно выйти вплотную прежде чем тебя заметят. Не халтура и не трусость — просто никто не смотрел на двор с нужной точки. Бывает. Стоит людей.

Он не сказал ничего. Пока рано.

Запомнил. Вернулся в подвал.

Ужин был негустой — каша, хлеб, кипяток. Ели молча, каждый при своём. Только Грачёв что-то бормотал себе под нос — не то жаловался, не то думал вслух, — Бартош на него не смотрел, и Грачёв сам умолк.

После ужина Бартош закурил. Достал кисет, неторопливо свернул самокрутку, прикурил от печки. Дым пошёл вверх, к закопчённому своду.

— Ты изменился, — сказал Грачёв.

Он поднял взгляд.

— Не в плохую сторону. Просто другой стал как-то. Не знаю.

— Голова гудела. Проходит.

— А, ну да. — Грачёв кивнул себе. — Бывает.

Бартош курил и в их сторону не смотрел.

Спать он лёг последним.

Дождался пока все угомонятся — Грачёв затих быстро, молодой сон брал своё, — потом ещё немного посидел у догорающей печки. Дрова кончились, жар уходил, но пока ещё можно было держать руки к металлу и чувствовать тепло.

За стеной была тихая ночь — насколько вообще бывают тихими ночи здесь. Артиллерия работала далеко на севере, сюда доходило только как отдалённое ворчание, почти как гром в хорошую грозу.

Возвращаться некуда.

Не потому что дорога закрыта. Потому что — некуда. Там был майор Громов, контракт, учения, казарма в подмосковном гарнизоне. Человек без семьи, без долгов, без кого-то кто ждёт к ужину. Он это знал раньше. Просто не формулировал.

Здесь тоже некуда. Но здесь есть работа — конкретная, понятная, та самая для которой он всю жизнь готовился и которую в мирное время имитировал на полигонах.

Это не было утешением. Это был просто факт, холодный и устойчивый, как берег под ногами.

Он принял его — спокойно, без усилия, как принимают рельеф местности — и мысль ушла.

Осталась другая. Завтра нужно найти способ закрыть слепой угол у часового — не прямой, боковой, через конкретную ситуацию в которой правильный ответ окажется очевидным сам по себе. Это он умел. Это и будет завтра первым делом.

Он лёг, закрыл глаза.

За стеной ворчал далёкий гром.

Уснул.

Глава 2

Глава 2

Приказ пришёл утром — патрулирование, квартал к западу, проверить есть ли кто живой после ночного немецкого отхода.

Их было трое: он, Грачёв и боец из второго отделения по фамилии Тюрин — рослый, молчаливый, с обмороженным ухом замотанным тряпкой. Тюрин воевал с лета, это читалось в том как он двигался — без лишних движений, пригибаясь там где нужно и нигде больше. Хороший признак.

Вышли когда рассвело достаточно чтобы видеть.

Улица была пустая — из тех улиц которые бывают пустыми не потому что нет людей, а потому что все кто был здесь уже мёртвые. Снег между домами лежал нетронутый, только следы — несколько цепочек в сторону запада, ровные, торопливые, немецкие сапоги. Ушли ночью. Давно, часов шесть назад если судить по тому что следы успело чуть занести.

— Тихо, — сказал Грачёв.

Он не ответил. Тихо — это не информация, это наблюдение, и наблюдение правильное, но сейчас важнее другое: куда ушли и что оставили.

— Тюрин, правая сторона. Грачёв — за мной.

Первый дом был пустой — выбитые окна, следы костра на полу, немецкая консервная банка в углу. Ничего интересного. Второй тоже. В третьем на лестнице лежал убитый красноармеец — молодой, без шинели, карманы вывернуты. Лежал давно, ещё до снега который шёл позавчера.

Грачёв остановился.

— Наш.

— Вижу. Идём.

— Надо бы...

— Идём, — повторил он. — Отметим место, вернёмся с носилками.

Грачёв пошёл. Он видел что тот хотел сказать что-то ещё — про то что нельзя вот так, мимо, — но промолчал. Правильно промолчал. Здесь нельзя останавливаться у каждого, это простая арифметика которую все понимали но не все принимали одинаково быстро.

В четвёртом доме была лестница вниз — подвал.

Дверь стояла закрытая. Не заперта — закрыта, прижата снаружи обломком кирпича, аккуратно, намеренно. Он остановился перед ней и смотрел на этот кирпич секунд десять.

— Что? — спросил Грачёв.

— Подожди здесь.

Он убрал кирпич, потянул дверь, спустился.

Их было восемь.

Мирные — двое мужчин, остальные женщины и дети, один совсем маленький. Лежали в том порядке в котором оказались когда дверь закрылась снаружи. Давно — холод сделал своё дело, и это было единственное что можно было сказать хорошего про холод.

Он стоял и смотрел.

Не на тела — на подвал. На дверь, на стены, на то как расположены люди относительно входа. Читал.

Дверь закрыта снаружи — значит их загнали сюда и заперли. Но не в панике, не в спешке — кирпич лежал аккуратно, один, именно там где нужно чтобы дверь не открылась изнутри. Это не солдат который торопится и пинает что попалось под ногу. Это человек который знает что делает и делает быстро и чисто.

Дети отдельно — в дальнем углу, за спинами взрослых. Взрослые успели их туда отвести. Значит было время — дверь закрылась не сразу, или открывалась ещё раз. Их успокоили. Пообещали что ненадолго.

Профессиональная ложь. Он знал такую.

Он вышел, прикрыл дверь. Кирпич не стал класть обратно.

Грачёв и Тюрин стояли на улице. Грачёв по лицу его понял раньше чем он что-то сказал.

— Там...

— Да. Пойдём.

— Кто это сделал?

Он не ответил сразу. Они шли уже к следующему дому, Тюрин впереди, Грачёв рядом, и вопрос висел в воздухе.

— Не знаю, — сказал он наконец. Это было не совсем правдой.

Следующий час он работал — методично, дом за домом, и смотрел.

Немцы ушли быстро, это было видно. Вещи брошены, позиции оставлены без минирования — торопились. Но торопились не все одинаково. В большинстве домов был хаос отхода: раскиданные консервы, брошенные письма, один сапог без пары у окна. В двух домах — нет.

В двух домах было прибрано.

Не идеально — но позиции расчищены, мусор сдвинут в угол, гильзы собраны. Человек который уходил отсюда не хотел оставлять следов. Не из дисциплины — из привычки. Это разные вещи.

В одном из этих домов он нашёл на подоконнике небольшое пятно — тёмное, примёрзшее. Встал рядом, посмотрел в окно. Угол обзора открывал перекрёсток полностью, оба направления, метров на сто пятьдесят. Хорошая позиция. Очень хорошая.

Пятно на подоконнике было от локтя — человек лежал здесь долго, опирался. Наблюдал.

Он выпрямился и огляделся по комнате ещё раз.

Больше ничего — ни окурков, ни следов еды, ни того что обычно остаётся когда человек долго сидит на месте. Ничего лишнего. Пришёл, лёг, наблюдал, ушёл — и подоконник вытер, только не заметил что примёрзло.

Терпеливый. Аккуратный. Внимательный к деталям но не параноик — параноик вытер бы и то что примёрзло, а этот понял что уже не отдерёшь и оставил. Прагматичный.

Он помнил этот тип.

Они закончили к полудню и пошли обратно.

Грачёв молчал — после подвала он стал тише, и это было правильно, это было нормально и даже нужно, пусть идёт и молчит. Тюрин молчал по своей причине — просто такой человек. Он тоже молчал, но думал.

Малая группа. Максимум восемь-десять человек — он видел следы, считал. Ходили парами, дистанция выдержана, никто не выбивался из строя. Дисциплина не армейская — другая, лучше. Армейская дисциплина держится на уставе и наказании. Эта держалась на понимании — каждый знал зачем.

Работали ночью. Пришли когда темно, ушли до рассвета — следы на снегу это подтверждали. Значит ориентировались в темноте, значит изучили маршрут заранее или работали с тем кто знал этот квартал.

Подвал с мирными — не случайность и не лишняя жестокость. Задача была конкретная: убрать свидетелей, не оставить шума. Восемь человек в подвале — это бесшумно. Это расчёт.

Он думал о человеке с подоконника.

Тот кто лежал там и смотрел на перекрёсток — это не исполнитель. Исполнители не выбирают позиции, им указывают. Тот кто выбрал эту позицию — понимал тактику, читал пространство, знал что ему нужно видеть и откуда. Командир группы, скорее всего. Или кто-то выше.

Грачёв споткнулся о кирпич, выругался вполголоса, пошёл дальше.

— Слышь, — сказал он через минуту. — Ты там в подвале что-то понял, да? По лицу видно было.

— Понял.

— Что?

Он подумал как ответить. Не потому что не хотел говорить — а потому что то что он понял было сложнее чем одно слово.

— Это не каратели, — сказал он наконец. — Каратели шумят. Это — работа.

Грачёв помолчал.

— Какая разница.

— Большая.

Грачёв не стал переспрашивать. Может понял, может решил что потом. Тюрин шёл впереди и вида не показывал что слышит, хотя наверняка слышал.

В подвал они вернулись около часа дня.

Бартош был на месте — сидел над котелком, что-то помешивал. Поднял взгляд, увидел их лица.

— Что нашли?

— Мирных, — сказал он. — Восемь человек. Четвёртый дом, подвал. Надо бы носилки и людей.

Бартош кивнул, встал.

— Грачёв, Тюрин — со мной. — Посмотрел на него. — Ты?

— Буду здесь.

Бартош снова кивнул — без вопросов, принял как данность — и они ушли. Он сел к стене, вытянул ноги.

Думал о подоконнике.

Работа была хорошая — чистая, без лишнего, с пониманием задачи. Такую работу делают люди которые занимаются этим давно и умеют не думать о том что думать не нужно. Он знал таких людей. Был такими людьми.

Человек с подоконника был где-то здесь, в этом городе или рядом. Может уже ушёл на запад — немцы отступали. Может нет.

Он достал из кармана огрызок карандаша, нашёл кусок бумаги — обёртку от чего-то, с чистой стороной. Написал: квартал 4, дом с башней, второй этаж, подоконник восточного окна. Поставил дату. Убрал.

Не потому что нужно было записать — он бы и так запомнил. Просто это был первый раз когда он фиксировал что-то для себя, для будущего, как будто уже принял что будущее здесь есть и оно его.

За стеной Грачёв что-то говорил Тюрину — голоса приближались.

Он убрал бумагу глубже в карман и стал ждать.

***

Слепой угол он закрыл на следующее утро.

Не через разговор — через задачу. Попросил Грачёва встать у угла стены и помахать рукой. Сам отошёл к позиции часового, встал рядом, посмотрел.

— Видишь его?

Часовой — тот же молодой боец что вчера, звали Митькой — посмотрел, не увидел, снова посмотрел.

— Нет.

— Вот.

Больше ничего не сказал. Митька сам понял, сам переставил себя на два метра левее, проверил сектор, кивнул. На следующей смене встал уже правильно — и следующий часовой встал так же, потому что Митька ему показал. Это и было нужно.

Бартош видел. Промолчал.

Приказ пришёл после полудня.

Лейтенант Карасёв — молодой, из недавнего пополнения командного состава, с новенькими кубарями которые ещё не успели потускнеть — собрал отделение в подвале и разложил на ящике самодельную схему. Завод «Баррикады», корпус номер три, северная секция. Немцы держат верхние этажи, простреливают подходы. Задача: выбить, занять, держать до подхода второго взвода.

— Выдвигаемся в семнадцать, — сказал Карасёв. — Темнеет рано, используем.

Он смотрел на схему.

Корпус номер три он видел два дня назад — проходил мимо во время патрулирования. Четырёхэтажное здание, кирпич, окна широкие. От их позиции до входа — открытый двор, метров двадцать пять, может тридцать. Ровный, без укрытий, только мёрзлый асфальт и воронка в середине, мелкая.

Немцы сверху. Сектор у них хороший.

Он посчитал: если идти цепью через этот двор, даже перебежками, при нормальном пулемёте сверху — трое из восьми не дойдут. Может четверо. Зависит от того насколько хорошо у них пулемёт и насколько быстро бежит самый медленный.

Карасёв убрал схему.

— Вопросы?

Вопросов не было. Он тоже промолчал.

До семнадцати оставалось три часа.

Он вышел из подвала, прошёл к соседнему зданию — оттуда был виден завод, правый фланг, частично. Постоял, посмотрел. Потом обошёл левее, через развалины где раньше был склад — сейчас просто груда кирпича и железных балок. С этой точки корпус номер три смотрелся иначе.

Слева от главного входа была пристройка — одноэтажная, с плоской крышей. Между пристройкой и стеной основного корпуса — узкий проход, метра три. Если идти через пристройку, по её крыше, потом в проход и вдоль стены к боковому входу — немцы сверху этот угол не простреливали. Слепое пятно, большое, метров пятнадцать.

Боковой вход — это было главным. Он нашёл его с третьей точки наблюдения: дверь, не заложенная, просто прикрытая. Петли ржавые но целые.

Вернулся в подвал.

Бартош сидел один, остальные кто спал кто был на посту.

— Семён Лукич.

Бартош поднял взгляд.

— Через двор нельзя. Положат половину.

Бартош смотрел молча. Не соглашался, не спорил — ждал.

— Есть другой путь. Через пристройку, боковой вход. Нужно разбиться на двойки. Одна пара прикрывает с фронта — шумит, привлекает внимание. Остальные идут через пристройку. Входим в здание сбоку, поднимаемся изнутри.

Бартош помолчал.

— Карасёву говорил?

— Нет.

— Почему?

Он подумал секунду.

— Потому что он откажется. Его приказ — через двор. Он новый, ему важно что приказ выполнен точно. Если я скажу — он либо обидится либо испугается что я его подсиживаю. В любом случае пойдём через двор.

Бартош снова помолчал. Дольше на этот раз.

— А так?

— А так — в темноте разберёмся сами. Он не увидит.

Это было нарушением субординации. Он это знал и Бартош это знал, и они оба понимали что разговор который сейчас происходит не должен был происходить. Но Бартош не встал и не ушёл.

— Хорошо, — сказал он наконец. Негромко, без интонации. — Покажешь людям как двойками.

В семнадцать пятнадцать они вышли.

Темнело быстро — октябрь, и небо затянуто, луны не было. Карасёв шёл впереди, он за лейтенантом, остальные следом. Когда дошли до угла последнего здания перед заводским двором Карасёв остановился, осмотрелся, приготовился скомандовать.

— Двойками, — тихо сказал он Грачёву.

Грачёв передал Тюрину. Тюрин — дальше.

— Вперёд, — скомандовал Карасёв.

Он поймал Грачёва за рукав, потянул влево, к пристройке. Жест Тюрину — тот понял, потянул за собой Митьку. Ещё двое из отделения — Полещук и Кабаков, оба опытные — увидели что происходит и пошли следом без объяснений.

Карасёв с двумя бойцами пошёл через двор — создавать шум, привлекать внимание. Это он ему и объяснил в последнюю секунду, шёпотом: вы фронт, мы фланг. Карасёв посмотрел — не понял, не успел понять, — но кивнул потому что времени не было.

Пристройка была невысокая, он запрыгнул на крышу первым, подал руку Грачёву. Крыша держала — рубероид, кирпичная основа, старая но крепкая. Прошли по ней быстро, без звука, опустились в проход между пристройкой и корпусом.

Со двора — короткая очередь, немцы отреагировали на Карасёва, ожидаемо.

Боковая дверь поддалась со второй попытки — петли заржавели но не намертво. Он толкнул плечом, она открылась с тихим скрипом которого снаружи слышно не было.

Темнота внутри была полная.

Он остановил группу у входа, переждал пока глаза привыкнут.

Большой цех, станки — или то что от них осталось, в основном металлолом. Слева лестница. Сверху — голоса, немецкие, двое или трое разговаривают. Стрельба снаружи продолжалась — Карасёв держал, молодец.

Он показал жестами: Бартош с Полещуком — к лестнице. Тюрин с Митькой — страхуют тыл. Они с Грачёвым — первыми наверх.

Бартош кивнул. Не переспросил, не уточнил.

Лестница была металлическая, открытая — при нормальных условиях загремит на весь цех. Он снял сапог, попробовал ступеньку в носке. Держит, не скрипит. Обулся. Пошли медленно, по одному, у стены, там где ступени крепятся к перилам и не прогибаются под весом.

Второй этаж — коридор, три двери. Голоса из средней.

Он остановился у двери, послушал. Двое, разговаривают — не тихо, без напряжения, не ждут гостей с этой стороны. Пауза в разговоре, один встаёт, что-то берёт, садится обратно. Расслаблены.

Он показал Грачёву: стоишь здесь, смотришь на коридор.

Достал гранату. Показал Бартошу: три секунды.

Бартош кивнул.

Он дёрнул дверь, швырнул гранату, захлопнул дверь, отступил к стене, считал.

Один. Два. Три.

Взрыв был глухой — внутри помещения, большая часть звука ушла вниз, в пол. Он открыл дверь и вошёл низко, у стены, сразу вправо — там где меньше всего ожидают. Бартош вошёл следом, влево.

Двое. Один готов сразу, второй ещё двигался — Бартош закрыл вопрос прикладом, быстро и без лишнего.

Три секунды внутри.

— Чисто, — сказал Бартош.

Третий этаж занял ещё десять минут — там было четверо, и они уже слышали взрыв и ждали. Но ждали снизу, от лестницы, и когда оказалось что угроза именно оттуда — растерялись на секунду, а секунды хватило.

Четвёртый этаж был пустой.

Он стоял у окна и смотрел на двор. Внизу Карасёв со своими двумя добежал наконец до входа — они потеряли время пока разбирались что происходит, — и теперь входил в здание снизу, уже зачищенное.

Грачёв встал рядом.

— Живые все?

— Все.

Грачёв выдохнул. Не шумно — просто выдохнул, как человек который держал воздух и наконец отпустил.

— Где ты этому научился?

Он смотрел в окно.

— Видел.

— Где видел-то?

— Было дело.

Грачёв помолчал, принял.

Снизу поднимался Карасёв — он слышал шаги на металлической лестнице, быстрые, лейтенант торопился. Вошёл в комнату, огляделся, увидел двоих немцев и результат.

— Вы как здесь...

— Через пристройку, — сказал он. — Боковой вход.

Карасёв смотрел на него. Потом на Бартоша. Потом снова на него.

— Я приказал через двор.

— Так точно. Через двор не вышло — темно, потеряли направление. Пошли в обход.

Это была ложь которую легко проверить и которую никто проверять не станет потому что все живы и задача выполнена. Карасёв это понимал, он видел по лицу — но лейтенант был молодой и достаточно умный чтобы понять что сейчас не время.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Держать этаж до подхода второго взвода.

Ушёл вниз.

Бартош подошёл, встал рядом. Они оба смотрели в окно — на двор, на следы в снегу, на то как внизу подтягиваются свои.

— Коршунов, — сказал Бартош.

Он повернулся.

Бартош смотрел на него — тем же взглядом которым смотрел в первый день, долгим и без спешки. Потом кивнул — один раз, коротко, как ставят точку — и отошёл к окну с другой стороны.

Больше ничего не сказал.

Этого было достаточно.

Глава 3

Глава 3

Раненого звали Полещук.

Он получил осколок в плечо на следующий день после завода — не в бою, обидно, просто шальной миномётный разрыв в переулке где никого не должно было быть. Осколок сидел неглубоко, крови много, боль сильная, но жить будет — это он определил сразу, ещё во дворе, пока Грачёв тащил перевязочный пакет. Артерия не задета, рука двигается, сознание ясное — Полещук матерился связно и по делу, а это хороший признак.

— В санчасть его, — сказал Бартош.

— Сам отведу.

Бартош посмотрел — не удивился, просто посмотрел. Кивнул.

Санчасть располагалась в подвале жилого дома в квартале к северу — туда он Полещука и повёл, под руку, медленно, пока тот шёл и держался за плечо и смотрел перед собой с таким выражением каким смотрят люди которые решили что думать о боли не будут.

— Не умрёшь, — сказал он ему.

— А я и не боюсь, — ответил Полещук. — Просто больно.

— Знаю.

Больше не разговаривали. Идти было минут десять, через два квартала и один пустырь где раньше был сквер — сейчас просто открытое место с остатками скамеек и воронками, снег лежал ровно, никаких следов. Он шёл и смотрел по привычке — окна, углы, где могут сидеть и смотреть в ответ. Пусто.

Полещук споткнулся о кирпич, охнул.

— Держись.

— Держусь. — Пауза. — Слышь, Коршунов.

— Что.

— Ты на заводе — это как вообще? Я имею в виду — через крышу, через дверь. Ты сам придумал?

— Видел место.

— Просто так увидел?

— Просто так.

Полещук помолчал, переваривал. Потом:

— Бартош говорит ты на финской был.

Это было новостью. Бартош никогда не говорил ему этого — значит говорил другим, и это была легенда которую старый солдат выстраивал за него, тихо и без спроса. Он не знал как к этому относиться.

— Было, — сказал он.

— Понятно, — сказал Полещук, как будто это объясняло всё. Может и объясняло.

Подвал санчасти был больше чем медпункт где он лежал сам — здесь было два отсека, в первом раненые на нарах и на полу, во втором работали. Из второго доносились голоса, металлический звук инструментов, иногда короткий сдавленный звук который лучше было не интерпретировать лишний раз.

Он привёл Полещука к входу, передал дежурному санитару — молодой парень с усталыми глазами принял не глядя на него, сразу к раненому. Правильно.

Он остался стоять у входа. Надо было уходить — дела, Бартош ждёт, — но он не ушёл. Что-то держало, непонятное, он сам не мог бы объяснить даже себе.

Из второго отсека вышла женщина.

Двадцать с небольшим, невысокая, в халате поверх телогрейки. Тёмные волосы убраны назад, несколько прядей выбились. Руки она вытирала на ходу — привычно, быстро, — и уже смотрела на Полещука, ещё не дойдя до него. Взгляд профессиональный — не на лицо, на плечо, на повязку, на то как держит руку.

— Осколок?

— Плечо, — сказал дежурный санитар.

— Вижу. Несите в первый.

Она развернулась, пошла обратно. Он смотрел как она движется — быстро, без лишнего, каждое движение по делу. Такая походка бывает у людей которые давно привыкли что места мало и времени тоже.

— Ты? — Это было ему. Она стояла в дверях второго отсека и смотрела. — Тоже ранен?

— Нет. Привёл.

— Тогда подожди там. — Кивок в сторону первого отсека. — Или уходи.

Он остался.

В первом отсеке было человек двенадцать — кто лежал, кто сидел, кто спал. Пахло йодом и ещё чем-то тяжёлым, застоявшимся, запахом который бывает там где много раненых и мало воздуха. Он нашёл место у стены, сел на ящик, вытянул ноги.

Рядом лежал пожилой боец — лет сорока пяти, с перевязанной головой, глаза открытые, смотрел в потолок. Не спал — просто лежал.

— Давно здесь? — спросил он.

— Третий день. — Боец не повернул голову. — Вставать не дают. Говорят сотрясение.

— Правильно говорят.

— Знаешь что ли.

— Немного.

Боец помолчал.

— Наши держатся?

— Держатся.

— Хорошо.

Больше не разговаривали. Он сидел и слушал что происходит во втором отсеке — не слова, интонации. Там работали трое: она, санитар, ещё кто-то. Она командовала — негромко, без нажима, просто называла что нужно и когда нужно. Полещук матерился там реже чем ожидалось — значит или она его успокоила или боль немного отпустила, второе маловероятно.

Он смотрел на раненых в первом отсеке.

Двое у дальней стены лежали неподвижно — слишком неподвижно, тяжёлые. Один с перевязанной грудью дышал через силу, слышно было отсюда. Молодой боец у входа сидел с забинтованной ногой и смотрел в пол, и по тому как смотрел было понятно что нога — не главная его проблема сейчас, главная проблема была где-то внутри и снаружи не перевяжешь.

Он это видел и откладывал — не потому что не задевало, а потому что задевать сейчас было некогда. Это он умел давно.

Через двадцать минут из второго отсека вышла она.

— Твой? — спросила она.

— Из отделения.

— Будет нормально. Осколок вышел чисто. — Она сняла перчатки, бросила в таз. — Дня три здесь, потом обратно.

— Понял.

Она уже разворачивалась — дел было много, это читалось — и тут санитар нёс лоток с инструментами, неловко, края заваливались. Он шагнул, перехватил с другой стороны, выровнял. Они с санитаром поставили лоток на стол.

Она остановилась. Смотрела на его руки секунду.

— Подожди.

Он остановился.

— Ты держал правильно. — Внимательно, без подозрения. — Откуда знаешь как держать лоток с инструментами?

— Видел.

Она чуть качнула головой — не поверила, но не стала копать. Это было правильное решение с её стороны и он это отметил.

— Как тебя зовут?

— Коршунов. Алексей.

— Крамер. Зоя. — Она взяла нужный инструмент с лотка. — Если принесёшь ещё кого — заходи.

— Зайду.

Она ушла во второй отсек. Он немного подождал, потом пошёл в первый — увидел что двух раненых нужно перенести подальше от сквозняка у входа, нары у дальней стены стояли пустые. Санитар не просил — он просто взял одного под руки, кивнул санитару на ноги. Перенесли. Потом второго.

Санитар смотрел на него с лёгким удивлением.

— Бывал в медсанбате?

— Бывал.

Санитар кивнул — принял, не стал развивать.

Зоя вышла снова — увидела перенесённых, увидела его. Ничего не сказала, но что-то в её взгляде изменилось — не потеплело, это было бы неточное слово, просто стало чуть другим. Так смотрят когда человек сделал что нужно без просьбы и без объяснений.

— Уходишь? — спросила она.

— Да.

— Подожди.

Она вытерла руки, взяла журнал, написала несколько строк. Потом подняла голову.

— Ты не из этих мест.

Не вопрос. Констатация — спокойная, точная, как ставят диагноз.

— Детдом, — сказал он. Привычно, как закрывают дверь.

Она кивнула — приняла, не стала уточнять. Написала ещё строчку в журнал.

— Одесса, — сказала она.

Тоже не в ответ на вопрос. Просто так — одно слово, брошенное в пространство, как будто обменялись чем-то равным по весу.

Он помолчал.

— Давно здесь?

— С августа.

Август — это три месяца. Он посмотрел на неё — на то как она держит ручку, как сидит на ящике который был вместо стула, как экономно устроилась в этом подвале, — и понял что она уже не думает об этом. Это просто жизнь. Подвал, раненые, журнал, инструменты. Каждый день.

Он знал что было в Одессе летом. Не подробности — общее. Этого было достаточно чтобы понять почему она произнесла название города именно так — без нажима, без истории за словом, просто слово которое когда-то что-то означало и теперь означало другое. Или ничего. Или всё сразу — в зависимости от того в какой момент об этом думаешь.

Он не спросил.

Она этого и не ждала — он видел по тому как сидела, как держала ручку над журналом не дописав строчку. Ждала чего-то другого, или ничего не ждала, просто была рядом человеком у которого тоже нет никого кому написать.

— Тяжело? — спросил он. Не про Одессу — просто.

Она подумала.

— Нет, — сказала она. — Привыкла.

— Это не одно и то же.

Она посмотрела на него — впервые по-настоящему, не как на пришедшего с раненым, а как на человека который сказал что-то точное.

— Нет, — согласилась она. — Не одно и то же.

Помолчали.

— Бывай, — сказал он наконец.

— Бывай. — Она уже смотрела в журнал. — И береги своих.

На улице было уже темно — зимнее, раннее, в пять часов как отрезает.

Он шёл обратно и думал о том как она сказала «Одесса». Одним словом, без истории — потому что история была слишком большая чтобы помещаться в разговор с незнакомым человеком в подвале, и она это знала, и он это знал, и поэтому слово стояло одно.

Потом думал про «тяжело» и «привыкла» и своё «это не одно и то же». Не знал зачем это сказал. Вырвалось — это было неподходящее слово для него, он не говорил вещей которые вырываются, он говорил вещи которые нужно сказать. Но это тоже было нужно — просто он не сразу понял зачем.

Потому что она привыкла так же как он привык, и они оба знали что привычка — это не ответ, это просто способ продолжать. И это был первый раз с момента переправы когда рядом был человек который понимал это без объяснений.

Он заметил что думает об этом и убрал.

Бартош ждал у подвала — стоял снаружи, курил. Увидел его, кивнул на вопрос который не задавал вслух.

— Будет нормально, — сказал он. — Три дня там.

— Хорошо. — Бартош затянулся, выдохнул. — Карасёв спрашивал.

— Зачем?

— Не сказал. Завтра утром зайди.

Он кивнул. Зашёл в подвал, сел к печке. Грачёв спал уже — прямо сидя, привалившись к стене, молодой организм брал своё где мог. Тюрин чинил что-то у нар, негромко.

Он сидел и смотрел в огонь.

Подумал про Карасёва — зачем звал, что нужно, как отвечать. Это было полезнее.

Но сначала ещё раз, коротко и последний раз на сегодня — «береги своих». Она сказала это как говорят что-то само собой разумеющееся, не думая. Он принял это так же.

За стеной шёл снег — он слышал как изменился звук, стало тише и мягче.

Грачёв во сне что-то пробормотал и затих.

Глава 4

Глава 4

Карасёв ждал его в штабном подвале — небольшом, с картами на стенах и столом из двери положенной на козлы. За столом сидел ещё один человек которого он раньше не видел.

Лет тридцати пяти, может чуть больше. Гимнастёрка без знаков различия — или знаки различия были, но он их не показывал, что само по себе было знаком различия. Сидел свободно, локоть на столе, пальцы сложены. Смотрел не на него — на бумаги перед собой, — но было понятно что давно уже не на бумаги.

— Коршунов, — сказал Карасёв. — Присаживайся.

Стула не было. Он встал у стены — спокойно, не по стойке смирно, просто встал.

Карасёв что-то сказал про завод, про хорошую работу, про то что командование отметило. Он слушал и краем внимания следил за вторым человеком. Тот не смотрел на него всё время пока говорил Карасёв — смотрел в бумаги, иногда листал. Это была работа, не невнимательность.

— Познакомься, — сказал Карасёв. — Старший лейтенант Сомов. Особый отдел.

Сомов поднял взгляд.

Глаза у него были светлые, спокойные, с той особенной пустотой которая бывает не от глупости а от привычки не показывать что думаешь. Он смотрел на него секунды три — ровно, без нажима, как смотрят на предмет который нужно описать точно.

— Сядь, — сказал Сомов.

Карасёв принёс ящик. Он сел.

— Коршунов Алексей Петрович, — сказал Сомов. Не спрашивал — читал, по бумаге, но читал так как люди читают когда уже знают наизусть и просто проверяют себя. — Тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. Саратовская область. Детдом номер шесть. До призыва — учётчик на заводе имени Кирова. Призван в июле сорок второго. Прибыл на пополнение в сентябре.

— Так точно.

Сомов перевернул страницу.

— Контузия при переправе. Четыре дня в медпункте. — Пауза. — Что помнишь о переправе?

— Взрыв. Вода. Больше ничего.

— До взрыва?

— Берег. Погрузка. Дальше — плохо.

Сомов кивнул — не потому что поверил или не поверил, а потому что записал внутри и двинулся дальше.

— На заводе Баррикады — ты предложил обход через пристройку.

— Так получилось.

— Карасёв говорит — ты предложил. До выдвижения.

Он помолчал ровно столько сколько нужно.

— Я видел место днём. Сказал Бартошу.

— Бартошу, не командиру взвода.

— Бартош опытный. Я хотел посоветоваться.

Сомов посмотрел на него. Потом на бумагу. Потом снова на него.

— Ты учётчиком работал.

— Так точно.

— Где учился тактике?

— Нигде. Смотрел как другие делают.

— На кого?

— На Бартоша в основном. На старших.

Сомов ничего не написал. Просто смотрел. Это был хороший приём — молчание после ответа, когда человек начинает заполнять паузу и говорит лишнее. Он знал этот приём и не стал заполнять.

Тишина постояла секунд десять.

— Хорошо, — сказал Сомов. — Ещё вопрос. Двигаешься ты...— он подбирал слово, — нестандартно. Для рядового. Патруль, позиции, часовой которого ты переставил. Это откуда?

— Не знаю о чём вы.

— Знаешь.

Он не ответил.

Сомов закрыл папку. Не резко — аккуратно, как закрывают книгу которую перечитают.

— Ладно, — сказал он. — Семья есть?

— Нет.

— Детдом.

— Да.

— Письма пишешь?

— Некому.

— Получаешь?

— Нет.

Сомов кивнул. Открыл другую бумагу, написал несколько слов. Он не мог прочитать что — угол был неудобный.

— Воевал как? — спросил Сомов. Тот же вопрос что Завьялов, но интонация другая — не протокол, настоящий вопрос.

— Старался.

— Это я вижу. — Пауза. — Потери в отделении за последнюю неделю?

— Полещук. Осколок. Не убитый — в санчасти.

— Остальные?

— Целые.

Сомов посмотрел на него долго. Потом встал — неожиданно, без предупреждения — и подошёл к карте на стене. Стоял спиной, смотрел на карту. Он ждал.

— Коршунов, — сказал Сомов не оборачиваясь.

— Да.

— Ты понимаешь чем я занимаюсь.

— Понимаю.

— И понимаешь что у меня есть вопросы.

— Понимаю.

— И что я эти вопросы задам. Не сейчас — потом, когда время будет.

Он ответил не сразу.

— Понимаю.

Сомов обернулся. Смотрел на него — спокойно, без угрозы, просто информировал.

— Хорошо воюй, — сказал он. — Это сейчас главное.

— Так точно.

— Свободен.

Карасёв вышел вместе с ним — придержал у двери, тихо:

— Нормально?

— Нормально.

— Он со всеми так. Не бери в голову.

Он кивнул. Карасёв вернулся внутрь.

Он постоял снаружи секунду. Морозный воздух после спёртого штабного подвала был как вода после долгого бега — резкий, нужный. Он вдохнул, выдохнул.

Сомов не давил. Это было важно и одновременно неудобно — когда давят, понятно что делать. Когда не давят и при этом всё видят — сложнее. Человек который давит хочет чего-то конкретного. Человек который ждёт — хочет посмотреть что будет.

Он разобрал разговор по частям, как разбирают оружие — каждый вопрос отдельно, что за ним стоит, что Сомов получил в ответ и что записал внутри.

Движения — заметил. Тактика — заметил. То что он не командир взвода а ведёт себя как командир — заметил и решил пока не трогать. Почему не трогать — два варианта: либо считает что рано, либо считает что выгоднее держать такого человека под наблюдением чем закрыть вопрос административно.

Второй вариант был более вероятным. Сомов выглядел как человек который думает на несколько ходов вперёд и не тратит ресурс там где можно не тратить.

Это означало что разговор будет. Потом, как и сказал.

Ладно.

Он пошёл обратно к своим.

Бартош был в подвале один — остальные на посту или спали. Сидел, читал что-то — тонкая книжка, потрёпанная, без обложки. Поднял взгляд когда он вошёл.

— Как?

— Нормально.

Бартош кивнул, вернулся к книжке.

Он снял шинель, сел к печке. Думал.

— Семён Лукич.

— М.

— Ты говорил Полещуку что я на финской был.

Бартош не поднял взгляда.

— Говорил.

— Зачем?

— Потому что люди спрашивают. — Перевернул страницу. — Надо что-то отвечать.

— Ты мог спросить меня.

— Мог. — Пауза. — Ты бы что сказал?

Он подумал.

— Не знаю.

— Вот, — сказал Бартош. И больше ничего.

Он смотрел на огонь в печке — маленький, экономный, дрова берегли. Бартош читал. За стеной далеко работала артиллерия — привычный фон, уже почти как тишина.

— Что читаешь?

Бартош показал обложку — вернее то место где была обложка. Ничего не осталось, только первая страница, тоже рваная.

— Чехов, — сказал Бартош. — Нашёл в разрушенном доме.

— Что именно?

— «Степь». Читал?

— Читал.

Бартош кивнул.

— Хорошая вещь. — Подумал. — Непонятно зачем написана, но хорошая.

Он почти улыбнулся — не снаружи, внутри, что-то шевельнулось.

— Это про дорогу, — сказал он. — Про то как едешь и смотришь и всё мимо. А потом приехал — и непонятно куда ехал.

Бартош помолчал.

— Да, — сказал он наконец. — Похоже.

Они помолчали вместе — он у печки, Бартош с книжкой. Хорошее молчание, без усилия.

— Сомов будет ещё приходить, — сказал он.

— Знаю.

— Тебя тоже спросит, наверное.

— Спросит — отвечу. — Бартош перевернул ещё страницу. — Я много чего не знаю про тебя, Коршунов. Что не знаю — того и не скажу.

Он посмотрел на Бартоша.

Старый солдат читал Чехова у маленькой печки в сталинградском подвале, и вид у него был такой будто это совершенно обычное дело. Может и обычное.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказал Бартош. — Сплячь лучше. Завтра рано.

Он лёг. Закрыл глаза.

Думал про Сомова — про «хорошо воюй», про то как он закрыл папку аккуратно. Потом перестал думать про Сомова и стал думать про Чехова и степь и дорогу мимо которой всё проплывает.

Потом уснул.

Глава 5

Глава 5

Приказ пришёл после завтрака — занять жилой дом на Рабочей улице, выбить немцев с верхних этажей, закрепиться.

Дом он видел раньше — пятиэтажный, кирпичный, угловой. Немцы зашли туда вчера вечером, человек десять-пятнадцать судя по тому что рассказал наблюдатель со смежной позиции. Первый этаж, вероятно, пустой — немцы в городских боях предпочитали верхние этажи, сектор обзора лучше, снизу сложнее достать. Это была их привычка и одновременно их слабость.

Карасёв снова ставил задачу — схема на ящике, стрелки, входы.

Он слушал и смотрел на схему. Карасёв рисовал аккуратно, старательно, и схема была правильная — он за эти дни понял что лейтенант думает грамотно, просто думает как человек который учился на бумаге, а не в помещениях. На бумаге всё выглядит иначе.

— Входим через парадный, — говорил Карасёв. — Первый этаж зачищаем, потом вверх.

Он смотрел на схему и видел парадный вход — широкий, двустворчатый, по центру фасада. Над входом — окна второго этажа, большие, прямо над головой у того кто входит. Если там кто-то есть с гранатами — парадный вход это воронка.

— Вопросы?

— Есть, — сказал он.

Карасёв посмотрел.

— Над парадным — окна второго этажа. Если немцы там — входящих видно сверху вниз, бросить гранату или открыть огонь вертикально. Это плохо.

Карасёв помолчал.

— Другого входа нет.

— Есть дворовый. — Он показал на схеме. — Здесь, с тыльной стороны. И окно подвала — слева от парадного, видел когда проходил. Стекло выбито.

Карасёв смотрел на схему.

— Подвальное окно узкое.

— Пролезет один. — Он подождал. — Один входит через подвал, открывает дворовый изнутри. Остальные через двор. Парадный — шум, отвлечение. Двое стреляют по фасаду, немцы смотрят вперёд.

Карасёв думал. Это заняло секунд двадцать — он не торопил, просто ждал.

— Хорошо, — сказал Карасёв. — Кто через подвал?

— Я.

Подвальное окно было действительно узким — он пролез боком, выдохнув, задержав оружие над головой. Темнота внутри была полная. Он остановился, ждал пока глаза привыкнут.

Подвал — большой, захламлённый. Старая мебель вдоль стен, какие-то ящики, запах сырости и угля. Потолок низкий, приходилось наклонять голову. Он шёл медленно, руками перед собой, нашаривая путь. Мебель объходил. Один раз задел что-то деревянное — замер, переждал. Тишина.

Лестница наверх была у дальней стены — деревянная, скрипучая на вид. Он потрогал первую ступеньку, перенёс вес. Скрипнуло — негромко, допустимо.

Дверь из подвала в коридор первого этажа была не заперта.

Он приоткрыл её на сантиметр, посмотрел в щель. Длинный коридор, слабый свет из окна в дальнем конце. Никого. На полу — мусор, битое стекло, чьи-то вещи. Слева дверь на улицу — дворовый вход, то что нужно.

Он прошёл по коридору вдоль стены — там где доски пола опираются на балку и не прогибаются. Медленно. Каждый шаг проверяя.

Дворовая дверь была заложена изнутри — засов, деревянный, старый. Он поднял засов, потянул дверь. Петли заскрипели.

Снаружи сразу появился Бартош — стоял у стены, ждал. За ним Грачёв, Тюрин, ещё двое.

— Чисто? — тихо спросил Бартош.

— Первый пустой. Идём.

Со стороны парадного уже стреляли — Кабаков и Митька открыли огонь по фасаду как было условлено. Немцы отреагировали — сверху, с третьего или четвёртого этажа, короткие очереди. Значит там, не на втором. Это упрощало первый этаж.

Они вошли через дворовую дверь и встали у лестницы.

Он показал жестами — Бартош понял мгновенно, передал дальше. Двое остаются здесь, прикрывают лестницу снизу. Он с Грачёвым и Тюриным — наверх.

Второй этаж был пустой.

Третий — нет.

Он услышал голоса ещё на лестнице между вторым и третьим — немецкие, двое или трое, у окна выходящего на улицу. Стреляли вниз, на Кабакова. Он остановил группу жестом.

Показал Грачёву: стоишь здесь. Тюрину: за мной.

Лестничная площадка третьего этажа — короткий коридор, две двери. Голоса из левой. Он встал сбоку от двери — не перед ней, сбоку, у стены, — и показал Тюрину то же самое с другой стороны. Тюрин встал правильно, без подсказки — опытный.

Граната — он показал. Тюрин кивнул.

Он дёрнул дверь, бросил, захлопнул. Тюрин уже считал — два пальца, один. Взрыв — глухой, внутри, пол под ногами чуть дрогнул.

Он открыл дверь и вошёл низко, у стены, сразу вправо. Тюрин — влево.

Трое. Двое готовы сразу. Третий у окна — ещё двигался, тянулся к оружию. Тюрин закрыл вопрос раньше чем он успел среагировать.

— Чисто, — сказал Тюрин.

Это было первое слово которое Тюрин произнёс за весь штурм.

Четвёртый этаж занял ещё семь минут — там было четверо и они уже слышали взрыв, ждали. Но ждали от лестницы, прямо, и когда он вошёл через смежную комнату — через дыру в стене которую он нашёл пока они поднимались — потеряли секунду на переориентацию.

Секунды хватило.

Пятый был пустой.

Он стоял у окна пятого этажа и смотрел на улицу внизу. Кабаков и Митька уже прекратили огонь — видели что в окнах больше никто не стреляет. Сейчас подойдут.

Грачёв встал рядом.

Молчал минуту. Потом:

— Ты через дыру в стене — ты её заранее видел?

— Нет. Когда поднимались.

— И сразу решил?

— Да.

Грачёв переваривал.

— Слушай, — сказал он наконец. — Я хочу спросить кое-что.

— Спрашивай.

— Ты когда входишь — ты боишься?

Он думал секунду. Не потому что не знал ответа — потому что хотел ответить точно.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Грачёв смотрел на него.

— Это нормально?

— Не знаю, — сказал он. И это была правда.

Грачёв кивнул — принял ответ таким каким он был, без попытки переделать в понятное. Это было хорошее качество.

Бартош появился снизу через несколько минут — поднялся на пятый, огляделся. Посмотрел на следы работы, на то как расставлены люди, на дыру в стене через которую вошли.

Подошёл к нему.

— Покажи, — сказал он.

— Что показать?

— Как ты входишь. В дверь.

Он смотрел на Бартоша.

— Зачем?

— Затем что я хочу чтобы Грачёв умел так же, — сказал Бартош. — И Тюрин. И Митька. — Пауза. — И я.

Это был самый длинный монолог который он слышал от Бартоша за всё время.

— Хорошо, — сказал он.

Они спустились на третий — там была нетронутая комната, закрытая дверь, пространство для показа. Он собрал всех кто был в здании — Грачёв, Тюрин, Митька, Кабаков. Карасёв поднялся следом, встал у стены, наблюдал.

— Смотрите, — сказал он.

Встал перед закрытой дверью. Показал: не перед ней — сбоку. Петли слева — значит дверь открывается вправо, значит угол за петлями мёртвый, там никто не стоит. Встать у петель, дёрнуть на себя, войти в сторону — не прямо, в сторону, сразу к стене.

Сделал это медленно, без двери — просто движение, чтобы видели.

— Граната, — сказал он. — Граната это пауза. Бросил — закрыл дверь — два счёта — открыл — вошёл. Два счёта, не больше. Больше — уже в другое место перебежали.

— А если нет гранаты? — спросил Митька.

— Тогда быстро. Сбоку, низко, к стене. Не в середину комнаты — к стене. У стены сложнее попасть.

— Почему?

— Потому что угол. Чтобы попасть в человека у стены — надо повернуться, потерять время.

Митька кивал. Грачёв кивал. Тюрин смотрел серьёзно — он уже делал правильно, просто хотел понять почему правильно.

— Ещё раз, — сказал Бартош.

Он показал ещё раз. Потом попросил Грачёва повторить — тот сделал, не идеально, слишком прямо вошёл. Поправил. Грачёв сделал снова — лучше. Потом Митька. Потом Кабаков.

Карасёв смотрел со стены и молчал.

После — когда все разошлись по этажам занимать позиции — лейтенант подошёл к нему.

— Коршунов.

— Товарищ лейтенант.

— Ты… - Карасёв подбирал слово. — Ты откуда всё это знаешь?

— Не знаю, — сказал он. — Просто кажется правильным.

Карасёв смотрел на него. Потом кивнул — не потому что поверил, а потому что сейчас не было смысла не верить.

— Хорошо, — сказал он. — Держим здание до вечера.

Они держали до вечера.

Немцы пробовали вернуться дважды — один раз через парадный, один раз через крышу соседнего дома. Оба раза — коротко и без результата. К шести часам стало тихо.

Он сидел у окна третьего этажа и смотрел на улицу. Внизу было спокойно — снег, темнота, далёкие вспышки где-то на севере.

Бартош подошёл, сел рядом на подоконник. Закурил.

Помолчали.

— Грачёв, — сказал Бартош.

— Что.

— Растёт.

— Растёт.

Бартош курил. Выдохнул дым в сторону окна.

— Митька тоже ничего.

— Да.

Снова помолчали. Это было хорошее молчание — то молчание которое бывает когда оба понимают одно и то же и не нужно проговаривать.

— Семён Лукич, — сказал он.

— М.

— На финской — как там было с помещениями?

Бартош подумал.

— Плохо. Мы ломились в двери напрямую. Много потеряли на этом.

— Теперь знаете как.

— Теперь знаем, — согласился Бартош.

Докурил, бросил окурок в окно. Встал.

— Пойду проверю посты.

— Иди.

Он остался у окна. Смотрел на улицу, на снег, на далёкие вспышки. Где-то там, в этом городе или рядом, был человек с подоконника в четвёртом доме. Человек который умел работать тихо и чисто и не оставлял следов.

Он думал про это недолго — просто обозначил, как обозначают точку на карте. Потом убрал и стал думать про завтра.

Завтра нужно было показать Грачёву как правильно проверять комнату прежде чем входить. Это следующее.

***

Рябинин умер утром.

Не в бою — просто не проснулся. Лежал на нарах, накрытый шинелью, и Грачёв решил что спит, и не трогал его часа три пока не стало понятно. Осколочное ранение в живот четыре дня назад, санчасть сказала что несерьёзно, он сам говорил что нормально. Видимо ошиблись — и санчасть, и он сам.

Грачёв стоял у нар и смотрел.

— Иди на воздух, — сказал он ему.

Грачёв не двинулся.

— Грачёв.

— Да. — Тот обернулся. — Да, иду.

Ушёл. Он смотрел на Рябинина. Сорок лет, колхозник из Тамбовской области, воевал с октября, молчаливый, работящий, никогда не жаловался. Он знал про него это и ещё то что Рябинин умел чинить всё что ломалось — однажды починил примус когда все уже решили что примус мёртв, разобрал, нашёл что не так, собрал. Сидел час над этим примусом с видом человека которому это совершенно не сложно.

Больше он про него ничего не знал. Не успел.

Бартош вошёл, оценил обстановку, вышел — организовывать носилки и людей. Это он умел делать тихо и без лишних слов.

Он достал из кармана записную книжку.

Маленькая, в картонной обложке, почти новая — нашёл в разрушенном доме во время одного из патрулирований, подобрал не зная зачем. Открыл на первой странице. Взял карандаш.

Написал: Рябинин. Ноябрь 1942.

Почерк был чужой — буквы чуть крупнее чем он привык, с лёгким наклоном вправо. Рука Коршунова писала иначе чем рука Громова. Он давно это знал, но каждый раз когда писал — замечал снова.

Закрыл книжку. Убрал.

День был тихий — относительно, настолько насколько бывает тихо здесь.

Немцы не лезли, своих приказов не поступало. Он использовал время — показывал Грачёву как проверять комнату прежде чем войти, как читать пространство от входа, где стоять и где не стоять. Грачёв учился хорошо — не быстро, но надёжно, делал пока не получалось правильно, не торопился.

Митька смотрел со стороны.

— Ты тоже, — сказал он ему.

Митька встал рядом с Грачёвым. Они отрабатывали вдвоём — вход, движение, позиция. Он смотрел, поправлял, снова смотрел. Это было медленно и требовало терпения, и терпение у него было.

Бартош наблюдал от стены. Не участвовал — наблюдал, изредка кивал когда что-то делалось правильно.

К обеду Грачёв сделал правильно пять раз подряд.

— Хватит, — сказал он. — На сегодня достаточно.

— Ещё раз, — сказал Грачёв.

— Хватит. Повторять до усталости — закрепляешь ошибки. Завтра.

Грачёв остановился. Подумал.

— Ты так говоришь как...— начал он.

— Как что?

— Не знаю. Как будто учил уже кого-то.

— Учил, — сказал он.

— Кого?

— Разных людей.

Грачёв принял это и не стал копать. Он был за это благодарен — не всегда и не всем объяснишь, а Грачёв чувствовал когда можно спрашивать а когда нет. Это было ценное качество.

Вечером пришёл Завьялов.

Не с обходом — просто зашёл, сел к печке, попросил кипятку. Бартош налил без слов. Завьялов держал кружку двумя руками, грелся.

— Как люди? — спросил он у него.

— Нормально.

— Рябинин — жалко.

— Да.

Завьялов смотрел в кружку.

— Он из Тамбовской был. У него там жена, двое детей. — Помолчал. — Я напишу сегодня.

Это была часть работы Завьялова которую он раньше не видел вблизи — писать родственникам. Он подумал что не хотел бы этой работы. Потом подумал что Завьялов тоже, наверное, не хотел бы, но делал.

— Ты сам пишешь? — спросил он. — Или по форме?

— По форме сначала, — сказал Завьялов. — Потом своими словами добавляю. Немного. Чтобы не просто бумага была.

— Что добавляешь?

— Что-нибудь конкретное. Что он сделал, как держался. — Завьялов подул на кружку. — Рябинин примус чинил на прошлой неделе. Напишу про примус.

Он смотрел на Завьялова.

Политрук был уставший — это читалось не в лице, лицо держал ровно, — а в том как сидел, чуть ссутулившись, как человек который долго носит что-то тяжёлое и уже не замечает этого.

— Ты сколько таких писем написал? — спросил он.

Завьялов подумал.

— Не считал. Много.

— И каждый раз своими словами?

— Стараюсь. — Пауза. — Это важно, наверное. Чтобы знали что он был — именно он, не просто солдат. Что его помнят.

Он не ответил. Думал про записную книжку в кармане — про Рябинин. Ноябрь 1942. Про то что написал имя не потому что кто-то просил и не потому что так надо. Просто потому что иначе было нельзя.

Может это было одно и то же — то что делал Завьялов и то что делал он. Просто разными способами.

— Хорошая мысль, — сказал он. — Про примус.

Завьялов посмотрел на него.

— Ты странный человек, Коршунов.

— Знаю.

— Это не плохо. — Завьялов допил кружку, встал. — Просто странный.

Ушёл.

Ночью он долго не мог уснуть.

Лежал и слушал — дыхание Грачёва, ровное, глубокое, молодой сон. Бартош дышал тише, почти неслышно. Снаружи изредка — далёкий выстрел, потом тишина.