Читать книгу: «"Берег"»
«Берег»
Пролог
Берег снился мне задолго до того, как я поняла, что он означает.
Всегда один и тот же: серый, пустой, с тяжёлым морем и лесом вдоль кромки, который никогда не кончается. Ветер упрямый, незлой. Песок влажный у воды, сыпучий у леса. И звук — шшш, шшш, шшш — вода, которая трогает берег и уходит, трогает и уходит, как будто проверяет, здесь ли ещё.
На берегу всегда была девочка.
Маленькая, лет восемь-девять, в синей куртке не по размеру. Она стояла у самой воды и не смотрела на море. Она смотрела куда-то вбок — туда, где ничего не было. Просто горизонт. Просто серое в серое.
Я знала, что она ждёт.
Я не знала — чего.
Долгое время я думала, что берег — просто берег. Усталость, стресс, третий год медицинского. Мозг перерабатывает шум в образы, это нормальная физиология, ничего больше.
Я умела объяснять себе всё через физиологию.
Потом появился Петр. Потом произошло то, что произошло. И в какой-то момент я поняла, что девочка на берегу ждала не чего-то.
Она ждала меня.
Я шла к ней очень долго.
Глава 1. Коридор
Я шла быстро. Слишком быстро для человека, который не спал уже больше суток.
Пол под ногами был натерт до мутного блеска, свет из высоких окон ложился на него бледными холодными полосами. В этих полосах пылило утро — серое, сонное, ноябрьское. Студенты стекались на пары с помятыми лицами, злыми или равнодушными. Кто-то ел на ходу булку, кто-то дописывал что-то в телефоне, кто-то уже смеялся слишком громко, как это бывает, когда человек тоже не выспался и держится на одном энтузиазме.
Я держалась лучше.
По крайней мере, со стороны.
На мне был темно-синий свитер с закатанными до локтей рукавами, черные джинсы и белый халат, небрежно перекинутый через руку. Волосы собраны в низкий хвост — не потому, что красиво, а потому, что так не мешают. Под глазами залегли тени, кожа на лице стала какой-то особенно тонкой, но осанка оставалась прямой, шаг твердым, а выражение лица тем самым, после которого обычно никто не решался задавать лишние вопросы.
В правой руке я несла папку с конспектами, в левой термос с кофе. Пальцы на термосе застыли так крепко, будто он был не с кофе, а с последней возможностью не отключиться прямо здесь, у стены, под расписанием занятий.
В висках слегка стучало, во рту пересохло — ерунда, ничего особенного. Внутри было то неприятное ощущение пустоты, от которого тело делается одновременно тяжелым и ватным, но я уже давно научилась не обращать на это внимания. Тело вообще любило устраивать саботаж, если слишком к нему прислушиваться. Поэтому я и не прислушивалась.
Из-за поворота вышел Петр.
Он шел, уткнувшись в телефон, как всегда чуть сутулясь, будто извинялся перед пространством за то, что занимает в нем место. Светло-серая толстовка, темная куртка нараспашку, вечно растрепанные волосы, которые он, кажется, никогда не укладывал специально, просто вставал и шел в мир таким, какой есть. В этом было что-то бесконечно его. Что-то, что меня временами раздражало и почему-то цепляло.
Увидев меня, он поднял голову и сразу остановился.
— Ого, — сказал он. — Инна.
— Какая неожиданность, — отозвалась я, не замедляя шаг. — Я, оказывается, существую.
Он пристроился рядом.
— Ты как?
— Жопой об косяк, — ответила я. — А что?
Он не улыбнулся сразу. Сначала внимательно посмотрел на меня, слишком внимательно.
Я терпеть не могла этот взгляд. Не жалостливый, нет. Просто внимательный. Как будто он видел чуть больше, чем ему полагалось.
— Ты вообще спала? — спросил он.
— Конечно, — сказала я. — В лифте. Минуты полторы. Полна сил, свежа, как майская роза.
Теперь он все-таки усмехнулся, но глаза остались тревожными.
— Я серьезно.
— Я тоже. Полторы минуты — это роскошь.
Мы шли мимо окон, мимо скамеек, на которых кто-то сидел, уткнувшись в конспект, мимо кафедры анатомии с закрытой дверью, мимо доски объявлений, где пожелтевшие листки наслаивались друг на друга так давно, что казались уже частью стены.
Петр молчал пару секунд, потом сказал:
— Ты плохо выглядишь.
Я повернула к нему голову.
— Ты тоже сегодня не Ален Делон.
— Я не в этом смысле.
— А я именно в этом.
Он выдохнул через нос, как человек, который заранее знал, что разговор будет вот таким.
— Тебе бы отдохнуть, — сказал он мягче. — Правда. Я могу отмазать тебя на лабораторной. Скажу, что тебя дернули вместо меня, или что ты у методистов, или еще что-нибудь придумаю. Иди в общагу, поспи пару часов.
Я остановилась.
Не резко, но так, что он тоже вынужден был остановиться.
Мимо нас кто-то прошел, задев меня локтем, кто-то громко рассмеялся у лестницы, где-то хлопнула дверь. Коридор жил своей обычной жизнью, а между нами, на секунду повисла та особая пауза, в которой уже не до шуток.
Я посмотрела на Петра снизу вверх. Он был почти одного со мной роста, может, чуть выше, но сейчас почему-то казался слишком высоким.
— Петя, — сказала я почти ласково, и это всегда было плохим знаком. — Ты сейчас серьезно решил, что я из тех, кого можно отправить поспать, как первокурсницу после вписки?
— Я сейчас серьезно решил, что ты еле стоишь.
— Я стою лучше многих.
— Инна...
— Нет, — сказала я уже тверже. — Не надо меня спасать. Особенно с утра. Особенно в университете. Особенно от усталости. Я на фоне некоторых тут вообще образец жизнеспособности.
Уголок моего рта дернулся вверх в той самой легкой полуулыбке, в которой было и превосходство, и самоирония, и усталость, и скрытое: только попробуй пожалеть.
Петр помолчал.
— Я не пытаюсь тебя обидеть, — сказал он наконец.
— А я и не обиделась.
— Просто ты...
— Просто я что?
Он снова замолчал. И я уже знала, что он сейчас скажет что-нибудь ненужное. Что-нибудь про то, что нельзя так загоняться. Что-нибудь про здоровье. Что-нибудь человечное и потому совершенно невыносимое.
Но Петр сказал иначе:
— Просто ты как будто все время идешь одна против какого-то невидимого танка.
Я моргнула.
Надо же. Не такой дурак, как местами выглядит.
— И что? — спросила я.
— И ничего. Просто танки обычно побеждают.
— Только если их бояться.
— А ты не боишься?
Я хмыкнула, поправила папку под мышкой и пошла дальше.
— Я? — сказала я через плечо. — Петя, я в этой жизни боюсь только двух вещей: тупых педиатров и растворимого кофе. Все остальное переживаемо.
Он догнал меня за несколько шагов.
— У тебя руки дрожат, — сказал он тихо.
Я посмотрела на свою левую руку, сжимавшую термос. Пальцы и правда едва заметно дрожали. Я сильнее стиснула их.
— От холода.
— В коридоре тепло.
— Значит, от злости. Ты меня утомил.
Петр сунул руки в карманы и замолчал.
Так мы дошли почти до самой аудитории.
Я чувствовала, как с каждым шагом внутри становится все пустее, будто кто-то вычерпывает меня ложкой изнутри, но упрямо не сбавляла темпа. Тело хотелось выключить из сознания, как выключают назойливую музыку в соседней комнате. Оно мешало. Оно все время чего-то хотело: спать, есть, лечь, перестать. Слишком много требований для такой ненадежной конструкции.
В конце коридора висело большое зеркало в темной раме — старое, слегка мутное. В него обычно никто особенно не смотрелся, потому что утром все и так знали, что выглядят плохо. Но я скользнула по нему взглядом.
На секунду мне показалось, что в отражении я движусь чуть медленнее, чем на самом деле.
Ерунда.
Недосып.
Я перевела взгляд и увидела себя так, как увидел бы любой другой: тонкое лицо, темные круги, собранные волосы, прямой подбородок, глаза чуть ярче обычного — от усталости, конечно. И все равно вид вполне рабочий.
Не разваливаюсь же. Значит, все нормально.
— Последний шанс, — сказал Петр. — Я вполне убедительно вру, между прочим.
Я фыркнула.
— Это да. Лицо у тебя честное, как у преподавателя латыни. Никто не заподозрит.
Он чуть улыбнулся.
— Так что?
Я остановилась у двери аудитории, взялась за ручку и только тогда посмотрела на него по-настоящему прямо.
— Слушай меня внимательно, красавчик, — сказала я негромко. — Я не падаю. Не разваливаюсь. Не ною. И если я однажды скажу, что мне нужна помощь, ты об этом узнаешь без всяких двусмысленных намеков. Но сегодня, к счастью для всех, такого исторического события не произойдет.
Петр смотрел на меня долго. Потом кивнул.
— Ладно, — сказал он.
И добавил, уже совсем тихо:
— Тогда хотя бы не геройствуй лишнего.
— Я не геройствую, — отрезала я. — Я живу.
Я толкнула дверь и шагнула внутрь.
Из аудитории сразу ударило теплом, голосами, запахом бумаги, ручек, дешевого парфюма и чьих-то мандаринов. Кто-то махнул мне рукой, кто-то уже спорил о билетах, кто-то дописывал домашнее задание в последний момент.
Я кивнула кому-то в ответ и пошла между рядами.
И в этот момент пол под ногами как будто едва заметно качнулся.
Я не остановилась.
Только сильнее сжала термос и чуть выпрямила спину.
Никто ничего не заметил.
И хорошо.
Глава 2. Нормальная жизнь Инны
Будильник прозвенел в шесть двадцать.
Я открыла глаза сразу, как будто и не спала вовсе, а просто на какое-то время закрыла веки, чтобы они не пересохли. В комнате общежития было темно, душно и тихо. Соседка на второй кровати сопела, уткнувшись носом в стену, за окном шуршал редкий дождь, а батарея под подоконником еле теплела, словно тоже не очень хотела включаться в этот день.
Я полежала несколько секунд, глядя в потолок.
Тело было тяжелое. Виски ломило. Во рту пересохло, как после бессонной ночи в приемном. Под левой лопаткой тянуло тупо и неприятно, кажется, вчера опять долго стояла в неудобной позе, пока перестилала пациента. Ноги гудели, хотя я лежала.
Ну и что.
Я откинула одеяло, сразу нащупала ступнями холодный пол и села. В голове слегка качнулось. Не сильно. Ничего такого, на что стоило бы тратить внимание.
На стуле у кровати с вечера лежали аккуратной стопкой вещи: темные джинсы, синий свитер, носки, белье. На столе — раскрытый конспект по педиатрии, рядом пачка ручек, два маркера, полуобглоданное яблоко и телефон, поставленный на беззвучный режим.
Телефон мигал.
Три сообщения от старосты. Одно — от Петра. Пять пропущенных от матери.
Я машинально взяла телефон и, прежде чем посмотреть время, нажала на имя матери.
Та ответила сразу. Конечно.
— Ну наконец-то, — сказала Екатерина Александровна таким голосом, будто я не спала, а нарочно где-то шлялась. — Я уже думала, ты решила исчезнуть.
Я встала, нащупывая носком тапок.
— Доброе утро, мам.
— У кого как. Я-то уже с шести на ногах.
Я посмотрела на экран.
Было шесть двадцать три.
— Мам, сейчас шесть утра.
— И что? Нормальные люди в это время уже живут, а не валяются.
Я промолчала. Вытянула из-под стула спортивную сумку, достала из нее полотенце и пошла к чайнику.
На общей кухне в такое время всегда было особенно пусто. Только тусклая лампа под потолком, запах старого линолеума, вчерашнего супа и заварки, прилипшей к краю чьей-то кружки. Я поставила чайник, прижала телефон плечом к уху и открыла банку с кофе.
— Я тебе вчера звонила, — продолжала мать. — И позавчера тоже, между прочим.
— Я была на смене.
— У тебя вся жизнь теперь одна сплошная смена. Не понимаю, зачем ты себя так гробишь, если честно. Нормальные дети обычно живут тем, что родители присылают, а ты все как будто на себе мир держишь.
Я зачерпнула ложку кофе. Потом вторую.
— Так присылай, — чуть улыбнувшись, сказала я.
Екатерина Александровна фыркнула.
— Не дерзи мне с утра. Я не об этом. Я о том, что тебе уже надо как-то разумнее относиться к себе. Ты же будущий врач, а не грузчик в порту.
Я молчала.
Я слишком хорошо знала этот тон. Сейчас будет просьба. Или поручение. Или что-то, от чего невозможно отказаться так, чтобы потом не чувствовать себя сволочью.
Чайник зашумел.
— Ты завтра приедешь? — спросила мать как бы, между прочим.
Вот и оно.
— После пар — на смену, — сказала я, насыпая сахар в термос. — Потом утром снова пары.
— Инна.
И опять этот тон. Почти ласковый. Самый опасный.
— Ну что, мам?
— Мне одной не справиться со шторами.
Я закрыла глаза.
Конечно.
Шторы.
Не пожар, не болезнь, не срочная операция. Шторы.
— Какие шторы? — спросила я, уже зная, что все равно поеду.
— Те, что в большой комнате. Я их постирала, нужно повесить обратно. Там карниз тяжелый, сама я не полезу, еще грохнусь. А твоего отца, как всегда, не допросишься. Он вчера опять до ночи со своими бумажками сидел. У него, видите ли, мысль пошла. Как будто мысль нельзя отложить на час и помочь жене.
Я перелила кипяток в термос. Горячий пар ударил в лицо.
— Завтра вечером? — уточнила я.
— Ну а когда еще? Не ночью же.
— Перед сменой приеду.
— Поздно.
— Как смогу.
— Инна, — сказала мать уже чуть суше, — я не понимаю, почему с тобой надо все вытягивать клещами. Я же не для себя прошу. Это наш дом. Ты в нем, между прочим, выросла.
Я сделала вдох. Медленный. Через нос.
— Я приеду, мам.
Пауза.
Мать сразу смягчилась.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Я же знаю, что на тебя можно положиться. Не то что на некоторых.
«Некоторые» означали отца».
Почти всегда.
— Ты ешь хоть что-нибудь? — спросила Екатерина Александровна уже другим, почти заботливым голосом.
Я отвинтила крышку термоса, вдохнула горький запах кофе.
— Ем.
— Смотри мне. А то потом опять круги под глазами, лицо серое, ходишь как привидение. Врач должен выглядеть прилично. На тебя же люди будут смотреть.
Я усмехнулась без звука.
Конечно.
Люди.
Они всегда где-то смотрели. Даже когда никого не было.
— Ладно, — сказала мать. — Не опоздай. И не забудь документы на ту справку, про которую я тебе говорила.
— Не забуду.
— И позвони, как освободишься.
— Угу.
— Не «угу», а нормально скажи.
— Хорошо.
— Вот так-то лучше.
Связь оборвалась.
Я несколько секунд стояла с телефоном в руке и смотрела в темное окно. За стеклом капал дождь. Внизу, у крыльца общежития, желтый фонарь освещал мокрый асфальт и две лужи, похожие на провалы.
На кухню зашла какая-то девочка с третьего этажа, сонная, в пижаме с медведями, не глядя сунула чайник под кран и зевнула так широко, будто ей за это платили.
— Доброе, — пробормотала она.
— Угу, — сказала я.
Девочка снова зевнула и ушла.
Я налила кофе в термос. Кофе был крепкий, почти черный, пах злостью и бессонницей. Именно как надо.
Вернувшись в комнату, я начала собираться уже быстрее.
Зубы. Лицо холодной водой. Свитер. Джинсы. Носки. Конспекты в папку. Ручки в боковой карман. Пауэрбанк. Пропуск. Зарядка. Перекус?
Я открыла ящик стола.
Там лежали батончики, яблоко и шоколадка, засунутая туда еще неделю назад.
Я посмотрела на все это и захлопнула ящик.
Потом снова открыла. Взяла яблоко. Повертела в руке. Положила обратно.
Не хотелось.
Или хотелось, но как-то все не то.
Я сунула в сумку только упаковку батончиков, на всякий случай, чтобы потом не слушать от самой себя, какая я идиотка.
Соседка зашевелилась на кровати.
— Инн... — сипло позвала она из-под одеяла. — Ты вообще спала сегодня?
— Ага.
— Сколько?
— Достаточно.
— У тебя лицо, как у патологоанатома после дежурства.
— Это потому, что я стремлюсь к профессиональному росту.
Соседка слабо хохотнула и снова завернулась в одеяло.
Я застегнула сумку, накинула куртку и села на край кровати, чтобы надеть ботинки.
На секунду накатила такая усталость, что захотелось просто остаться так: в полусвете, на продавленном матрасе, со шнурком в руке, ничего не решать, никуда не идти, ни о ком не думать.
Просто не вставать.
Но эта мысль была из тех, которые нельзя развивать. Опасная. Размягчающая.
Я резко затянула шнурок.
Потом второй.
Телефон коротко мигнул.
Сообщение от Петра:
«Если ты опять не спала, я тебя сдам в отделение неврологии как клинический случай»
Я посмотрела на экран и невольно усмехнулась.
Пальцы быстро набрали:
«Не дождешься. Я бессмертна и очень красива»
Ответ пришел почти сразу:
«Одно из двух — точно неправда»
Я фыркнула.
Потом сунула телефон в карман и встала.
В зеркале на дверце шкафа мелькнуло мое лицо — бледное, собранное, с темными тенями под глазами и слишком прямым взглядом.
Нормальное лицо.
Рабочее.
Можно идти.
Я подхватила сумку, термос, папку с конспектами, проверила, взяла ли ключи, и вышла в коридор.
Дверь за мной захлопнулась с коротким сухим звуком.
В общежитии пахло пылью, хлоркой и чужими завтраками. Где-то уже включили воду в душе, кто-то ругался шепотом, кто-то хлопнул дверью туалета. День начинался.
Я шла к лестнице быстро, привычно, как человек, которому нельзя опаздывать ни в одну из своих жизней.
На площадке между этажами я вдруг остановилась и ухватилась рукой за перила.
Совсем чуть-чуть.
Потому что мир на секунду качнулся.
Не страшно. Не сильно. Просто как будто пол поплыл на полпальца в сторону.
Я крепче стиснула холодный металл.
Сделала вдох.
Потом выдох.
— Господи, ну только не начинай, — сказала я тихо, сама не зная, к кому обращаюсь — к телу, к утру или ко всей своей жизни сразу.
Через секунду отпустило.
Я выпрямилась, поправила сумку на плече и пошла дальше, уже быстрее.
До первой пары оставалось сорок минут. Потом практика. Потом больница. Потом конспекты. Потом, если повезет, часа три сна. Потом снова день.
Нормальная жизнь.
Моя жизнь.
Глава 3. Обморок
К началу пары аудитория уже почти заполнилась.
Высокая, с тремя рядами старых деревянных парт, мутноватыми окнами и доской, по которой никогда до конца не стирался мел, она с утра казалась особенно холодной. Воздух был спертым, влажные куртки, чей-то слишком сладкий парфюм, кофе из пластиковых стаканчиков, мандарины, бумага, ручки, пыль. Все, как всегда. Ничего нового. Ничего, с чем нельзя справиться.
Я вошла одной из последних.
Кто-то махнул мне рукой с третьего ряда. Кто-то окликнул:
— Инна, ты реферат распечатала?
Я подняла ладонь, не останавливаясь.
— Потом.
Голос у меня прозвучал нормально. Даже слишком нормально. Это немного успокаивало.
В правой руке была папка с конспектами, в левой — термос. Пальцы затекли от того, как крепко я все это держала. Хотелось разжать руку, встряхнуть кистью, закрыть глаза хотя бы на две секунды и перестать слышать этот ровный, давящий гул в ушах.
Но я шла.
Это было главное.
Просто дойти до места. Сесть. Открыть тетрадь. Пережить пару. Потом следующую. Потом смену. Потом все остальное.
По обе стороны прохода мелькали лица знакомые, полузнакомые, сонные, оживленные. Чья-то куртка свисала с парты, чья-то нога торчала в проход. На первой парте кто-то уже разложил цветные маркеры, как будто собирался не слушать лекцию, а красиво оформлять собственное исчезновение.
Я смотрела чуть поверх всего этого.
Если смотреть прямо, начинало мутить.
Шум в ушах то усиливался, то на секунду стихал, а потом возвращался, как прибой. Под ложечкой тянуло неприятной пустотой. Кофе в термосе вдруг показался слишком тяжелым, слишком горячим, слишком бессмысленным.
Слева у окна преподаватель что-то перебирал в бумагах.
Я сделала еще несколько шагов.
Спокойно.
Нормально.
Сейчас дойдешь и сядешь.
Я даже попыталась улыбнуться девочке с параллели, которая глянула на меня с вопросом, будто хотела спросить, все ли со мной в порядке. Я улыбнулась так, как умела лучше всего — коротко, уверенно, чуть насмешливо.
Все прекрасно. Не дождетесь.
Мир качнулся.
Совсем немного.
Как будто кто-то взял аудиторию и легонько сдвинул ее в сторону, а потом вернул обратно.
Я остановилась на секунду и глубоко вдохнула.
Воздух в легкие вошел резко, холодно, но легче не стало.
Только теперь еще и сердце стукнуло где-то не там. Слишком сильно. Слишком пусто.
Я моргнула.
Перед глазами на миг проступила тонкая темная рябь, как если долго смотреть на солнце, а потом закрыть глаза.
— Ты чего? — услышала я где-то справа.
Голос был далекий, будто через воду.
— Ничего, — сказала я.
Я не знала, сказала ли это вслух.
Парта оставалась в двух шагах.
Всего в двух.
Надо было только дойти.
Я выпрямила спину сильнее, почти до боли. Сделала шаг. Потом еще один.
Термос вдруг выскользнул из пальцев.
Не упал — качнулся, ударился о край парты, брякнул глухо и остался в руке только чудом. Я раздраженно стиснула его снова. Какой-то идиотский, мелкий стыд кольнул сильнее, чем нарастающая дурнота.
Соберись.
Ну же.
Не позорься.
Я услышала собственную мать так ясно, будто она стояла прямо за спиной: не ной, люди смотрят.
От этой фразы всегда делалось проще.
Не легче.
Именно проще, как будто внутри включался старый механизм, в котором не было места ни телу, ни усталости, ни страху. Только задаче.
Я еще раз вдохнула, на этот раз резко.
Слишком резко.
Воздуха вдруг стало мало.
Аудитория отодвинулась. Потом приблизилась. Потом снова отодвинулась.
Я увидела кафедру, доску, лица, окно с серым ноябрем и все это начало терять четкость, будто кто-то медленно стирал мир влажной губкой.
Я протянула свободную руку к краю ближайшей парты.
Не дотянулась.
Кто-то встал.
Кто-то сказал:
— Эй...
И в ту же секунду пол ушел из-под меня.
Не было красивого замедления, не было времени испугаться как следует. Только резкий провал, мгновенная потеря опоры и жесткий удар подбородком о край стола.
Боль вспыхнула короткой белой вспышкой, а потом все стихло.
Чужие крики.
Шорох отодвигаемых стульев.
Кто-то зовет меня по имени.
Кто-то уже наклоняется.
Чьи-то руки тянутся слишком быстро.
Мне было не больно.
Мне было стыдно.
Даже здесь, в этой ватной, расползающейся темноте, первое, что пришло ко мне, был именно стыд — ледяной, чистый, унизительный. Я не смогла дойти до парты. Не удержалась. Развалилась посреди аудитории, как какая-нибудь впечатлительная первокурсница, которую забыли покормить.
Хотелось провалиться еще глубже.
Туда, где никто не смотрит.
Где нет рук, голосов, жалости.
Где нет этого мерзкого «бедненькая».
Тьма, которая пришла после удара, была сначала густой, плотной, почти теплой. Потом в ней появился звук.
Море.
Почему-то море.
Глухой, ровный шум, как будто вода перекатывала камни где-то совсем рядом.
Я попыталась открыть глаза и открыла.
Но увидела не аудиторию.
Передо мной был свет — тусклый, белесый, размытый, как в плохом сне. В нем медленно проступали очертания. Песок. Серое небо. Какая-то бледная полоска воды вдалеке.
И в самом центре — пятно.
Темное.
Неровное.
Живое.
Я моргнула.
Пятно приблизилось.
Нет, не пятно.
Кто-то.
Фигура.
Маленькая.
И только потом — глаза.
Они были страшно злые.
Не просто сердитые, не испуганные, не настороженные. Именно злые — так, будто в них годами копилось что-то живое и черное, что теперь наконец нашло, на кого смотреть. Я не видела лица целиком, не различала черт, только эти глаза, слишком яркие на бледном расплывающемся фоне.
Они смотрели на меня так, словно ненавидели.
Словно ждали.
Словно знали меня лучше, чем я сама.
Я дернулась или мне показалось, что дернулась. Хотела отшатнуться, поднять руку, закрыться, сказать что-то.
Не смогла.
Глаза стали ближе.
И в ту же секунду мир дернули назад — резко, больно, как мокрую простыню.
— Инна!
На этот раз голос был настоящим.
Я открыла глаза и увидела над собой белый потолок аудитории. Все расплывалось, но уже по-человечески, без моря и без этих глаз. Слева нависало чье-то лицо. Справа еще одно. Кто-то держал меня за плечо. Кто-то махал перед лицом тетрадью.
— Отойдите, дайте воздух!
— Воды принесите!
— Она ударилась?
— Инна, ты меня слышишь?
Я услышала.
И лучше бы нет.
Я попыталась сесть.
Подбородок тут же отозвался тупой болью, затылок налился тяжестью, в желудке неприятно свело. Но это было не страшно. Страшнее было увидеть, сколько людей стоит вокруг.
Все смотрят.
Все.
Я почувствовала, как к лицу приливает жар — нелепый, унизительный, детский.
— Да жива я, — сказала я хрипло.
Голос не слушался.
— Не вставай пока, — кто-то сказал.
Конечно.
Не вставай.
Полежи тут еще на полу посреди аудитории, дай всем вдоволь налюбоваться.
— Я сказала, жива, — повторила я уже злее и выдернула плечо из чужой руки.
Мне помогли сесть, хотя я не просила. Кто-то сунул воду. Я не взяла.
Взгляд метнулся по лицам — испуганным, сочувствующим, любопытным.
На самом краю толпы стоял Петр.
Бледный как стена.
Я увидела его глаза и сразу отвела свои.
Только этого не хватало.
Преподаватель что-то говорил про медпункт, про давление, про то, что надо вызвать кого-то. Я почти не слушала. Я сидела, опираясь ладонью о холодный пол, и пыталась вернуть себе лицо.
Лицо — это было самое главное.
Не расплакаться.
Не показать, как трясет.
Не дать этим идиотам запомнить меня слабой.
— Сладкое есть? — спросил вдруг кто-то.
Я подняла голову.
— Чай, — сказала я. — Мне нужен просто сладкий чай.
Слова прозвучали неожиданно твердо, почти как приказ.
И от этого стало чуть легче.
Да. Вот. Уже лучше.
Это не катастрофа.
Просто сахар.
Просто недосмотрела.
Просто устала.
Я сейчас выпью сладкого чаю, и все встанет на место.
Тело — тупое, ненадежное, капризное, можно будет снова собрать в рабочую конструкцию.
Главное, чтобы никто не начал жалеть.
Я медленно поднялась на ноги.
Мир качнулся, но уже не критично.
Я стояла.
А значит, все было еще исправимо.
Только где-то глубоко, под гулом крови в висках, под болью в подбородке, под суетой аудитории и собственным стыдом, оставалось другое ощущение.
Шершавое.
Холодное.
Как будто вместе со мной из темноты вернулся чей-то взгляд.
И теперь смотрел изнутри. В ушах еще несколько секунд стоял шум моря — далекий, глухой, необъяснимый. Потом стих и он.
Глава 4. Сахар
До конца пары меня, конечно, не оставили.
В этом и была главная несправедливость любого публичного недомогания: ты еще жива, еще способна сидеть, говорить и даже язвить, а тебя уже начинают водить как хрустальную вазу, за которую все внезапно испугались. Будто ты не человек, а происшествие.
Я шла в сторону кафедральной лаборантской в сопровождении старосты и еще какой-то девочки с испуганным лицом, имени которой я не помнила. Девочка все время спрашивала:
— Точно не надо скорую?
— Нет.
— А может, давление?
— Нет.
— А ты раньше...
— Нет, — сказала я в третий раз и посмотрела так, что дальше девочка уже шла молча.
Подбородок ныл. Во рту был металлический привкус. Ноги стали неприятно легкими, как чужие. Но главное — прошло это дикое ощущение провала, когда мир расползается во все стороны и держится только на злости. Теперь осталось другое: ватная слабость, от которой хотелось отмыться.
В лаборантской пахло пылью, чайной заваркой и старой мебелью. У окна стоял электрический чайник. На подоконнике банка с сахаром и вазочка с зефиром, подсохшим по краям. Кто-то из преподавателей, видимо, держал это стратегическое счастье на случай долгих заседаний.
— Вот, — сказала староста. — Садись.
Я села не сразу. Сначала осторожно коснулась пальцами подбородка, потом подошла к зеркальцу, висевшему на стене между шкафом и аптечкой.
Ничего страшного. Чуть содрана кожа. Краснота. К вечеру, наверное, выступит синяк, но не смертельно.
Лицо в зеркале было бледным, даже серым каким-то, и под глазами залегли такие тени, что мать бы сказала: «На кого ты похожа? На тебя же люди смотрят».
Я отвернулась.
— Чай сделать? — спросила староста уже тише, почти с опаской.
— Я сама.
Я не любила, когда за мной начинали ухаживать. Особенно в таком состоянии. Уход всегда подразумевал, что ты сейчас хуже, слабее, ниже. Что кто-то видит твою неидеальность вблизи. Что она уже случилась и ее не спрячешь.
Я налила в кружку кипяток, бухнула туда пакетик чая, положила три ложки сахара и, подумав, добавила четвертую.
Староста смотрела молча, как на человека, которому внезапно разрешили быть странным.
— Зефир будешь? — спросила она наконец.
— Буду.
Я взяла сразу две штуки и откусила одну почти не чувствуя вкуса. Сладость ударила резко, вязко, неприятно. Но через несколько секунд внутри что-то как будто начало медленно возвращаться на место. Сердце, до этого бившееся нервно и мелко, стало стучать ровнее. В пальцах появилось ощущение тепла. Воздух перестал быть таким стеклянным.
Вот.
Ну, конечно.
Сахар.
Что и требовалось доказать.
Никакой трагедии. Никакого «организм не выдержал». Никакой чертовой слабости. Просто дура не поела нормально. Просто перегнула палку. Просто надо внимательнее следить за собой, а не устраивать цирк посреди аудитории.
Слово «цирк» неприятно кольнуло.
Я сделала большой глоток чая.
— Инна.
Голос был мужской.
Я даже не обернулась сразу, и так поняла, кто вошел.
Петр.
Конечно.
Кого еще здесь не хватало.
— Можно? — спросил он уже у дверей, будто это была не лаборантская после обморока, а палата интенсивной терапии.
— Нельзя, — сказала я.
Староста, предательски оживившись, тут же встала.
— Я пойду, — пробормотала она. — Если что, позовете.
И выскользнула в коридор, прихватив с собой вторую девочку.
Я подняла кружку обеими руками и уставилась в чай так, как будто именно там, на мокром дне, был написан какой-то важный ответ.
Петр подошел ближе. Поставил на стол мой термос, тот самый, который выпал.
— Держи, — сказал он.
— Спасибо. Мир спасен.
Он не ответил на колкость. Это раздражало больше всего.
Я отпила еще чаю. Потом еще.
Только не смотреть на него.
Только не видеть это его лицо, в котором сейчас наверняка смешались тревога, жалость и желание поговорить по-человечески, как будто я ему дала на это право.
— Ты меня слышала? — спросил он.
— К сожалению.
— Я не об этом. Там, в аудитории.
Я медленно подняла глаза.
— Петя, если ты сейчас скажешь что-то вроде «ты нас всех напугала», я тебя этим чайником ударю.
Он сел напротив, не спрашивая разрешения. Локти на стол не поставил, руки держал на коленях. Слишком аккуратный. Слишком собранный для человека, который всегда выглядел так, будто только что проснулся и еще не решил, в каком веке живет.
— Я не собирался этого говорить, — сказал он спокойно.
— Вот и славно.
— Ты ударилась.
— Бывает.
— У тебя кровь была.
— Уже нет.
— Ты упала в обморок.
Я улыбнулась.
Легко. Почти весело.
— Невероятная наблюдательность. Тебя точно не на патан отправят? С такими талантами грех пропадать.
Петр смотрел на меня молча.
И от этого молчания у меня внутри снова начала подниматься раздражающая, почти животная злость. Потому что он не спорил, не обижался, не оправдывался. Просто сидел и смотрел так, будто видел за всеми моими шутками что-то еще. А мне сейчас меньше всего на свете хотелось быть увиденной.
— Мне просто сахар надо было поднять, — сказала я уже суше. — Все. Не надо делать трагедию из физиологии.
