Глава 1

Очнувшись на земле, Никифор увидел обеспокоенных уставших людей. Они скучковались у забора и смотрели вперед со страхом, болью и пронзительной печалью.

Печать отчаяния – у каждого своя. Вот женщина стоит ссутулившись, она готова бежать, но куда? Глаза ее бегают в замешательстве… Вот мужчина устал и тяжело дышит, он сел на землю, скрестив ноги, он держится за колени, а за жизнь будто не держится, устал уже…

Сколько их? Никифор насчитал семеро взрослых и ребенка. Голова гудела, предательски не желая размышлять. Только отсутствие мыслей, гул и Никифор – парень, которого приволокли на поле минут двадцать назад палачи. Новенький.

Поле боя

Смеркалось.

– Слава Богу, этот день подходит к концу. Можно отдохнуть, – сказала девушка в лохмотьях.

Никифор лежал на земле, шея ныла, мышцы не слушались.

– Вставай давай, – обратилась она к нему строго. – Если жить хочешь. Вставай! - Уже криком приказала она.

Это заставило его поднять голову, люди оживились, но глядя на них становилось все страшнее – что творилось в их глазах… Они покорно соскочили и приготовились бежать. Никифор понял, что за его спиной нечто ужасное, и он тоже должен бежать: «ЕСЛИ ЖИТЬ ХОЧЕШЬ – ВСТАВАЙ!» – зазвучал снова голос незнакомки в его голове…

Никифор оглянулся – прямо на него катился огромный трехметровый титановый шар. Оценив его траекторию, он метнулся к забору, но вдруг понял, что расчет здесь не имеет никакой силы преимущества, когда шар вдруг остановился и медленно покатился снова на него.

Он встал и побежал, оглядываясь и сверяя направления движения. И лишь теперь его взору открылась честная картина вокруг: на поле было гораздо больше людей, чем восемь. Они бежали и лежали, они рыдали и молчали без сил, некоторые были мертвы, а кто-то был без сознания – и их рывками утаскивали за ноги и за руки те, кто оставался на ногах – с пути следования шара, вступая из последних сил в борьбу с титаном за чужую жизнь.

Он посмотрел на свои руки – царапины, ссадины, земля… И браслет, крепко зажатый на запястье.

«Где я?» – промчалось в его голове…

– Ты в плену! – раздался звонкий голос за спиной. Это была девочка-подросток в грязных белых шортах и черной майке. – Если не сдохнешь – вечером поешь. Вчера была запеченная картошка! – ее голос звучал поразительно весело и задорно. Только подростки умеют так легко обесценить жизнь, приправив это юмором.

– Завидую. – понял Никифор. – Эта девчонка в силах радоваться, может и я так должен…

– Ты сильно не бегай, браслет током бьет, если пульс высокий – сообщила она. – Упадешь – я тебя больше таскать не буду, ты тяжелый.

Из заметок пленного Итора: «Солнце садилось. Летний ветер ласкал травы, а мы – куча мелких людишек и огромный титановый шар – были окружены высоченным забором, и наша жизнь стала чьей-то игрушкой в подлых руках… Или экспериментом?»

Печеная картошка

«Стемнело. Солнце зашло за горизонт и настала ночь. Черное небо раскрылось непрочитанной книгой множества звезд. Что вы знаете о звездах? У вас была целая жизнь, и вы могли посвятить ее науке или поэзии, научиться петь или медитировать – а теперь у вас нет ничего, кроме этой печеной картошки в руках.

Новое завтра не гарантирует жизнь. Когда ты скажешь небу «прощай» и сделаешь последний вдох?» – Итор захлопнул блокнот и, голодный, поспешил к ужину, все уже собрались у костра.

Печеная картошка разлеталась по рукам еще горяченькой, сажа после костра была на лицах и руках людей, они ели ужин с большим аппетитом и будто с предвкушением. Ели и молчали.

Так и Никифор боялся нарушить тишину. Вдруг к нему подошла женщина и вложила в руки две картофелины:

– Не щелкай, без ужина останешься.

Он узнал ее решительный голос. Это была та самая женщина, что строго кричала ему: «вставай!», когда он очнулся.

– Ин биг фэмили клювом донт клац-клац, – сказал мужчина из толпы, люди заулыбались.

Никифор почувствовал, что обстановка разрядилась и оглянулся – шар застыл на месте часа два назад.

– Кто им управляет?

– Ты как сюда попал? – перебил Никифора парнишка лет двадцати с очень умным взгядом.

– Не помню… – он зажмурился, пытаясь хоть на миг нырнуть в память. – Я шел по улице… Потом удар по голове, – он потрогал затылок, обнаружив на нем шишку и клочки волос, склеенных то ли кровью, то ли грязью…

– А я в баре сидел. Пил и уснул. Проснулся уже тут. Тебе тоже никто не представился? Странно, конечно… – с издевкой протянул парнишка.

Его сарказм покоробил Никифора. В ответ сразу захотелось бросить что-то колкое. Голова его гудела и не хотела сочинить ни единого обидного ответа.

«Душнила!» – наконец-то всплыло хоть слово! И только Никифор открыл рот, чтобы передать оппоненту эту важную информацию, как тот перебил:

– Я Данила. А тебя как звать? – и протянул руку.

«Терпимо» – подумал новенький. И ответил:

– Никифор.

– О! Ник! Можно звать тебя Ник?!

– Нет. – отрезал тот, посмотрев на Данилу, как на идиота.

– Я тут уже неделю. Вон видишь огни? – он указал рукой в сторону шара. Далеко за забором виднелись пять огоньков. – Мне кажется, это оттуда шаром управляют.

– Да это фонари, Валера! – вмешался мужик из толпы.

– Сам ты Валера! Это единственные электростоблы здесь! Кому нужны фонари в тундре, в лесу этом, сам подумай!

Вокруг действительно не было ничего, кроме леса, уже знакомого поля с забором и крутого утеса справа от толпы.

Ни избушки, ни охраны, ни шума воды, ни признаков цивилизации. Только новые знакомые у костра – человек тридцать, печеная картошка и ночь.

«Неделю они уже тут. Минимум. Не по своей воле. Слабо верится, что они так глупы, что не могут сбежать», – пытался оценить ситуацию новенький.

– А что с браслетом? Он реально током бьет?

– А ты еще не испытал на себе? – удивился Данила. – Мне сразу повезло, с первой пробежки. Он пульс замеряет: пока бежишь, пульс поднимается. Как дойдет до предела – тебя током бьет, падаешь в конвульсиях. Если шар мимо пролетел – тебе повезло. А если ты по прямой от него бежал – тогда прощай!

– И какой предел?

– Не знаю, мы тут без тонометра бегаем! – бросил Данила.

– Отдыхать надо вовремя, – вмешалась девушка в длинном платье с красными славянскими узорами. Такие сейчас не носят. Разве только на тематических праздниках. Она представилась:

– Я – Алина. Ты как чувствуешь, что пульс ускорился – прыгай в сторону. У шара разгон большой, он пока остановится – ты отдыхай. Чем выше скорость набрал – тем больше отдохнешь потом. Но не перегибай – следи за пульсом.

«Гонки со смертью. Наперегонки с адекватностью» – бережно царапал Итор заметки в блокноте:

– Выживу – напишу книгу. А не выживу – пусть найдут мои заметки и напечатают.

Он был нелепо худой, щеки его провалились, одни глаза – огромные, серо-голубые – внимательно наблюдали за всем вокруг. Взгляд его был чаще всего удивленным и немного безумным. Смотрел он всегда сквозь человека, будто ловил сигналы из космоса о законах мироздания – и тут же писал их в блокнот.

Алина была на фестивале хороводов и русского фольклора. Ехала домой и уснула в поезде. Очнулась, когда палачи бросили ее на поле.

Итор воевал. Был на задании в разведке. Как отключился, не помнит. Пришел в сознание, когда его тащили, схватив за руки и за ноги незнакомые люди этого плена, спасая от шара. Итор испугался и, пытаясь сопротивляться, пнул мальчишку лет шестнадцати – тот упал и погиб под титановым прессом. С тех пор Итор каждый день молится за него и просит прощения…

– А как я сюда попал? – спросил Никифор, доедая последнюю картошку.

– Палачи принесли. Они с мешками на голове заходят тут… Доставка новеньких!

– И часто доставка?

– Да каждый день.

– Шар ночью не катается?

– Нет, стоит до рассвета, – вразброс отвечали люди в толпе.

– С первыми лучами солнца мы снова будем умирать, – подметил Итор и полез в блокнот записать эту мысль.

Никифор рассуждал:

– Так, сегодня 10 августа. Рассвет будет примерно в 4:50, заход где-то в полдевятого, наступление темноты в девять. Значит, с каждым днем он будет останавливаться на две минуты раньше, и начинать движение на две минуты позже. Это почти плюс пять минут отдыха в сутки…

– Ты что, астронавт?! – с неподдельным восторгом воскликнула девочка-подросток, которая обещала ему картошку на ужин, и, увидев непонимание в глазах окружающих, быстро поправилась:

– Ой! Астролог!

На поле раздался смех. Избитые, уставшие и сытые люди без будущего цеплялись за жизнь с помощью маленьких и неуклюжих шуток, с помощью детей и доброты, с помощью романтики и философии, с помощью науки и фантазии…

Даша – так звали девочку – была превосходно мила в своей глупости и вызывала у Никифора шквал чувств. Возможно, если бы его дочь родилась тогда, пятнадцать лет назад, то она была бы похожа на Дашу. Возможно, однажды, она бы выдала что-то подобное или даже покруче. А он по-отечески мудро объяснял ей, как устроен этот мир, учил бы говорить слова правильно и очень любил бы ее…

С улыбкой под смех компании, он сказал:

– Дашенька, это астрономы изучают. Но не обязательно быть астрономом, чтобы знать, что дважды в год происходит солнцестояние: зимнее и летнее. Вот, 22 июня – самый длинный день, после этой даты солнечный день становится короче каждый день примерно на четыре минуты. Солнце садится раньше на две минуты, а всходит позже на две минуты. Поэтому к декабрю день совсем короткий – в нашем краю семь часов всего. С девяти до пяти. А потом, после 21 декабря, день начинает прибавляться, – он говорил это так бережно и уважительно, не оставив Даше причин обидеться на их смех или стыдиться собственного незнания. Он всегда знал и помнил, как ранимы подростки, особенно девчонки.

И она не обиделась. Хотя было видно, что ей немного неловко:

– Я надеюсь, мы не останемся здесь до декабря… Нас же должны найти… Они привозят новеньких каждый день, оставляя и оставляя новый след! Ведь нас ищут, точно ищут! Вы представляете, сколько заявлений в полиции?! Вся Москва уже на ушах – так бы сказала мама…

В глазах девочки засверкали слезы, и дрожащий голос выдал на слове «мама», как сильно ей одиноко, страшно и грустно здесь с незнакомыми людьми… Даже если они стараются держаться сильными, даже если они относятся к ней бережно и с теплом… Ей очень хочется домой, к маме… И она заплакала. Алина обняла девочку, крепко прижав к себе, и Даша зарыдала в голос.

Люди молчали. Каждый плакал о своем. Кто-то глубоко внутри себя, а кто-то не пряча слез. Кто-то сожалел об упущенных возможностях – поговорить с близкими и посидеть в теплом кругу, и обняться, и проститься, и простить… Как далеко сейчас это все: семья, дом и даже кот, за которым так не хотелось убирать разбитые цветочные горшки – даже он, пушистый и наглый, невыносимо далеко, и не понятно, удастся ли погладить его еще хотя бы раз в жизни, ощутить своими руками его мягкую шерсть и мурлыкание…

Одни сожалели о том, что сделали. А другие – о том, чего так и не сделали. У каждого своя боль.

– Ну, скинут нам теплое, если доживем до декабря... – Предположил седой мужчина из толпы.

С утеса каждый вечер на поле пленным скидывали мешок картошки и воду. Иногда скидывали дрова. За попытку побега били током браслеты. Снять крепкие металлические оковы никому ни разу не удалось.

Однажды, люди сделали ров, чтобы прекратить проклятый бег. Но когда в нем спрятался от истязаний парень Костя, то его браслет включился и не переставал отдавать разряды тока, пока Костя не погиб. Спасти его никто не смог – да и не осмелился бы. Случайность это или закономерное наказание за изобретательность, никто не знал. И ни один пленник не пожелал выяснять этого ценой собственной жизни. Костю похоронили прямо там – в канаве, что должна была стать ему убежищем и сохранить жизнь. Ров засыпали. А вокруг Костиной могилы выросло кладбище. С тех пор несчастные «играли по правилам» и без хитростей.

Глава 2

Следующий день начался бодро. С первым движением шара раздался громкий задорный свист. Это был Павлик, он всегда просыпался до рассвета и отважно брал на себя роль вожатого и первого будильника.

– Паша! Небось уже и чайник поставил! – смеялся седой мужчина.

Конечно, никакого чайника, как и чая, в лагере не было. Но пленники подбадривали друг друга шутками и мечтали о малом. Это придавало им сил разнообразить свое жалкое выживание.

– Эх, сейчас бы удочку! И речку. Утренний улов самый вкусный. Меня мелким отец брал на рыбалку, всему научил. Теперь я уже сам – каждые выходные еду на озеро ночевать, чтобы первую утреннюю рыбу поймать. Вкуснее завтрака нет, чем свежая запеченная на костре рыбина, которую ты своими руками…! – он могущественно поднял свои большие сильные руки в воздух, посмотрел на черные ладони в саже и расстроено повернулся к Никифору:

– Глянь, че у меня на лице? Чумазый?

Никифор улыбнулся: все лицо Павлика было щедро измазано сажей. И ответил:

– Ну, немного.

(конец бесплатной версии электронного варианта)

– Эх, сейчас бы в речку! Самая первая водица утренняя – она почти как святая. Чистая, освежает… Искупнулся и пару лет скинул!

Между тем, шар уже на большой скорости катился к их еще теплому лежбищу, где несколько минут назад они расслабленно и доверчиво спали, досматривая сны…

– Доброе утро! – закричал Данила, собирая с травы свои вещи, – всем сегодня желаю выжить! Кто не выживет – убью! – он засмеялся и побежал в сторону от стремительно приближающегося шара. Многие уже успели разбежаться по сторонам.

Вдруг все заметили, что шар снижает скорость. Это значило, что он выбрал жертву и сейчас будет преследовать ее. Сменил направление и покатился за Данилой.

Тогда седой мужчина бросил сворачивать свои вещи и сел на куртку, на которой спал:

– Господи, как я устал! От этой неопределенности, от картофельной диеты этой, неужели я так и сдохну тут – грязный, вонючий, избитый, голодный и не выспавшийся?!

Безнадега пронзала тела всех, кто слышал его слова. И подбадривать его никто не спешил – они тоже устали. Они тоже хотели бы завтракать на своих кухнях, а не бегать от смерти с утра вместо душа. И Никифор не хотел тратить сил даже на слова поддержки, но внутри чувствовал, что должен что-то сказать, хотя бы из уважения к старшему:

– Тебя как зовут?

– Седой. Раньше Серый был. Серега я.

– У тебя семья есть?

– Есть. У кого ее нет? Я же не из яйца вылупился.

– Серый, ты не отчаивайся, вспоминай близких, так легче будет.

Седой хмыкнул в ответ и замолчал, изучая взглядом свои ботинки. Они были пыльные, и на правом башмаке сбоку оторвалась подошва.

– А ты Никифор, верно?

– Так точно!

– Знаешь, у меня дома есть фотоальбом с черно-белыми фотографиями – у всех седых дома такие есть. И однажды я сложил из этих фотографий пасьянс – выложил по порядку всех родственников от прадедов до внуков. Ну, так, хоть посмотреть, как это выглядит - МОЯ СЕМЬЯ. И я насчитал 29 человек – это ближайшие родственники с сестрами, дядьками – тетками, племянниками, родителями – моими и жены. Дети наши. И я представил, что было бы, если бы мы все собрались за одним столом. Угадаешь, что было бы?

– А что было бы?

– Высочайшее напряжение! Такое огромное, что его не выдержали бы даже стены! И был бы большой бада-бум!

Никифор с непониманием смотрел на Седого и будто ждал пояснений.

– Да…Такие вот у нас отношения в семье, – он вздохнул тяжело и с сожалением, – Воюем всю жизнь. Я думал, это я один дурак такой, а когда карточки разложил – все как на ладони стало понятно. У жены родители развелись, десять лет жили, как соседи. Мои родители развелись – дрались знаешь как? Бабушка с дедом не разошлись – но она плакала каждый день… А когда он умер, то первое, о чем она попросила: «Не хороните меня с дедом только! Они со свекровью меня при жизни достали! Положите меня с теткой!». Другие дед с бабкой тоже не ужились, разошлись. С братом я - как подрался 20 лет назад, так и не общаемся больше. А с женой… У жены все примерно так же в семье… И вот мы с ней уже сорок лет собачимся. Любим друг друга, но ругаемся каждый раз чуть не до развода… Мы как два локомотива, которые ПОКОЛЕНИЯМИ шли на топливе гнева, правоты и претензий – а теперь нам надо бы тормозить, а мы не знаем как. Если одного понесло, то и второго…

– И что, прям ни одного примера не было счастливой семьи?

– Не-а, ни одного. Даже соседей дружных не было. У нас горе – они посмеиваются, издеваются. А сами-то жили как? Пьянки да скандалы…Счастливые люди так не живут.

Никифор понимал, как тяжело у Седого на душе. Казалось, тот даже скучает по этим временам… Вернее, бережет в памяти то, что с ним было. Ведь другого ничего не было, а помнить детство и свою семью – хочется.

– И потом, знаешь, я ведь долго думал, что у меня просто жена – дура. Что это она во всем виновата, пилит меня, взбалмошная… И вот, спустя сорок лет брака меня осенило – мы просто не умеем жить МИРНО. Договариваться не умеем. Нас не научили! Мы даже не знаем – КАК ЭТО! Не орать по каждому пустяку, а прощать, с пониманием, по-доброму объяснять… Ну, неоткуда нам это умение взять, понимаешь? Только иногда в кино показывают что-то, но как это в быту применить – не знаю… Хотел с ней поговорить – и сюда провалился. Как сквозь землю… Что за напасть…

Он еще помолчал и добавил:

– Поэтому, ты когда мне про семью сказал, мне еще тяжелее стало. Я всю жизнь думал, что весь мир против меня. Начиная с семьи. А когда понял, как жить надо – и жизнь закончилась. У меня теперь нет ничего. И ничего не исправить. Я сел в такси, ехал к жене – а приехал в плен…

Из разговоров людей Никифор понимал одно – никто не помнит, как оказался без сознания, никто не видел ни лиц, ни одной зацепки, чтобы понять, где они находятся, кто их сюда притащил, и как отсюда выбраться. Даже не факт, что они сейчас в Подмосковье. Вдруг Седой полез в нагрудный карман куртки, на которой сидел, и достал черно-белую фотографию:

– Вот они, любимые мои. Есть и у нас, седых, преимущество – мы свои фотографии распечатывали! А у вас все на телефонах. Вот, забрали ваши телефоны, и где они теперь? – он протянул Никифору потрепанную фотографию, на которой была изображена женщина с двумя детьми на руках. Они сидели в кресле, рядом стоял пузатый старый телевизор, накрытый кружевной салфеткой. Женщина чуть улыбалась и казалась очень серьезной и уставшей, ребенок слева, что помладше, смотрел в окно, а справа на коленях застыла в беззаботном детском смехе девочка с бантом:

– Самое лучшее время было, мы только поженились и сразу погодки родились. Я с работы приходил, они – меня встречать! Одна бегом, второй ползком, – на лице Седого расползлась улыбка. Он еще полюбовался родными и спросил:

– А ты женат?

– Нет.

– Ну, я вот тоже не могу представить всю свою родню за одним столом – вмешался Павлик. – Наши жили дружно, но в разных городах.

– Может, в этом и секрет? Чем дальше – тем ближе, – засмеялся Седой.

Вдруг на поле раздался крик: «Тащуууу!» – так кричали те, кто спасал пострадавших, взвалив их на себя и убегая из последних сил от шара. Этот крик означал: «Мой пульс на пределе, сейчас меня ударит током, и мы погибнем вместе! Помогите!». Иногда люди держались вместе, спасали по трое – пятеро. Пока остальные сидели и восстанавливали силы и пульс. Так кричали те, кто понимал, что не справится без подмоги, так объявляли о последней нужде перед смертью – нужде в поддержке.

Трое мужчин кинулись на помощь. Недалеко от них, метрах в пятидесяти, спасалась от шара девушка в лохмотьях, вскинув себе на плечи Алину. Вдруг девушка спотыкнулась и полетела на землю вместе с подругой. Никифор увидел все, как в замедленной съемке: никого тут не было минуту назад, а теперь как в боевике в куче пыли девушка в неприглядной одежде пытается увернуться от смерти. Шар почти настиг их, когда она рывком оттолкнулась рукой от земли, скинув с себя подругу в сторону, и сама навалилась на нее спиной в последний момент, избегая гибели. Шар прокатился так близко к ее телу, пугая непредсказуемостью – прямо вдоль ее ног, живота… И прошел прочь, ударив ее по щеке и в нос. Она закричала. Раздался щелчок, и браслет на ее запястье предательски затрещал, отдавая разряды тока и без того уставшему и раненому телу девушки. Касание рук – и ток перекинулся к телу подруги, которая уже давно была без сознания, получив разряд от своего браслета четверть часа назад. Их скрутило и затрясло в судорогах. Вскоре ток прекратился. Они без движения лежали на земле и дышали. А шар медленно остановился и направился обратно к ним…

Никифор с Павликом схватили девчонок и побежали в разные стороны, а Седой внимательно наблюдал, в каком направлении покатится шар на этот раз, чтобы быть на подхвате и забрать девушку себе, если ее спаситель устанет или не сможет продолжить бег.

Он остался на том месте, где только что на земле лежали девушки и увидел, что шар, не меняя направления, возвращается прямо к нему. Тогда он сделал пару шагов влево и продолжил наблюдать: шар притормозил и сменил направление за ним. Седой понял, что теперь цель – он сам. Смирился и стал передвигаться от шара по своей тактике - «береги силы». Сначала он передвигался шагом – то влево, то вправо. Потом вынужден был ускориться, поскольку и шар будто прибавлял мощности. Это было похоже на игру, только на выживание. Будто кто-то где-то далеко с пультом в руках управляет шаром и, набираясь сноровки, начинает действовать на опережение, подгоняя человека и заставляя его бежать. Потом герой гибнет. Либо спасается. Либо, за мгновения до смерти, ему повезет быть спасенным кем-то чужим, но милосердным и отважным. И все начинается сначала, будто один неведомый жестокий игрок передает джойстик от титанового шара-убийцы другому…

И снова жертва, шар, бег. Жизнь либо смерть. Повезет или нет. Хватит тебе сил или ты упадешь и сдашься.

И так весь день до самого заката. А потом похороны погибших. Ужин и разговоры у костра. Сон под открытым небом. Заводить здесь дружбу было практически бессмысленно, потому что каждый понимал: у них нет будущего здесь – в плену. В любую минуту друга может не стать. И нужно быть к этому готовым. А разве можно быть к этому готовым?