Читать книгу: «Проклятый ритуал»

Ритуал первый

– Я не согласен с наказанием, Вольдемар Игоревич! – Максим хмурит широкие брови, с ровной спиной стоя возле деканского стола. Его болотно-зеленые глаза смотрят твердо, упрямо и ничем не выдают нервозность.

– Не согласен? А что нужно, чтобы ты был согласен? Чтобы вся Лысая гора взлетела на воздух? – Вольдемар Игоревич откидывается на спинку кресла, наконец отвлекаясь от стопки бумаг. Фирменную ручку он продолжает вертеть в коренастых пальцах.

– Я не нарушал правила, – упрямо поджимает губы Максим, не теряя ни горделивый вид, ни самообладание.

– Студент ПрАвилов, несмотря на вашу фамилию, правила иногда нужно нарушать. Если бы вы не следовали Бог знает когда созданной инструкции, то на ремонт Южного крыла потребовалось бы раз в десять меньше бюджетных средств. – Декан в раздражении швыряет ручку на стол. – Возомнили себя героем-праведником, а мне теперь тонну писем писать, деньги клянчить! Вот у вас есть триста тысяч на ремонт института?

Вместо трехсот тысяч у Максима есть лишь одно уточнение:

– ПравИлов, а не ПрАвилов. Ударение на букву И.

– Опять вы со своими правилами! Да хоть ПравилОв. Отработка на Медной горе три недели и точка! – в конец не выдерживает лысеющий декан. – Собирайте вещи, профессор Небреженов уже вас ждет.

Максим кивает, слегка кланяется и с недовольным видом выходит в коридор, где ждут друзья. И что ему делать на Медной горе? Нянчиться с недооборотнями, которые не умеют себя контролировать? Быть мишенью для отработки заклятий стихийников?

– Лишь бы не к проклятийникам, – с надеждой бормочет себе под нос Максим, с содроганием вспоминая забористые изобретения однокашников. Алиса в декабре вернулась со своего наказания у них, так ее еще два месяца лечили от какой-то едкой проказы первокурсника.

– И чем мы тебе не угодили? – закидывает руку на плечо Максима Дима.

– Не вы. Школьники, – тихо поясняет Максим, нетерпеливо сбрасывая перепачканную мелом руку.

– О, так тебя на Медную высылают? – присвистывает Дима, ничуть не обижаясь на поведение друга. Все давно привыкли, что ковидные ограничения закончились, а пунктик Максима на сохранение дистанции – нет.

– У-у-у-у-у, ты просто вернись живым, ладно? – завывает сзади Тихон и подпрыгивает от громкого хлопка дверью. Месяц на Медной горе у звехарей оставил глубокий след в его душе.

– Да что вы его все пугаете? К кому тебя? – со знанием дела спрашивает Катька, отбрасывая красную косу за спину.

– К Небреженову, – спокойно отвечает Максим, мысленно молясь услышать расслабленные выдохи и подбадривания. Вместо этого они молчат.

– Ты держись там, – первой «утешает» Катя.

– Ага, мы тебе надгробие забабахаем такое, что не налюбуешься, – поддакивает Тихон.

– Не хороните его раньше времени! – возмущается Дима. – Он еще завещание не написал. Ты не переживай, Макс. Если до отъезда не напишешь, то мы попросим наших некриков разбудить тебя для последней воли. Заодно и надгробие оценишь.

– Спасибо, – чеканит Максим под удивленные взгляды. – Спасибо, что вы не работаете на горячей линии психологической помощи.

Сокурсники смеются, когда сам виновник похоронных речей едва улыбается. Они успевают дойти до поворота к бывшему Южному крылу, когда Максим все же спрашивает:

– Чем так страшен этот ваш Небреженов? Он что, дракон, что ли?

– Как сказать… – вздыхает Катя, глядя на обугленный до черноты камень. – Он очень хорош собой и до сих пор не женат. Говорят, бегает в город к невесте каждые выходные, а его ритуалы…

– Да кого интересуют ваши девчачьи вздохи? – закатывает глаза Дима, театрально прикладывая запястье к запрокинутой голове. – Он ритуальник, который презирает правила и все, что связано с учебным планом.

Ритуал второй

– Эй, Дуремир Грудославович, там тебе проклятийника нашли с Лысой, – заглядывает декан факультета ритуальной магии Андрей Павлович в узкий, заставленный книгами и маленькими изобретениями кабинет с аккуратной табличкой «Благомир Годиславович Небреженов».

– А в этот раз даже неплохо, – фыркает на очередной «шедевр» исковерканного имени Благомир. – Опять какой-нибудь задохлик-зачахлик, который два слова связать не может?

– Да нет вроде. Говорят, Южное крыло разнес. – Высокий жилистый Андрей пятерней зачесывает волосы назад, чуть не сбивая локтем стопку непроверенных рефератов.

– Недурно, – улыбается Благомир, потирая ладони и искренне надеясь, что это сработал его поисково-притягивающий ритуал, проведенный на прошлой неделе.

– Правда, профильные оценки у него так себе, – с сочувствующей улыбкой подкидывает ложку дегтя Андрей Павлович.

– Лишь бы силы и смелости было достаточно. – Пожимает плечами Небреженов, покачиваясь на стуле под неодобрительный взгляд декана.

– Может, расскажешь ему сразу, Мирик? Сколько раз ты уже пытался недоговаривать и скрывать? – Андрей Павлович морщится, трет пальцами лоб. – Пять?

– Восемь. Этот проклятийник девятый, – вздыхает Благомир, запуская пальцы в растрепанную каштановую шевелюру. – Не сработает. Он просто не сможет запустить ритуал. У нее больше нет времени или этот… Как его там?

– Максим.

– Или этот Максим придумывает свое проклятие, или можно больше не пытаться.

Декан понимающе сжимает плечо преподавателя, не находя слов поддержки.

– Может, еще раз Иванова?

– Толку? Трижды пытались, он уже не отличает рабочий ритуал от нерабочего. – Благомир выдыхает, закидывая руки за голову. – Отправь мне досье Максима. Погляжу хоть.

– Ты уж не сожри его с потрохами, Горемир Дуреславович.

– А так отлично, – хохочет Благомир, запрокидывая голову.

Дверь за Андреем захлопывается, и улыбка резко слетает с губ, стирая огонек в глазах. Если Максима притянул его ритуал, то он должен, просто обязан справиться, что бы он из себя ни представлял. Благомир вытрясет всю душу, пойдет на любые угрозы, лишь бы завершить ритуал.

Профессор раскачивается на стуле, заставляя ножки подозрительно скрипеть от такого обращения. Пункты ритуала кружатся, путаются в голове, каждый раз представляют собой новую, еще неиспробованную последовательность. Глина, свечи, кость. Кость, свеча, глина. Намочить, растереть, размазать. Раскрошить, иссушить, пролить. Десятки и сотни идей роятся вокруг, мучают, раскаляют его перенапряженный мозг, но ни одна из них не способна спасти от самого себя.

Спасает лишь дурацкая песенка, звучащая из кармана. Уголки губ сразу приподнимаются вверх, и Благомир отвечает на звонок:

– Соскучилась?

– Мир, я тебе такое расскажу! – обещает звонкий голос и не обманывает.

Из трубки взахлеб рассказывают о походе в дельфинарий, о новых красках, холстах и будущих морях и океанах на них. Благомир постоянно кивает, мычит, всячески соглашаясь с сестрой. Отмахивается от студентов, занимающих свои места в аудитории и улыбается, набрасывая на бумаге очередную новую схему ритуала.

– Эй, братец, все в порядке? – Ведана наконец выдыхается, сдувает свой шарик восторга, готовая к настоящему диалогу, а не монологу с редкими вопросами и комментариями.

– Конечно, что со мной может быть не так? – в голосе Благомира танцует улыбка, вызывая расслабленный выдох на другом конце связи. – У меня, наоборот, великолепные новости, скоро здесь будет новый проклятийник.

– Мир, хватит, не нужно. Я просто буду осторожнее, – радости в голосе девушки не остается совсем.

Небреженов мог бы расслышать ее усталость, бессилие, нежелание продолжать, но он витает в своих фантазиях, не желая признавать очевидное.

– Нет. – Благомир упрямо сжимает губы и стискивает телефон до треска. – Я обязательно тебя спасу.

Ритуал третий

В дорогу Максим собирается быстро и просто. Аккуратные стопки футболок – в специальный гермомешок. Классические брюки, сложенные четко по стрелочкам, – в другой. Пары носков, белья и даже сменная обувь – все по специальным дорожным гермосумкам, чехлам и в чемодан. Его организованному чемодану позавидовала бы даже Мария Кондо, ведь осталось место под парочку учебников и сборник проклятий. Максим самодовольно приподнимает уголки губ, застегивает молнию и после короткого взгляда в зеркало хватается за расческу, чтобы правильно уложить чуть вьющиеся темно-русые волосы.

– Я отбываю сегодня, а вам желаю хорошо провести три недели. Не забывайте вовремя отдыхать, – церемонно прощается Максим с соседями под их слишком счастливые взгляды. – И не разрешайте Григорию есть на моей постели.

– Да езжай уже, мы тут справимся и не спалим твою кроватку, мамочка, – фыркает тот самый Григорий, пиная ногой матрас Максима на втором ярусе кровати. – Я всего один раз уронил крошечку от кекса на твое одеяло, а ты три года припоминаешь!

Максим едва заметно усмехается, решительно хватает серый чемодан и черный кожаный дипломат с документами, чинно покидает комнату, беззвучно закрывая за собой дверь. Кажется, он даже слышит дружный радостный писк. Предатели! Максим морщит нос, размеренно шагая по коридору.

Он же просто соблюдал правила: душ не дольше пятнадцати минут, отдых для глаз каждый час, ужин не позже восьми и отбой ровно в десять часов. Для всех, естественно. Ведь если никто не соблюдает правила, то для чего они существуют?

«Нужно жить честную, правильную жизнь» – любила повторять его бабушка, у которой даже борщ всегда имел одинаковый вкус и был сварен по ГОСТу. Максим даже знает рецепт наизусть, но, правда, не варил ни разу. Да и не особо собирался.

Ступени под ногами заканчиваются быстрее, чем хаотичные мысли в голове. Максим не оборачивается, раздраженно идет к воротам, которые должен был покинуть лишь через четыре месяца, на летние каникулы. Металлическое недоразумение скрипит не хуже сжатых зубов и радостно встречает одиноким потрепанным велосипедом, который развалится, если его тронуть хоть пальцем, и табличкой:

«Спецтранспорт отсутствует в связи с внеочередной забастовкой коньков-горбунков. До ближайшей станции сто шестнадцать километров. Счастливого пути!»

Максиму уж очень хочется сотворить что-то такое эдакое, но выходит лишь нелепейшее и простейшее проклятие: «Раз, два – колеса брысь, дурацкий велик развались!»

Достояние любого музея раритетного транспорта в ответ даже не скрипит. Максим закатывает глаза, достает телефон и со вздохом открывает авиасейлс, а заодно и отправляет заявку на оплату дороги к Медной горе. В конце концов, они сами указали, что его наказание – это практика. Как говорится, знай институтский устав как свои двадцать пальцев, ведь от цен на билеты хочется проклясть еще кого-нибудь. Максим уже тянется нажать кнопку оплаты, когда на телефон поступает звонок.

– Я вас слушаю.

– Студент Правилов, это что еще за шуточки? – возмущенно ругается мобильник голосом Любови Андреевны.

– Устав Лысогорья, пункт сто пятнадцать подпункт “г”, – довольно цитирует Максим, мысленно нахваливая свою память и правильность.

На том конце связи слышится бормотание, шорох перелистываемых страниц и обрывки ругани на «слишком умных и зарвавшихся».

– Действительно есть такой пункт… – растерянность и злость удивительным образом сплетаются в голосе куратора.

– Вы мне перевод сделайте сразу, Любовь Андреевна. Чтобы я уехать мог. – В своем воображении Максим уже видел, как женщина обиженно скрипит своими вставными зубами. – Или отмените поездку.

– Жди билеты, – мстительно бросает Любовь Андреевна и обрывает звонок.

Не прокатило. Цокает языком. Сейчас ещё купит какую-нибудь боковушку возле туалета на двое с лишним суток…

Через пятнадцать минут бездумного хождения вокруг раритета-развалюхи перед обшарпанной конюшней Максим понимает, что ему нужно было идти в ясновидцы, а не проклятийники. Со злости пинает велосипед, который тут же разваливается на запчасти. Оглядывается по сторонам, торопливо собирает неизвестно откуда вывалившиеся болтики и гаечки дряхленьким заклинанием, прислоняет еще более убогий на вид велик к табличке. Тот снова разваливается от первого же дуновения ветра.

– Зараза! – ругается Максим, удерживаясь от желания пнуть еще и чемодан.

Закатывает глаза и рукава, потирает большим пальцем кольцо, разбирает насмешку над транспортными средствами до мельчайших частей и принимается колдовать. Золотое кольцо с черным камнем отзывается сегодня мягко, почти нежно, с удовольствием воплощая слова хозяина в жизнь. Через полчаса стараний и один разбитый ноготь велосипед готов и похож на последнее изобретение человечества.

– Вот это цаца! – восхищенно притопывает копытцами и подергивает лошадиными ушами появившийся из конюшни вазила, докучливая нечисть в половину человеческого роста.

– Ага, только эту цацу я временно конфискую, – самодовольно улыбается Максим.

– Ишь чего захотел! Я тебе сейчас другого коня выдам, – тут же суетится вазила, пытаясь отобрать зачарованный велик.

– Лучше со своими коньками-горбунками разберитесь. Чего они там бунтуют опять? – Максим крепко вцепляется в руль велосипеда, делая вид, что не замечает попытки вазилы отколупать его пальцы по одному.

– Да морковку не поделили и началось. Этот царевича возил, тот королям служил, другой вообще под Черномором скакал. Сказали, что возить студенческие за… студентов-замухрышек не будут.

– Значит, надолго.

– Ага, уже и профсоюз созвали, права качают, возмущаются. В общем, пару месячишек еще придется на железных конях, – важно кивает вазила, с сожалением выкатывая еще один едва остающийся единым целым велосипед.

Максим вздыхает, поправляет непродуваемую парку, проклиная себя за то, что не надел еще один, пусть и колючий, но очень теплый свитер. Чемодан сиротливо смотрит на своего волшебника, тонко намекая, что его собирались нагло и бессовестно забыть. И это он еще вслух возмущаться не начал!

– Да помню я, помню. – Похлопывает ладонью по магическому товарищу Максим, щелкает пальцами. Капелька волшебства – и огромный чемодан легко умещается в карман, а дипломат, обретая рюкзачные лямки, оказывается на спине.

Часы пищат, сообщая, что провозились они здесь целых пятьдесят шесть минут и сорок восемь секунд, и до поезда остается всего четыре часа, когда до вокзала – сто шестнадцать километров, если верить табличке.

– Издевательство, сплошное издевательство! – шипит Максим, седлая свое произведение магического искусства и принимаясь крутить педали. Особенно громко он возмущается, когда начинает падать снег. В середине марта!

Два средненьких по сложности заклинания – и жизнь налаживается. Колеса крутятся сами, разгоняясь до шестидесяти километров в час, а плотный тепловой купол не позволяет запоздалой зиме залетать за шиворот. Горы пролетают мимо, легкие забиваются свежестью леса, и на душе почему-то становится не так уж и погано от предстоящего наказания. Ну, по крайней мере до того, как Максим садится в потертый, пахнущий перегаром вагон поезда, в котором дышать не хочется совсем, но приходится потерпеть. Всего-то два с половиной дня, которые тянутся вечность. Порой проклятийнику кажется, что он умер и попал в ад, где каждый день едят котлеты, чеснок, доширак и копченую курицу, периодически прикрикивая «мороженое, кому кореновское мороженое». Что удивительно, первым терпение заканчивается у проводника, которого достают постоянные замечания и придирки пассажира. Именно он вздыхает с большим облегчением, когда Правилов, наконец, сходит в Екатеринбурге.

Полупустой автобус, несмотря на заклеенное скотчем окно, становится раем. Тихо гудящее наслаждение длится всего пару часов и приносит с собой тревожное волнение, когда дверь с хлопком распахивается на его остановке. Величественная. Необъятная. Поросшая деревьями и травой. Окутанная рекой и туманом. Ненавистная и любимая одновременно. Здесь он научился контролировать волшебство и нашел друзей. Здесь он получил ненавистное кольцо проклятийника и стал белой вороной в семье стихийников.

– Ну, здравствуй, Медная гора, – хрипло шепчет Максим, вытаскивая небольшую бересту с приглашением. Практически такую же, как девять лет назад.

Горло зудит и ноет, предвещая ему сказочную неделю болезни после поездки под незакрывающимся окном. В марте. В Екатеринбурге. В неожиданные минус пятнадцать.

Феерическое возвращение в родную школу происходит совсем не по плану: с громогласным чихом он запинается, летит на камни и тут же оказывается посреди кишащего учениками холла. На коленях.

– А этот совсем отчаялся, – фыркает мимо проходящий стихийник с синем камнем в серебряном кольце.

– С порога молит о пощаде. К кому его? – сочувственно спрашивает светловолосая ритуальница-старшекурсница.

– Прошлого оборотням скормили, – совершенно спокойно распускает слухи звехарь.

– Споткнулся я, – стыдливо бурчит Максим, поднимаясь с пола. Отряхивает руки, потрепанные и измятые штаны, снимает синюю парку, аккуратно вешает ее на предплечье.

Шагает по каменному полу уверенно, точно зная, что свою комнату найдет на старом месте. Как и многие ритуальники, он категорически не любит перемены. Чтобы эти традиционные ребята переехали, недостаточно даже сжечь и взорвать их часть горы – скорее потребуется снести ее всю. И то некоторые скажут, что земля есть, а она своя родная и нечего тут переезжать.

– Эй, куда собрался? – «дружелюбно» встречает его комендант.

– Я на практику к профессору Небреженову.

– Ага, знаем мы таких, а потом из комнаты девочек вас выкуривать. Документики! – Комендант встает в полный рост, пытаясь впечатлить Максима своей по-звериному мощной фигурой.

– Вот, – к его сожалению, не впечатляется Максим, протягивая свою бересту.

– М-м, помощничек, – бурчит комендант обиженно, но величественно садится на исполинское кресло. – Тебе в преподавательский корпус.

– В преподавательский? – удивление Максима сложно скрыть, ведь он никогда не слышал, чтобы наказанных селили в «вип-корпусе».

– У меня приказа о заселении не было, ищи Мирика и спрашивай сам.

– Мирика?.. – возмущенно сипит на такое неуважение Максим, но отчитать почти преподавателя не решается.

Только разворачивается и действительно направляется в лучшее место этого учебного заведения. Правда, пройти через оранжерею и выжить – то еще развлечение даже для студента-третьекурсника. Растения то пытаются втянуть в свои трепетные объятия, чтобы сделать корневым удобрением, то впиваются в кожу, оставляя следы присосками, как у осьминога… Не каждому хватает смелости пройти через такую «сторожевую собаку», чтобы попасть к преподавательскому жилью. Но в итоге именно Максим выходит победителем и толкает дверь, с удивлением оказываясь за пределами горы.

Небольшие деревянные домики расползаются по пологому склону, вдыхают ароматы хвойного леса, кажутся совершенно обычной высокогорной деревенькой. Удивление такой мирной и безобидной картине на лице Максима кажется слишком очевидным.

– О, студентик, – усмехается кто-то совсем рядом, заставляя Максима вздрогнуть. – Думал, мы живем в самой глубокой пещере и едим младенцев по утрам?

Ритуал четвертый

– Подкрадываться к людям нехорошо, – тут же отчитывает Благомира Максим, с трудом сдержав рвущееся наружу атакующее заклятие.

– Прокрадываться к преподавателям тоже.

– Меня направили, я ничего не нарушал, – высокомерно вздергивает подбородок Максим.

Презрение в болотно-зеленых глазах столь откровенно и сильно, что Благомир ухмыляется и потирает колючую щетину.

– Тоже на практику? – уточняет Максим, еще раз оглядывая мужчину с головы до ног.

Благомир смеется так громко и свободно, как это делают годовалые дети. Конечно, кто же примет его за преподавателя в потрепанной кожаной куртке, со жвачкой во рту и очень «взрослыми» джинсами с дырками? Он больше похож на студента, чем Максим, вновь напяливший аккуратно сшитую парку.

– Ага, пожизненную, – фыркает Благомир. – Как звать тебя, лысегорец ты наш?

– Максим Юрьевич Правилов.

– Как все серьезно, – смеется мужчина, протягивая руку для приветствия. – Мирик.

Максим кивает, крепко сжимает его ладонь и недоуменно сводит брови.

– Погодите, так вы профессор Небреженов?! – в голосе Максима искреннее непонимание на грани гнева.

– Он самый. А вы, стало быть, моя новая жертва. То есть помощник, – улыбается Благомир, снова засовывая руки в карманы. – У вас много вещей? Я на урок опаздываю. Хотя добавить ваше кольцо в систему займет всего пару минут моего бесценного времени.

Лицо Максима краснеет, бледнеет, покрывается пятнами. Желваки ходят под кожей и, кажется, что студент скоро начнет плеваться проклятиями. Вместо этого Максим выдавливает из себя:

– Я могу пойти с вами на занятия, а после зарегистрируете меня в системе.

– Чудненько-чудненько, пошли, Максим Юрьевич.

Благомир приобнимает нового помощника за плечо и практически протаскивает сквозь оранжерею. Растения мирно подрагивают на ветру и от желания схватить кого-нибудь за ухо или за нос, но аура Небреженова заставляет их держать себя в корнях.

Максим стряхивает руку преподавателя сразу, как они оказываются в коридоре. Благомир на это действие только усмехается и заводит разговор:

– Значит, вы смогли уничтожить целое Южное крыло на Лысой горе?

– Я его не уничтожал, а спасал, – поправляет преподавателя проклятийник. – Просто немного не смог.

– Ну, ничего-ничего, пригодитесь еще человечеству, – успокаивает его Благомир, совершенно вальяжно вышагивая по пустому коридору.

– Благомир Годиславович, в чем заключаются моя отработка? – уверенно переходит к делу Максим.

– В том, чтобы звать меня Мирик, как я и представился, а также в помощи с моими исследованиями. На уроках тоже можешь присутствовать, если хочешь, но мне от тебя нужен только ритуал.

– Ритуал? Я ведь проклятийник, – лицо Максима перекашивает, будто его обвиняют в серии убийств.

– Именно проклинающий ритуал мне и нужен, – с этими словами Небреженов открывает дверь в небольшую аудиторию на сорок человек. – Что, надеялись, я уже не приду?

Со всех сторон тут же летит радостное «профессор», «Мирик» и даже «профессор Мирик». Особенно остроумные даже выкрикивают «Мирик Годик», но весьма уважительным тоном. Ну, насколько уважительным может быть такое имя. Небреженов с улыбкой приподнимает руку и резко опускает. В кабинете сразу становится тихо.

– У меня новый помощник, Максим Юрьевич. Он студент-проклятийник, прошу любить и не жаловаться. Что там у нас по теме урока сегодня, товарищи шаманы? – Легко и свободно Благомир проходит к доске, заставляя мел взлететь.

– Здравствуйте, Максим Юрьевич, – нестройный хор голосов явно фальшивит на тихом «Максимус» и «Максимка». Два проклятья сразу же летят в шутников, но с легкостью ими отбиваются.

Профессор Небреженов приподнимает одну бровь, словно пытаясь сказать «и это все?». Недоверчивый взгляд заставляет Максима смутиться и сделать вид, что он просто пожалел слабых школьников, а не был самым бездарным проклятийником в истории Лысой горы. Да и Медной в общем-то тоже.

– Ритуальные танцы и применение крови животных, – звучит пробирающий до мурашек низкий голос девушки с первой парты.

Максим быстро вычисляет говорящую и засматривается на ее грубоватые черты лица: нос с горбинкой, павлиний разрез глаз, высокий лоб, который кажется еще шире и выше из-за тонкой полоски, расшитой бисером, пересекающей его прямо в середине. Нитки с бусинами разного размера, мелкими перьями и резными талисманами путаются в длинных черных волосах, стекающих по груди до самой талии.

– Спасибо, Анна. – Благомир кивает, и мел тут же со скрипом пляшет по доске, выводя кривоватые буквы.

Максим недоверчиво приподнимает брови, но, встретившись с острым взглядом карих глаз, тут же всматривается в лежащую рядом с тонкой рукой колотушку из оленьего рога.

– Ааныс, – недовольно цыкает девушка, складывая руки на груди.

Благомир отрывается от доски, оглядывается и громко хохочет:

– Теперь он запомнил и твое полное имя, да, Максим Юрьевич?

– Максим, можно просто Максим, – потупив взгляд отвечает Правилов.

Благомир ухмыляется, явно наслаждаясь поддразниванием и дерганием студента за ниточки официоза. Встряхивает головой, настраиваясь на урок:

– Итак, танцы. Кто знает, зачем шаману нужно уметь контролировать свое тело и устраивать из ритуала целое шоу?

– Они помогают войти в транс, – отзывается кто-то с задних рядов.

– Выразить и сбросить эмоции, вызванные ритуалом, – продолжают средние ряды.

– Пробивают бреши в пространстве для прихода духа, – важно кивает парень в очках за первой партой.

– Верно, верно и верно, – улыбается Благомир. – Танец шамана позволяет вовлечь в общение с духом всех вокруг, даже тех, кто не обладает никакой магией. Ритмичные движения помогают достичь равновесия между паутиной Силы и реальностью, высвобождают энергию из каждой клеточки тела шамана. И, как нам подсказал Влад, некоторые жесты помогают пробивать бреши в реальности, впуская духов. Многие из вас уже знают основные ритуальные танцы своих домов, а кто-то еще ни разу не пробовал – это нормально. Есть желающие продемонстрировать нам основные движения?

Несколько рук уверенно поднимаются в воздух.

Ритуал пятый

Благомир, наконец, закрывает стеклянные колбы с кровью медведя, оленя, кролика и орла, бережно ставит их в маленький холодильник, протирает руки спиртом из висящего на стене санитайзера.

– У вас есть двадцать минут, чтобы попытаться сохранить эти бесценные знания если не в голове, то хотя бы на бумаге. Особо старательные могут даже выбрать кровь для семестрового проекта. Максим Юрьевич попытается проконсультировать и помочь вам. – Благомир с самодовольной улыбкой плюхается на стул, отталкивается ботинками от пола, покачиваясь на задних ножках.

Максим словно выходит из транса, услышав свое имя. Лекция настолько захватила и потрясла его, что он в тысячный раз пожалел, что родился проклятийником. Единственным проклятийником в огромной семье стихийников. Максим крепче сжимает зубы, встает с нагретого за урок места и начинает прогуливаться по аудитории.

Уже круге на третьем начинает казаться, что Небреженов хотел просто над ним поиздеваться. Каждый раз взбираться по целому ряду небольших ступенек, обходить последний стол и спускаться обратно. Подниматься и спускаться. Ноги возмущенно зудят от непривычной работы мышц, разогревают еще сильнее кипящую под кожей злость. Большинство студентов лишь сидят беспечно болтают, как будто не они же будут слезно умолять Небреженова в конце года принять их ритуал, или что он там задает. Только три ученика что-то старательно пишут в тетрадях и на вырванных листах бумаги.

Максим с любопытством заглядывает в такие же неряшливые, как и преподаватель, записи студентов. Вместо облегчения и интереса проклятийник испытывает лишь бессилие и бешенство. Злится и раздражается настолько, что не может удержаться от замечания:

– Разве ты не пропустила обязательные третий, пятый и восьмой пункты ритуала?

– Здесь они не нужны. – Анна пожимает плечами, нервно постукивает ноготком по колотушке, беззвучно шевелит губами, читая заклинание. Хмурится.

– Но ведь правила…

– Правила не законы, а лишь рекомендации, – раздражается девушка, сбившаяся с ритма.

– Правила написаны для того, чтобы им следовать, – не сдается Максим. – Если провести его в среду на песке и взять несколько медных монет, тогда он сработает.

– Сработает? Да он рухнет! Он должен искать не жизненный путь, а путь очищения. – Анна злобно зыркает на проклятийника и хлопает ладонью по своим листам. – Кто вообще сказал, что ты хоть что-то понимаешь в ритуалах?

– Отставить спор и сбавить обороты! В моем кабинете нет правил, только законы и творчество, – влезает в Благомир, поднимаясь со стула. – На моих уроках можно пропускать, менять местами пункты и отменять правила. Единственное условие – ваш ритуал должен работать. Остальное не имеет значения. Мои ученики уже давно это усвоили, Максим Юрьевич.

– Вы неправы.

Оставшиеся болтуны умолкают, с любопытством, восторгом и сочувствием глядя на Максима. Когда-то давно при первой встрече они тоже считали, что Небреженов просто забавный препод, которого не стоит бояться. До первой практики.

– Правила нужны, чтобы их соблюдать. Каждое из них создано не просто так. Правила несут безопасность, задают порядок вещей. Их нельзя отметать, потому что левой пятке захотелось. Правила пишутся кровью, смертями и болью, – уверенно чеканит Максим, сжимая кулаки, скрывая волнение от всеобщего внимания.

– Да? И кто же умер, сочиняя правила русского языка? – насмешливо интересуется Благомир, складывая руки на груди.

– Вы сравниваете божий дар с яичницей, – сквозь зубы шипит Максим. – Неправильные ритуалы калечат, а порой и убивают людей. Это не то, с чем стоит играть ученикам третьего года.

– Не все правила одинаково важны и ценны, Максим Юрьевич. Мир меняется слишком быстро. Еще лет пятьсот назад ты бы видел прекрасных дам только на балу и никогда – в школе. – Благомир обходит свой стол и опирается бедрами о столешницу. – Сколько великих женщин-магов ты можешь назвать сегодня? Какой смысл держаться за то, что больше не работает?

– А кто решает, что не работает? Вы? Или ученики, которые едва познакомились с магией? – Максим распаляется, дрожит от возмущения, сжимает и разжимает пальцы.

– А кто должен решать, как не сам маг? Ты настолько повернутый на правилах, что не можешь сотворить проклятие сильнее, чем у первоклассника? – Благомир насмешливо ухмыляется, бьет словами точно, резко и попадает в кровоточащую рану души.

Максим бледнеет, но упрямо стоит на своем:

– Пусть решает магистерство образования, какие правила стоит соблюдать, а какие пора отменить.

Звонок колокольным боем проносится по коридорам.

– Все свободны. Если остались вопросы, то подойдите после трех часов, – вместо ответа бросает профессор Небреженов, поворачиваясь к Максиму спиной.

– Я не согласен с вашим методом преподавания, – заявляет Максим, как только кабинет пустеет. – Я сообщу о всех нарушениях, которые увидел сегодня, в магистерство образования. Вас должны лишить лицензии. Вы путаете молодые умы…

– Достаточно, – перебивает Благомир. – Угомонись и пиши хоть куда угодно, меня лицензии никто не лишит. Но ты можешь почувствовать себя важным и значимым, борясь со злодеем. Однако не забывай, что если ты не пройдешь практику, то будешь отчислен.

– Вы мне угрожаете?

– Просто напоминаю, что ты должен мне ритуал. Заодно докажешь, что ты не такой бездарь, каким кажешься.

Максим не отвечает на провокацию, уговаривает себя не вестись на манипуляцию, но все же не сдерживается:

– Я согласен работать только по прописанным в учебниках и законе правилам.

Благомир заливается снисходительным смехом.

Ритуал шестой

– Добро пожалуйста, товарищ студент, – усмехается Благомир, небрежно распахивая дверь в дом.

Магическое кольцо Максима с помощью мата, потертой инструкции и двух пинков наконец регистрируется в системе умномагового дома. Его работу обещали наладить еще три года назад: убрать все перебои и ошибки, вызванные совмещением магии и электроники. Но то программист ушел в запой на три недели, то маг-настройщик заболел, то пандемия, то восстание гремлинов… Как говорится, нет ничего более постоянного, чем временное.

– Какую комнату я могу занять? – спрашивает Максим, оглядывая удивительно пустое жилище.

– Дальняя у окна. Специально для таких залетных пташек. – Благомир указывает большим пальцем через плечо в нужном направлении.

Максим не отзывается, но негромкие шаги свидетельствуют, что он уходит. Благомир остается в коридоре один и посмеивается, решив, что Максим не может и секунды находиться рядом с таким сумасшедшим антиправильщиком, как он.

Отсмеявшись, профессор бездумно смотрит на вешалку, где появилась незнакомая, но весьма стильная парка с кучей карманов и завязок. Морщится. Вздыхает. Идет на кухню цвета «влюбленной лягушки», как авторитетно заявила Алла Петровна, купившая этот ужас. Наливает стакан воды. Глоток. Глоток. Вдох. Глоток. Бросает взгляд в окно на мягкие, словно зефир, остатки сугробов. Отчего-то вспоминается, что скоро лето. Теплое, жаркое, цветущее.

Небреженов грустно улыбается, надеясь, что это лето он сможет показать ей. Как и следующее, и каждый год после. Благомир сжимает телефон в ладони, постукивает большим пальцем по экрану, стараясь удержаться от очередного звонка. Телефон оживает, когда Небреженов случайно задевает кнопку блокировки. С экрана улыбается девушка лет пятнадцати, выпускающая голубые шарики в небо. Благомир нежно проводит ладонью по фото и решительно прикладывает палец к считывателю отпечатка.

Знакомый номер не нужно даже искать – он всегда первый в списке вызовов. Гудки заставляют нервничать и надумывать, но, как обычно, их звучит только два, прежде чем Ведана поднимает трубку:

– Братец, ты точно не рыбка-прилипала? Мы говорили два часа назад, – голос звонкий, смеющийся, ничуть не раздраженный.

– Это целых два часа, чтобы ты могла влипнуть в неприятности, – расслабленно отвечает Благомир, засовывая свободную руку в карман.

– Не так уж часто я и влипаю в них, – фыркает сестра. На заднем плане хорошо слышен гомон голосов и объявление: «Клиент М44, пройдите в кабинет номер один».

– Ты в больнице? Что-то случилось? – Небреженов хмурится, торопливо подсчитывая дни между приемами.

– Просто плановый осмотр, я в порядке. Не ударялась, двигаюсь как и прежде. Тебе не о чем переживать, – Ведана говорит мягко, как будто успокаивает ребенка, а не старшего брата.

– Если мне нужно приехать…

– Не смей! Я прикажу Нянечке не пускать тебя.

– Я волшебник, Ведана, – хмыкает Благомир. – Если я захочу, то двери больше не будет.

– Тогда я простужусь и умру, – шутит Ведана и тут же тихо ойкает. – Я не это имела ввиду, Мир.

– Угу. – Небреженов крепко сжимает губы, а от радостного настроения не остается ни смешинки.

Из трубки снова звучит объявление.

– Мир, мне пора. Костоломов ждать не любит. Я позвоню, когда прием закончится, хорошо? – Ведана снова возвращается к уговаривающему тону.

– Ни пуха, ни пера.

– К черту!

Звонок прерывается, а Благомир так и продолжает прижимать телефон к уху. Пальцы белеют от усилия, телефон возмущенно скрипит. Небреженов жмурится, словно это простое действие может отменить и стереть все уродство и несправедливость мира. Новый взгляд на мир подтверждает, что это не работает. Благомир залпом допивает стакан воды и обессиленно идет в свою комнату.

Его не интересует зазывающая мягкостью и теплом постель, не манит бездумным скролингом соцсетей компьютер, не привлекает яркими сюжетами книжная полка. Только прозрачная доска в половину стены, исписанная цветными маркерами, обклеенная обрывками бумаг и фотографиями, удостаивается пристального внимания профессора. Сегодня, завтра, послезавтра, через неделю – он будет составлять один ритуал за другим, чтобы ее спасти.

Ритуал седьмой

Барабанный бой взрывает ушные перепонки, бьет по невыспавшимся мозгам, заставляет проклинать все вокруг. Максим швыряет подушку в направлении звука и просыпается. К его великому сожалению, подушка не заставляет шум утихнуть.

– Василий, уймись. Если биться головой об учебник, то умнее не станешь, – сонно бормочет Правилов, приоткрывая глаза.

Сонно осматривается. Понимает, что ни Василия, ни всех остальных здесь нет. Есть только один весьма беспринципный профессор, который решил, что может войти, просто взломав заклинанием закрытую дверь.

– Проснись и пой, солнце уже встало, – цыкает Небреженов, бросая на стол стопку исписанной бумаги.

Очень хочется ответить что-то в стиле «заткнись и спи», но внутренний компас правил не позволяет грубить взрослым и тем более преподавателям. Часы на стене подтверждают, что уже аж половина седьмого утра. Максим за секунду придумывает десять способов задушить профессора подушкой и не быть за это наказанным.

– Я ведь мог спросонья и проклясть вас.

– Твои проклятия отпугнут разве что десятилетку. Просмотри эти ритуалы и проверь, работают ли они. Текст проклятия можешь переписать сам. – Благомир кивает на стопку и зевает. Покрасневшие глаза, вчерашняя одежда и растертые по щеке чернила заставляют Максима задаваться вопросом: а спал ли Небреженов вообще?

– Сколько их там? Сто? Я не буду проверять все, – вместо вопроса отбивается Максим, садясь на кровати. – Выберу максимум пять самых многообещающих.

– Неважно, как ты будешь это делать, просто сделай. – Благомир поджимает губы, прочесывает волосы и уходит, тихо хлопнув дверью.

Максим долго молчит, сверлит дверь взглядом, прежде чем позволяет себе попытаться воспроизвести голос несносного преподавателя:

– Максим Юрьевич, этот ритуал должен работать вот так и не давать вот таких побочных эффектов. Спасибо, Максим Юрьевич, за вашу помощь. Тьфу!

К счастью, никто кроме унылого горшка с полумертвым растением его не слышит. Максиму ничего не остается, кроме как встать, застелить кровать, умыться, побриться, переодеться в рубашку и брюки, а потом все же сесть за стол. Проклятийник растирает пальцами лоб в надежде, что случайно забыл хотя бы один утренний ритуал и сможет еще потянуть время. Но, увы, все действия отработаны, вбиты в тело годами повторений – и упустить что-либо невозможно. Первая бумажка из стопки оказывается в длинных пальцах.

Ему кажется, что этот бред писал настоящий псих. Зачеркивания, попытки перекрыть синие чернила черными, заметки к пометкам, десятки вопросов без ответов. Каждый следующий лист выглядит только хуже, не все надписи вообще удается прочесть. Максим откидывается на спинку стула и долго-долго смотрит в потолок. И почему из всех возможных практик ему досталась именно эта?

До самого обеда прилежный студент пытается разобраться в предложенных ритуалах, исправить, переписать слова проклятий, встроить правила в хаос, но выходит только то, чему никогда не удастся заработать.

– И как он с такими мозгами вообще стал преподавателем?! – не выдерживает Максим, громко хлопая по столу.

Суть действия ритуала Максим не понимает. Отказывается понимать. Не хочет даже думать, что должен создать именно такую мучительно долгую смерть для кого-то. Кому вообще придет в голову создавать настолько жестокое убийство? Это определенно не может быть правдой, он просто неправильно понял.

Желудок недовольным слоном трубит на всю комнату, явно проклиная неадекватного ритуальника, правила института, студента, взорвавшего коридор, и всех причастных к его несчастьям. Максим недовольно вздыхает, шепчет простой наговор – и маленькая искорка, как неделю не евшая собака, жадно пожирает стопку неудавшихся ритуалов, оставляя лишь двенадцать листов.

Максим трет пальцами переносицу, быстро моргает, чтобы помочь глазам расслабиться, мысленно и физически умывает руки, отправляясь в столовую. Путь до нее не слишком долгий. Три знакомых коридора короткими изгибами и пролетами выводят точно к дубовым дверям с резными узорами. Завитки сплетаются в красивых жар-птиц, расползаются народными орнаментами до самого верха. Ходят слухи, что кто-то особо усердный сумел за шесть лет обучения вырезать несколько неприличных надписей в самых скрытных местах. Впрочем, Максим никогда не искал их лично, только скользил невзначай взглядом по резьбе, словно восхищаясь мастером.

«Не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо»

Максим спотыкается и недоверчиво разглядывает надпись.

– Неужели кто-то действительно потратил столько часов сна на такую глупость?

– А? Ты про стишки? – откликается знакомый голос шаманки из-за спины. – Так их преподаватели еще года два назад наколдовали. Каждый видит что-то свое, зависит от настроения. Тебе что досталось?

Максим поджимает губы, но потом все же удостаивает Анну ответом:

– Глупости.

– О, я думала, скажешь что-то вроде «абсурдное нарушение правил», «несуразица». А ты даже почти по-человечески умеешь выражаться. – Анна глухо смеется, высматривая свободное место.

Шесть длинных столов, накрытых белоснежными расшитыми скатертями, ничуть не изменились с тех пор, как Максим учился в школе. Уголки его губ слегка приподнимаются, окрашивая ностальгией и радостью вечно угрюмое лицо. Максим садится за ближайший стол и задумчиво поглаживает чайное пятнышко, притаившееся на красной вышивке. Он, конечно, не мазохист, но…

– Манную кашу, хлеб, масло, сыр и какао.

На третий счет на скатерти появляется тарелка белой жижи с комочками, половинка кусочка хлеба, кругляш подтаявшего масла, два кусочка сыра и какао с пленочкой. Максим широко улыбается, чувствуя себя идиотом. Абсолютно счастливым идиотом, который в постоянно меняющемся мире обнаружил что-то неизменное и стабильное. Сосед по столу на всякий случай немного отодвигается. Максим еще какое-то время разглядывает типичный завтрак всех школ и лагерей, а затем щелкает пальцами, отправляя еду обратно. На этот раз он заказывает себе жаренную свиную шейку с запеченной картошкой, овощи с солью, клюквенный компот и печенье. Сосед по столу одобрительно кивает, но обратно подсаживаться не спешит: мало ли псих притворяется адекватным.

Максим ловко орудует ножом и вилкой, погружаясь не столько в еду, сколько в гул голосов вокруг. На Лысой горе все не так – у каждого свое расписание, и хоть в столовой всегда кто-нибудь есть, но все так торопятся, что слышен только скрип ножей о тарелки и почти никаких разговоров. Разве что в официальные праздники собирается огромная толпа, поднимая гомон. Почему-то в шуме Максиму не так одиноко.

– Слышал, к Мирику новый проклятийник приехал? – заводит с отодвинувшимся соседом разговор рыжеволосый парнишка лет пятнадцати.

– Афа, Димфка жаловался, что он страх какфой зануфдный. Перенудит даже Павла Борисовича. – Сосед стучит ложкой по тарелке с супом, говоря с набитым ртом.

Максим едва сдерживается, чтобы не произнести старое вечное «когда я ем – я глух и нем». Правда, и у самого быть глухим не очень выходит.

– У-у-у-у, жуть, – подвывает рыжий болтун, тыкая вилкой в разворошенную рыбу.

Какое-то время он борется с костями за сладкий мякиш и молчит. Лишь насытившись рыбным филе, рыжий продолжает болтовню, чуть понижая голос:

– А Ведана что? Хуже ей?

– Лучше бы ты так уроки учил, как сплетни собираешь, – закатывает глаза сосед, отодвигая пустую пиалу. – Левая рука уже не двигается – одна сплошная кость. Правой еще рисует. Мирик на прошлом факультативе новую картину показывал. Говорил, что ее выкупили для какой-то выставки.

– Во дает! – восхищенно присвистывает рыжий, все больше раздражая Максима. – Умерла бы побыстрее, пока и вторая рука не срослась. Тогда ее поднять можно и пусть творит хоть вечность.

– У вас там все такие отшибленные или только ты? – не выдерживает Максим, громко отодвигая полупустую тарелку от себя. На два непонимающих взгляда проклятийник все же уточняет: – Не все хотят стать ходячим трупом.

– Опа. А ты ещё кто? – рыжий пропускает мимо ушей возмущения, предчувствуя новую сплетню.

– Тот самый «страх какой занудный проклятийник». – Максим скалится, вспоминая, был ли в школьных правилах пункт, запрещающий магические драки в столовой.

– О! – восторженно потирает ладони рыжий. – И как дела с ритуалом? Как устроены профессорские домики? Живут как короли? Где лучше: в школе или в институте? Стоит ли вообще поступать в Лысую гору или присмотреться к Кудыкиной?

Вопросы летят как из пулемета, заставляя Максима жалеть не только о том, что влез в разговор, но и вообще что в тот день спасал южное крыло института.

– Ага, преподов обсуждаем? – жизнерадостный и отвратительно знакомый голос раздается за спиной. Теплые ладони мягко сжимают плечи Максима с двух сторон.

Ритуал восьмой

– А вы с нами хотите? – ничуть не тушуется рыжий Валентин.

– Конечно, хочу. Давненько мы ходячих мертвецов с кафедры некромантии не обсуждали.

– Это непедагогично, – фыркает Максим.

– Зато весело, – улыбается Небреженов, окидывая взглядом отодвинутую тарелку. – Ты закончил?

– С обедом или обрядом? – поджимает губы Максим, бросая вилку с ножом в тарелку.

– С обедом, – невозмутимо отвечает Небреженов. Лишь пальцы нервно подрагивают от мысли, что ритуал может быть завершен. – Если закончил, то собирайся. У нас практика в волчьем лесу.

– В волчьем лесу? – Максим подпрыгивает на стуле и оборачивается, всем своим видом выражая недоверие. – С кем?

– С волколаками, я же не изверг. – Благомир пожимает плечами, складывая руки на груди.

– О-о-о-о, – воодушевленно тянет рыжий Валентин, толкая в бок соседа Тараса. – Слыхал? Опять перваков запугивать будут.

– Ты хоть подожди, когда я отойду, прежде чем распускать слухи, – смеется Небреженов, расправляя плечи. – Пойдут шаманы-третьегодки. Если не выйдут на сумерьи тропы, то останутся целы и живы.

– Ага-ага, знаем мы ваше «целы», – морщится Тарас, потирая плечо.

– Уже два года прошло, а ты мне все припоминаешь ту царапинку? Стыдно должно быть, товарищ выпускник! – Благомир подмигивает ученику, похлопывая Максима по плечу. – Тем более, что цапнул тебя сам Иванов Иван Иванович. Этим стоит гордиться всю жизнь и травить байки о его скверном поведении. Особенно когда он станет знаменитым.

Тарас лишь фыркает, показательно отправляя в рот ложку куриного супа. Максим отодвигается подальше от Валентина, который уже вытянулся через весь стол, чтобы рассказать Максиму историю той незабываемой ночи.

– Соблюдай дистанцию. – Максим брезгливо отряхивает рукава рубашки, словно Валентин оставил на нем гору перхоти, слюней и всяческой грязи.

Благомир фыркает.

– Пф, ковидные меры уже отменили, – отмахивается рыжий, запихивая в рот булочку с посыпкой.

– А личные границы – нет, – отрезает Максим, вставая из-за стола. – Я иду с вами, Благомир Годиславович.

Небреженов кивает и уходит первым, не оборачиваясь на чьи-то попытки прокашляться и громкий шепот Тараса:

– Боже, он реально его имя запомнил?!

Благомир улыбается, но молчит до тех пор, пока двери столовой не выдают очередную глупость: «Никто не опоздает в эту тьму, откуда нет возврата никому».

Улыбка медленно застывает на губах, становится натянутой.

– Форма для тренировок есть, студент? – голос Благомира звучит чуть грубее, чем обычно.

– Нет. – Правилов хмурится, покусывает губу, будто хочет что-то спросить, но не может решиться.

– Дам тебе запасную, идем в кабинет. – Небреженов разворачивается на месте, даже не пытаясь сделать вид, что он что-то забыл, потерялся, получил сигнал из космоса. Ему в принципе все равно, посчитают ли его идиотом. – Ты в волчьем лесу хоть раз был?

– Пару раз во время сбора трав, – нехотя признается Максим.

– Значит, волколаков не видел?

– Видел. На картинке в учебнике, – Максим понижает голос, словно не желая признаваться в своих недостатках.

– Тогда будешь со мной наблюдать через стеклянные глаза. Шаманы у нас опытнее тебя будут. – Насмешливый взгляд Благомира раздражает, дразнит, бросает вызов.

– Не буду я с вами у глаз торчать, – сквозь зубы проговаривает Максим. – Пойду с третьекурсниками разомнусь и прослежу, чтобы не натворили ничего.

– Как бы ты сам чего не натворил, – смеется Небреженов, толкая дверь.

В кабинете уже собрались самые расторопные из учеников. Они сидят на столах, возбужденно обсуждают предстоящую тренировку и даже не пытаются перестать портить школьное имущество при виде старших. Благомир слегка ухмыляется, заметив поджатые в презрении губы Максима, и неторопливо садится на свой стол, собираясь присоединиться к обсуждению новой серии третьего сезона «Мира дикого Запада».

– Зайди в подсобку, там в шкафу выбери форму по размеру.

– Хорошо, – вежливо отвечает Максим, стараясь не взорваться и не усадить всех за парты.

Благомир пересчитывает студентов, подкидывает шуточки и вопросы для размышления, перекатывает три стеклянных глаза на ладони. Анна заходит в кабинет последняя, плотно закрывая дверь.

– Все помнят правила? – Дождавшись нестройного мычания, Небреженов напоминает: – За зеленые флажки не выходить, к сумерьей тропе не приближаться, экспериментировать без летальных исходов и тяжких увечий. Не справляетесь – руки вверх, и я приду вам на помощь, если наши волколаки обезумели и не могут остановиться сами. Все ясно?

– Так точно, – хором отвечают шаманы.

– Какие еще меры безопасности предусмотрены в лесу? – настороженно задает вопрос Максим, переодевшийся в спортивный черный костюм с белой футболкой.

– Бегаешь быстро?

– А?

– Если быстро, то добавляется мера безопасности «давать деру в неприятной ситуации». Если нет, то ищи того, кто бегает медленнее тебя, – жизнерадостно делится мудростью Благомир.

– Декан знает о ваших уроках?

– Знает и поддерживает, Максим Юрьевич. Раз ты так переживаешь о собственной безопасности, то можешь пройти в мой наблюдательный пункт.

– Я иду в лес, – угрюмо отвечает Максим, становясь в группу учеников.

– Как говорила моя матушка, «колхоз – дело добровольное». – Благомир пожимает плечами, нагло срывает бумажку «опечатано» и распахивает дверь аварийного выхода. Кричит с настолько фальшивым испугом, что не поверил бы и младенец: – Конька-горбунка вам в ноги, у нас пожар, срочная эвакуация, быстрей!

Ученики радостно хватают сумки, похлопывают себя по карманам и нестройной толпой выходят на улицу прямо к подножью горы.

– Так нельзя, – упрямо отчитывает Благомира Максим.

– Ты можешь отправляться в обход, Максим Юрьевич. Только ждать тебя мы не будем.

Правилов лишь поджимает губы, а затем что-то беззвучно шепчет. Благомиру кажется, что Максим проговаривает десять причин не ввязываться в драку с преподавателем или десять способов заставить недруга страдать и мочиться в постель от кошмаров. Однако вместо проклятия в спину, Максим просто догоняет ушедшую вперед кучку студентов. Благомир качает головой, бросает в учеников несколько снежков, парочку коварных заклинаний и сразу делает вид, что любуется последними горстями снега под ногами. Посмеивается, когда шаманы со свиными пятачками, заячьими ушами и клювами пеликанов засыпают своей местью Максима.

Галдеж, беготня и обмен слабенькими проклятиями продолжаются, пока толпа не достигает волчьего леса. Разговоры смолкают. Сумки щелкают кнопками, звенят замками. Шаманы расходятся друг от друга подальше, оставляя Максима наедине с попытками вернуть себе человеческий вид.

– Полчаса на подготовку, после – в лес парами. Отсчет пошел! – Небреженов впервые звучит как строгий учитель, а не как студент-раздолбай. Понижает голос, чтобы добавить: – Ты список проклятий накидай, что ли. Пойдешь с Анной.

Максим морщится и кивает, садится под ближайшим деревом, принимаясь чертить что-то на земле. Следует ли он рекомендациям или же мается дурью, Благомира не волнует. Он потирает пальцами телефон в кармане, но не вытаскивает. Вместо этого достает пятнадцать ритуальных ножей и точными бросками втыкает их в землю, создает три круга. Этот процесс успокаивает мысли, будоражит кровь, волнует магию внутри тела.

В центр каждого круга-пентаграммы отправляется по стеклянному глазу. Шалфей, мох, кора дуба – каждому ритуалу свое. Воздух практически искрится от бушующей магии двадцати двух ритуальников. Тут и там доносятся песнопения на разных языках, стучат барабаны, распевают мелодии губные гармони и флейты. Благомир в этом разнобое звуков действует молча. Надрезает кожу на пальце, даже не морщась, окропляет стеклянные глаза алыми каплями и одними губами произносит заклятие. С тихим хлопком центр круга остается пустым. Три круглые полупрозрачные сферы появляются в полуметре от земли, показывая густой лес с высоты птичьего полета. Совсем скоро там начнут завывать волки, торопливо бежать и прятаться люди, а пока…

– Время вышло. Цель – найти цветы златоглазки. Все найденное и собранное в лесу кроме них остается на вашей совести, – громкий голос проносится по поляне, завершая отсчет времени на подготовку. Ученики сбиваются в группки, выстраиваются парами, бросают незаконченные ритуалы без возмущений. – Руки вверх – и я приду на помощь. Тройное «я мертв», и волколак отступит, если не потерял контроль. По четыре пары на круг, вперед!

Ученики быстро разбиваются на группки, выстраиваются в скудные очереди и исчезают, то и дело желая друг другу «ни пуха ни пера», «ни кола ни двора», «ни облысеть ни сгорбатиться».

– Анна, проследи чтобы он ничего там не натворил, – напутствует последнюю пару Благомир, заслуживая очередной возмущенный взгляд Максима.

Небреженов остается один на поляне, с любопытством наблюдая, как шаманы в сферах оглядываются по сторонам и разбредаются по лесу, торопливо обмениваясь заклинаниями и ритуалами, которые удалось применить. Телефон тут же оказывается в руках, и пальцы набирают знакомый номер. По крайней мере у него есть пять минут, в которые никто не убьется. Трубка выдает длинные протяжные гудки томительных тридцать секунд, пока звонок не обрывается. Второй раз. Третий. Пятый. Седьмой. Благомир хмурит брови, недоверчиво разглядывая цифры. Хочет набрать номер сиделки, но в шалфеевой сфере кто-то уже поднимает руки, умоляя о спасении.

Телефон прячется в карман кожаной куртки, из сумки вылетает небольшой мешочек с толченной серебристо-зеленой пылью. Миг – и мешочек уже в руках перепуганного третьекурсника. Бледный парень растягивает тканевое горлышко, заглядывает внутрь. Отчаяние сменяется непониманием, недоумением и восторгом. Пыль летит в раскрытую для нападения пасть. Волколак воет от боли так, что звук доносится и до Благомира в другом конце леса.

Просьбы о помощи сыплются теперь каждые две минуты, вынуждая Небреженова растрачивать все запасы порошка из толченного серебра и листьев волчьей ягоды, серебряных крестов, святой воды, полыни и белены. Приходится даже провести парочку ритуалов-ловушек, ритуалов просветления сознания и ритуал на удачное стечение обстоятельств.

Благомир уже готов вздохнуть с облегчением, расслабиться и снова схватиться за телефон, как раздаются душераздирающий визг, сирена защитного круга и предостерегающий вой волколака. Небреженов быстро находит источник неприятностей и смачно от всей души вплетает ругательства в заклинание переноса. Хлопок – и Благомир оказывается между сумерей и студентом, по чьим пальцам алыми ручейками стекает кровь.

Ритуал девятый

– У тебя все ритуалы неправильные, – возмущается Максим, посылая очередное бесполезное проклятие в ловкую стригу, прыгающую с ветки на ветку.

– Зато работают лучше твоих проклятий! – огрызается Анна, расставляя ловушку вокруг Максима.

– Вот сейчас ты ставишь свечи с юга на север, а надо с запада на восток и… Ветер-ветер, поднимись, пальцы ведьмы обломись. – Максим терпит очередную неудачу под фырканье шаманки.

– Чик-чик, мой мальчик-чик, не сбежишь, не скроешься, все равно откроешься! – мерзко напевает стрига, протягивая скрюченные руки к головам.

– Есть! – радостно вскрикивает Анна, засыпая землей огни свеч.

Стрига натыкается на невидимую стену и шипит от боли.

– Молодец, – искренне хвалит Максим, но не забывает добавить ложку дегтя. – Каждый раз ты рискуешь вызвать непредвиденные последствия, когда нарушаешь ритуальные правила. У нас на Лысой горе так крыло сгорело.

– Я не нарушаю правила, я игнорирую рекомендации, – отмахивается Анна, прислушиваясь к лесу.

– Рекомендации? – Максим хмурит брови, выискивая нетронутые снежные тропки.

Толстый черный ворон трижды яростно каркает. Анна кивает.

– Нам туда. – Девушка выбирает направление, которое Максиму кажется самым неблагоприятным, продолжая его вразумлять: – Рекомендации не обязательны и в умелых руках становятся обузой, а не спасением. Если бы никто не ставил под сомнение весь мир, разве были бы у нас новейшие технологии и прорывы?

– Мир можно не разрушать, а исследовать и изучать, – возражает Максим.

Безутешный, надрывный плач раздается сразу со всех сторон, являя перед учениками полупрозрачный, почти расплывающийся на ветру женский силуэт в белой ткани.

– Погибнут, сгинут, пропадуу-у-у-у-у-ут… – Женщина покачивается, завывает, тянет рваное платье.

– Не к добру, – делает вывод Максим, тремя ритуальными жестами отгоняя наваждение.

– Не к добру, неправильно, не сработает, не получится… У тебя есть хоть какие-то позитивные мысли, вера в других и доверие? Нужно мыслить оптимистичнее! – отчитывает проклятийника Анна, неторопливо продвигаясь вперед.

– М-м-м-м, ура, мы погибнем, сгинем, пропаде-е-е-е-ем, – подражает призраку Белой дамы Максим.

Анна смеется, привлекая хохотом очередную мелкую нечисть.

Проклятия, ритуалы, запасы мертвой земли, полыни и серебряной пыли стремительно разлетаются по лесу. Златоглазок нигде не видно, и поисковое заклинание растерянно затухает, не в силах выбрать одно из направлений. После очередного дрянного стишка-проклятия Анна не выдерживает:

– Да кто ж тебя колдовать учил? Даже я могу сотворить проклятие мощнее твоего. Попробуй так: «Вперёд, заре навстречу, назад, в ночную тьму. Люблю противоречить себе я самому!»

Максим поджимает губы, отворачивается, считая этот стишок очередной неприятной насмешкой.

– Или хотя бы поменяй порядок слов, сделай: «И ярким жженым светом я твой дурман испепелю». Если составлять всегда по положенным рифмам, с определенным количеством слов в каждой строке, то получится правильно, но слабо, потому что добавлять бессмысленные слова значит ослаблять действие проклятия, – разглагольствует Анна, продираясь через очередной куст.

Максим молчит, делает вид, что совсем не слушает.

– Дурак упрямый! – цокает языком Анна, больше не пытаясь помочь «упертому и взрослому умнику».

Какое-то время им удается продвигаться вглубь леса без происшествий. Анна там и тут срезает какие-то травы, набирает рыхлую землю, выкапывает корешки. Максим лишь оглядывается по сторонам, бдительно выискивая опасности. Опасности не заставляют себя долго ждать.

Жёлтые глаза сияют в темноте, как два уличных фонаря. Первобытный ужас поднимается откуда-то из солнечного сплетения, сковывает каждую клеточку тела. Глухой утробный рык пронзает слух, будоражит инстинкты и желание выжить. Зубы, длиннее мизинцев на его ладонях, пасть, способная перекусить шею, как секатор стебель цветка, длинные волчьи уши на месте человеческих, покрытый длинной шерстью загривок, переходящий в крепкую спину с подшерстком, мускулистые руки и ноги, заканчивающиеся острыми когтями, похожими на садовые ножи. Максим сглатывает вязкую слюну и находит силы мысленно прочитать одно из своих самых сильных проклятий:

«Под сенью деревьев, под красный луной,

Волколак стоит предо мной.

Хворью злостной тебя наделяю,

На тот свет скорей отправляю»

Яркая вспышка не причиняет особого вреда волколаку. Анна раздраженно отпихивает Максима к себе за спину:

– Не мешай, горе-проклятийник!

Максиму очень хочется поспорить, доказать, что он ничуть не хуже других, но шаманка начинает напевать на своем языке, стучать колотушкой в бубен, плавно танцевать в такт. Волколак и Максим только зачарованно наблюдают за ее движениями, не могут пошевелиться и прекратить смотреть. Удар. Прыжок. Поворот. Протяжное пение. Поворот. Прыжок. Тройной удар. Анна замолкает. С ней молчит и весь лес.

Пронзительный рев медведя возвращает голоса птицам и возможность движения Максиму. Волколак медленно отступает, пятится, оглушительно воет. Неуклюжий медвежонок, едва ли достигающий половины размера волколака, скалится и торопливо переваливается с лапы на лапу, преследуя свою жертву.

– Твой дух-защитник всего лишь медвежонок? – Максим спрашивает недоверчиво, почти осуждающе.

– У тебя и такого нет, – парирует Анна, складывая руки на груди. Она то всматривается в чащу леса, то переводит взгляд на своего хранителя.

– Надо уходить, – вносит рациональное предложение Максим, когда когтистая лапа оставляет первый кровавый след на морде волколака.

Анна лишь дергает плечом, с восторгом наблюдая за своим духом.

– Если мы…

– Мой Стеша слишком редко выходит на охоту. С одним справимся, – уверенность Анны звенит в каждом слове, а спешное отступление волколака является мощным подтверждением ее убежденности.

Еще две пары желтых глаз появляются с противоположных сторон и вступают в схватку.

– Проклятие! – шипит Анна, выхватывая из своей сумки пару мешочков. Пальцы дрожат и развязывают нитки чуть медленнее, чем следовало.

Максим принимает ее слова как руководство к действию и насылает на ближайшего из волколаков заклинание ускоренного гниения зубов. Анна бросает раскрытый мешочек с травами прямо в волосатую морду. Оборотень разъяренно воет, принимаясь обходить их вокруг. Гигантские волки словно танцуют, вьются вокруг прижавшихся друг к другу студентов, скалятся, сужают круг. Максим бросает заговор за заговором, проклятие за проклятием, но волколаки насмешливо уворачиваются.

Анна торопливо вытаптывает что-то ногой. Медвежонок пытается прорваться обратно, но никак не может обхитрить и отделаться от первоначального противника. Максим готов поднять руки вверх, сдаться оборотням и остаться живым. Анна хватает Максима за плечо. Волколаки прыгают одновременно. Врезаются в защитный круг.

– На третий удар бежим, – горячим дыханием опаляет его ухо Анна. – Стеша выиграет время.

Максим согласно кивает, сердце тарабанит где-то в районе горла. Мозг подкидывает всевозможные инструкции: тройное «я мертв», поднять две руки вверх или бежать. На втором ударе волколаков о защитный купол Максим все еще думает, использовать первую или вторую. На третьем прыжке ноги уже готовятся к побегу, а пальцы крепко переплетаются с пальцами Анны. С громким хлопком волколаки отлетают в разные стороны. Запах паленой шерсти жжет нос.

Они бегут молча: экономят дыхание. Бегут без разбора, понимая, что волколаки легко найдут их по следам. Максим начинает бросать за спину заклинания: покров, чтобы скрыть отпечатки ног на земле; рассеиватель, чтобы с каждого места на поляне пахло ими; мираж, чтобы морок казался убегающим от преследователя парой. Анна одобрительно кивает его действиям.

Что-то противно хрустит под ногами, но Максиму некогда разглядывать очередную веточку. Он просто тащит Анну вперед, не обращая внимания на ее сопротивление.

– Стой, нам сюда нельзя! – кричит девушка, вырывая свою ладонь из цепкой хватки.

– А в пасть волколака можно? – огрызается Максим, оглядываясь по сторонам.

Лес здесь до сих пор припорошен нетронутым даже зверьми снегом. Тишина звенит от напряжения и нарушается только их нелепым спором. Впереди и вокруг ни одной живой души. Максим оглядывается, чтобы увидеть сломанный его ногой зеленый флажок.

– Это сумерьи тропы, – подтверждает его догадки Анна.

Далекий волчий вой скрывает собой чужое шумное дыхание. Земля дрожит от тяжелых шагов, заставляет сердце ускорить бой. Анна медленно поднимает руки, словно к ним привязали двадцатикилограммовые гири. Максим пытается обернуться, но воздух вокруг как застывшее желе, плотный, дрожащий, неотпускающий. Хватает еще одного шага, подбрасывающего их от земли, чтобы понять, кто охотится на них в темноте леса.

Максим с трудом тянется большим пальцем к кольцу, нажимает скрытую кнопочку, выпускает лезвие. Вспарывает тонкую бледную кожу, пускает первые капельки крови, возвращает себе способность двигаться, закрывает собой шаманку. Черный сгусток тумана возвышается над ними, готовится проглотить целиком. Максим шепчет наговор чистого света, но выходит огонек не ярче обычной свечи. Кровь стекает с ладони, манит сумерю вместо отпугивания. Чистый свет трижды моргает, тонет в непроглядном тумане. Гаснет. Хлоп. Яркий, ослепительный луч света бьет точно в сумерю, вызывает землетрясение от грохота отступающих шагов.

– Быстро за зеленый флаг! – словно безумный кричит Благомир.

Анна и Максим беспрекословно подчиняются. Благомир замедляется, тонет в густом тумане не в силах вырваться. Максим протягивает окровавленную ладонь за пределы защитного купола, манит нечисть к себе, напевом растягивает проклятие:

«Вперёд, заре навстречу,

Назад, в ночную тьму.

И ярким жженым светом,

Я твой туман испепелю».

На миг всем троим кажется, что из легких и воздуха вытянули весь кислород. Черный туман замирает. Вздрагивает. Занимается адским огнем. Сумеря торопливо дышит, будто пытается задуть разгорающийся пожар. Не выходит. Земля снова дрожит от каждого шага нечисти, сбегающей с поля боя. Вскоре сумерий факел исчезает во мраке. Максим неверяще смотрит на Анну. Как простой порядок слов мог сменить его поражение на победу?

– Спасибо, – без стеснения благодарит он шаманку, желая положить все учебники проклятий к ее ногам и сжечь ту ересь, что в них написана.

Ритуал десятый

Благомир молча возвращается на территорию волколаков, простеньким заклинанием чинит сломанный изумрудный флажок, втыкает его на место. Пытается удержать всю бурлящую ярость внутри. Ломается на чужой благодарности.

– Спасибо? – Благомир начинает шепотом, постепенно поднимая голос. – Спасибо?! Какого дьявола вы вообще вылезли за рамки? В героев поиграть захотелось? Силу даме продемонстрировать? Чем вы, сумеря вас задери, думали?

– Мы не специально, – горьким шепотом пытается оправдаться Анна, но замолкает под испепеляющим взглядом преподавателя.

– О, ну спасибо, что хоть на это у вас мозгов хватило, – язвит Небреженов, переводя всю свою ярость на второго участника событий. – А вы что скажете, Максим-я-прослежу-чтобы-они-ни-во-что-не-вляпались-Юрьевич? Выучили одно сильное проклятие и теперь можно кидаться в любую смертельную опасность?

– Это не так, – возражает Максим, делая шаг вперед. – Мы убегали от волколаков и не заметили, как перешли на сумерьи тропы. Это моя вина.

Анна за его спиной не спорит, не пытается себя оправдать или заступиться за Максима, лишь вытирает слезы, ежесекундно льющиеся по щекам.

– Откуда ж ты такой правильный на мою голову свалился? – рычит Небреженов, пиная невинный кустик подорожника. – А я-то, идиот, думал, что повезло. Такого сильного проклятийника прислали, который, оказывается, не может даже три слова без правил связать. Лучше умрешь, чем отступишься, да, Максим Юрьевич?

– Я хотя бы умру сам, а не угроблю двадцать одного ученика. Кто вообще позволил вам преподавать? – Максим не выдерживает ударов по самому болезненному месту и срывается в ответ. – Возомнили себя великим и всемогущим! Только и делаете, что разлагаете дисциплину да законы нарушаете. Комитет ритуальников знает, чем вы занимаетесь? Знает, что вы хотите обрывать жизни других людей, заставляя их тела превращаться в кость?

– Знают, – тихий шепот Благомира звучит страшнее любого крика. – Вы, Максим Юрьевич, должны просто завершить работу над ритуалом, а не думать о том, кто и что знает, для кого и что делает.

Максим открывает рот, будто планирует возражать и спорить до последнего. Кольцо Благомира выпускает искры, и они втроем оказываются на поляне, полной перепуганных учеников.

– Практика окончена, возвращайтесь в школу, – голос Небреженова гремит у макушек деревьев, заставляет шаманов вжимать головы в шеи.

Молчаливой вереницей они возвращаются к аварийному выходу из кабинета. Благомир продолжает слушать бесконечные гудки в телефоне. Заходит в кабинет последним. Его уже ждет декан с тем самым выражением лица, от которого дети обычно сами становятся по углам, признают все свои грехи и просят прощения. Небреженов не прекращает звонить, упрямо глядя в глаза начальника.

– Итак, – привлекает к себе внимание Андрей Павлович, когда встревоженные ученики и студент Лысой горы покидают кабинет.

– Итак, – откликается Благомир, не отрываясь от попыток дозвониться сестре.

– Уберите немедленно! – взрывается обычно миролюбивый декан, хлопая ладонью по столу.

– А то что? Уволите? – Благомир фыркает, но не прекращает звонить.

Андрей молчит. Уволить одного из лучших преподавателей, которого давно пытаются переманить все волшебные ВУЗы страны, – кто осмелится на такое бездумно?

– Не уволите, – вздыхает Небреженов, пряча телефон в карман. – Студент с Лысой горы и наша шаманка в панике выбежали на сумерьи тропы. Никто, кроме сумери, не пострадал. Я был на месте через три секунды от первой сирены. Вас устраивает такой отчет?

– Вы же понимаете, что я… – Декана на середине фразы перебивает громкая песня про дорогу в ад.

Небреженов бледнеет и тут же поднимает трубку:

– Да.

– Мир, Ведана упала. Левое предплечье, правое пястье, левое бедро. Вывих плеча и ключицы. Мы отслеживаем сердечные ритмы, но я ничего не могу обещать, – голос Костоломова звучит устало, с нотками жалости.

Благомир молчит, не в силах ответить что-либо. Костоломов принимает это за позволение продолжать и во всех подробностях рассказывает, что уже было ими сделано, что планируется и какие последствия могут быть. Гора фактов и домыслов обрушивается ведром воды на голову Небреженова.

– Сколько? – единственный вопрос, который на самом деле волнует Благомира, звучит, когда врач делает вдох.

– Неделя, две, месяц… – с тихим вздохом подсчитывает Костоломов. – В идеале полгода.

– Понял. Позаботься о ней. – Благомир сглатывает вязкую от страха слюну. Он долго пронзает взглядом черный экран телефона, прежде чем поднять взгляд на декана: – Увольняйте.

– Возьми отпуск, Мирик, – чуть севшим от неловкости и нервозности голосом проговаривает Андрей Павлович. – Ты отработал уже восемь лет, имеешь право на годовой перерыв с сохранением должности. А потом… в общем, возвращайся.

Декан не уточняет, что «потом» включает в себя последние полгода жизни для одной хрупкой костенеющей девушки, которая могла бы пережить их всех.

– Хорошо, – хрипит Благомир, разрываясь между двумя вариантами: бросить все прямо сейчас и отправиться в больницу или найти Максима и вытрясти из него все разработки.

Крошечная, едва живая надежда побеждает в его сердце.

Ритуал одиннадцатый

Максим влетает в дом, хочет хлопнуть дверью от всей души, но вовремя останавливается. Аккуратно поворачивает ручку и бесшумно закрывает вход, мысленно костеря себя, правила, Небреженова, ритуалы, проклятия и все неприятности, свалившиеся на него за это время.

– Да чтоб вас всех туда-сюда помотало! – пытается выплеснуть гнев Максим, но выходит лишь странное недопроклятие.

Яростным движением сбрасывает кроссовки с ног. Аккуратно ставит их на полочку. Срывает с себя спортивную форму, швыряет на пол. Выдерживает пять секунд. Сквозь зубы читает очищающее заклинание. Ровной стопочкой складывает штаны, футболку и олимпийку. Делает три глубоких вдоха.

– Да ямбись оно все хореем через амфибрахий! – выплевывает очередное детское ругательство Максим.

Хватает стопку и широким шагом идет в комнату Благомира. Дверь распахнута, приглашает войти, осмотреться, раскрыть чужие тайны. Максим обещает себе, что только положит одежду на стол и не будет смотреть по сторонам. Повторяет эти слова как мантру, смотрит прямо перед собой. Спотыкается о фотографию на столе.

Длинные темные волосы, чуть желтоватая, но полная искреннего счастья улыбка, голубые глаза наполнены океаном восторга и восхищения. Аккуратные стройные ноги покоятся на ступеньке инвалидного кресла. За ее хрупкой спиной так же весело и ярко смеется Благомир. Максиму все это кажется ложью, обманом. Как можно быть счастливым, когда прикован к креслу? Как можно быть веселым, если твой близкий страдает? Максим не верит, не понимает. Отказывается понимать и верить. Исписанную маркером и заклеенную листами доску он не рассматривает, жмурит глаза, торопливо сбегая к себе в комнату, едва не врезается в дверной проем. От злости хватает листы с ритуалами, блокнот, ручку, кожаную сумку с ингредиентами. Неторопливо застегивает молнию на парке, оборачивает шею синим шарфом. Выходит.

Легкий весенний ветерок треплет волосы, щекочет нос ароматом сухой земли и леса. Не того леса, в котором кажется, что каждая веточка готова тебе придушить. Леса, полного пения птиц, маленьких белок, грызущих орехи с ладони, распускающихся листочков и ощущения жизни. Максим бредет вниз, спускается по склону горы, ищет бурную реку, дающую ему силы. Дышит природой, складывает в голове ритуалы как пазлы.

Не думает о том, что проклятый ритуал принесет незнакомцу смерть. Не ищет смысл и добродетель. Бросает вызов, хочет найти ответ лишь на один вопрос: смогу или нет. Садится на гигантский валун, подвешивает листы в воздухе, не позволяет порывам ветра их сдуть. Крутит, сгибает, меняет местами, разрывает странички, разделяет ритуалы на пункты. Склеивает, переворачивает, дописывает.

Делает круги из свечей, медных чаш и даже костей. Сыплет песок, жонглирует словами проклятий и кубками с кровью и молоком. Рыхлит под собой землю, стирает, благодарит, начинает с начала. Использует даже скользкие лучи уходящего солнца – ловит отражение в зеркалах, связывает их в пучки и заталкивает в стеклянную банку. Выдыхает. Прячет оставшиеся мысли, бумаги и предметы в сумку. Оставляет закат за спиной. Уходит.

Лес встречает его гоготом птиц, трескотней белок, шишкой, упавшей прямо в ладонь. Максиму кажется, что вся природа отмечает его волшебный провал. То, что задумывалось как злодеяние, шло против законов жизни, не было собрано воедино. Максим качает головой, поджимает губы. Вытаскивает бумажного франкенштейна из сумки. Мнет его в пальцах, разжигает в душе раздражение. Искорка голодным огнем вгрызается в лист, растворяет в пепле чернила.

Потухший взгляд становится удивленным. Лист перестает гореть. Три пункта правил съедены гневом. Восемь оставшихся строк утверждают, что ритуал готов.

Ритуал двенадцатый

Полдня Небреженов носится по всей школе, разыскивая Максима. Три часа разгребает хлам в кабинете, чтобы не сойти с ума от ожидания. Двадцать минут проклинает себя за беспечность, неправильно выбранную инвалидную коляску, нянечку, работу и жизнь. Покосившийся деревянный стол впервые настолько пуст и чист. Как и шкафы, в которых больше не валяется сменная одежда, запасная форма, погрызенные волколаками кроссовки. Как и полки, с которых исчезли все безделушки, сложенные абы как бумажки и даже когда-то дорогие сердцу журавлики – кто-то сказал, что если сделать тысячу, то любое желание сбудется. Благомир сложил десять тысяч, но Ведана так и не выздоровела. Даже иностранные приметы в России бессильны.

Взъерошенный, встревоженный и уставший, он возвращается в дом. Парка уже висит на крючке, туфли аккуратно стоят на тумбе. Благомир лишь на миг замирает, вспоминая, что еще есть крошечный шанс на спасение. Не разувается. Не снимает куртку. Широким шагом пересекает дом, без стука врывается в комнату. Бугорок на кровати не шевелится. Благомир подходит ближе. Срывает одеяло.

– Вставай! – рычит сквозь зубы Небреженов, выдергивая Максима из постели.

Максим подпрыгивает от внезапного крика, бьется головой о подбородок Благомира, начинает шептать проклятие. На всякий случай впечатывает кулак с кольцом прямо в живот незваного гостя. Небреженов болезненно шипит и делает шаг назад. Максим растерянно трет глаза, крутит головой.

– Это вторжение в личное пространство, а также нарушение… – Его мозг еще не проснулся, но уже способен вспомнить статьи, правила и законы.

– Да хоть в суд на меня подавай. Ритуал мы закончим сегодня же. – Благомир готов угрожать отчислением, нападением, чем угодно, лишь бы спасти сестру. – Пошли!

Максима хватают за плечи сильными руками и встряхивают. Он морщится, пытается оттолкнуть преподавателя от себя.

– Я закончил ваш ритуал, – признается Максим, а затем замирает, напрягается, становится твердым, как статуя. – То есть думаю, что закончил, но я не проверял, возможно, потребуется еще время на…

– Давай, – обрывает попытки выкрутиться Благомир.

– А?

– Проводи ритуал. Проверяй работу.

– Но я… – По лицу Максима видно, как он пытается придумать отговорки или вспомнить правила, но ничего не находит. – Лучше всего ритуал проводить в полдень во вторник. А сегодня пятница.

Небреженов раздраженно цокает языком:

– Мне плевать, какой сегодня день, полдень или полночь. Ты проведешь ритуал сейчас!

– Нет, – чеканит Максим и замирает. – Не буду.

– Отчислят, – пожимает плечами Небреженов, пытаясь скрыть панику в резких движениях.

– Шантаж, угрозы, депривация сна, нарушение правил безопасности и поощрение других к этим нарушениям. Вы уверены, что комиссия из магистерства образования будет на вашей стороне? – Максим складывает руки на груди, пытается успокоить буйно бьющееся сердце.

– А у тебя и доказательства есть? – Благомир говорит с усмешкой, повторяет жест проклятийника, пытаясь вывести его из себя. Наклоняется ниже, заглядывает в болотно-зеленые глаза. – Отберут кольцо у тебя, а не у меня. Проверим?

Максим отшатывается, падает на кровать, увеличивая между ними дистанцию. Крепче сжимает губы:

– Я. Не. Буду. Проводить. Ритуал.

Небреженов со смешком выпрямляется, не моргая уничтожает взглядом. Максим стискивает зубы. Благомир приподнимает бровь. Максим кивает на бумажку на столе и тихо шипит:

– Завтра в полдень.

– И стоило сопротивляться? – Небреженов нахально хлопает студента по плечу, впервые за день искренне улыбается. Напряжение, которое дикими волнами накрывало с первого неотвеченного звонка, отпускает, остается онемением и усталостью в каждой клеточке. – Спи. Я принесу завтра все по списку.

Благомир складывает листок с ритуалом в нагрудный карман, похлопывает по нему пару раз и выходит из комнаты.

– Стоило, – шепот Максима догоняет в коридоре, сопровождается щелчком дверного замка, который словно ставит точку в диалоге.

Небреженов выдыхает, ерошит волосы, широкими шагами оказывается на кухне. Выпивает стакан воды залпом. Второй вливается следом. Ему кажется, что жажда никогда не закончится. Кажется, что готовый ритуал – иллюзия, сон. Вытаскивает из кармана самую бесценную, поеденную огнем, бумагу. Читает еще раз, повторяет пункт за пунктом, зазубривает алгоритм. Анализирует, чего не хватало раньше. Усмехается. Видимо, раньше ему не хватало такого повернутого на правилах упертого барана.

Соблюсти и одновременно обмануть десятки обязательных шагов ритуала – так может только тот, кто лучше всех знает законы магии.

– Браво, – не сдерживает свою похвалу Благомир, пусть и знает, что его никто не услышит.

Стакан остается у раковины. Ботинки занимают место на входе. Кожаная куртка небрежно висит на крючке. Фотография на столе манит тревожное сердце. Пальцы гладят улыбчивую девушку по волосам. Мысли обещают спасение. Глаза видят не застывший кадр, а ослепительный калейдоскоп воспоминаний. Воспоминаний, где нет ни одного улыбающегося лица.

Елена – презрительно поджатые губы, раздутые в гневе ноздри. Годислав – нахмуренные брови, разочарованный взгляд. Ведана – слезы, дождем стекающие на заключение врача с диагнозом, чей смысл ей не был до конца понятен. Благомир – сжатые кулаки, прямая спина, скрывающая от родительских взглядов сестру. Слова, которые никогда не должны произноситься в семье.

Позор, ничтожество, лучше бы я тебя не рожала.

Идиот, неблагодарный, как ты смеешь идти против отца.

Сборка двух чемоданов. Рука об руку брат и сестра исчезают в ночи. Исчезают, оставив родителей позади навсегда. Спустя восемь лет позади остаются бесконечные переезды, смены врачей, детские слезы, выбор между лекарствами и едой. Все проходит, а они с Веданой остаются. Остаются и два чемодана, в которые теперь не влезет даже половина ее вещей. Благомир до сих пор способен уместить всю свою жизнь в одну сумку. Только вот смысл этой жизни был в том, чтобы она улыбалась долгие годы. Годы, которых теперь нет.

Благомир в эту ночь так и не закрывает глаза. Воспоминания мучают, тянут силы, давят головной болью. Дрожащие руки складывают на столе последнюю надежду: толстые белоснежные свечи, которые ни разу не жгли, баночку глины, разведенной до жидкого состояния, стеклянную чашу, чьи резные грани отражают луну, походную флягу с засохшими красными подтеками от вина. Туда же на всякий случай веточки горькой полыни, удушливую лаванду, смолотое в пыль разнотравье, пять зеркал размером с ладонь. Небреженов останавливается только тогда, когда фото на столе уже не видно за ингредиентами. Фыркает. Растрепывает волосы пятерней. Выдыхает.

Торопливо распихивает все ритуальные атрибуты по ящикам, шкафам, не слишком задумываясь о том, положил ли он их на свое место. Как-нибудь потом разберется. Все нужное и совсем чуточка ненужного утрамбовываются в кожаную сумку. Благомир вешает ее на плечо и оглядывается. Хмурится. Убеждается, что ничего не забыл. Тянется за веточкой мимозы, уговаривает самого себя, что вот это точно последнее и больше ему ничего не нужно. Пока веры достаточно, сбегает в кухню, негромко хлопая дверью.

Свежесть утра пробирается под мятую футболку, будоражит кожу, бодрит. Небреженов медленно бросает в кружку скрюченные листики сушеной мяты, смолотую в мелкую крошку ромашку и даже веточку ненавистной лаванды. Заливает все кипятком, морщится от какофонии запахов, отодвигает кружку подальше. Гипнотизирует взглядом прозрачный пар в первых лучах восходящего солнца.

Нетронутый чай холодной янтарной жидкостью остается возле окна, когда свет накрывает собой всю гору.

Ритуал тринадцатый

– Проснулся? – Благомир стучит в открытую дверь, привлекая внимание.

– Проснулся, – бурчит Максим, собирая сумку.

– Я уже приготовил все, что тебе понадобится. Хватит тянуть время.

– Сейчас девять утра, Благомир Годиславович. Ритуал раньше полудня проводить не имеет смысла, – тянет слова как жвачку Максим.

– Вот к полудню и доберемся, выберем самую мягкую и сухую полянку для тебя, – ничуть не смущается Небреженов, кивая на выход. – Давай-давай, шагай.

Максим скрипит зубами, но выходит из комнаты вместе со своей сумкой и десятками идей, как сорвать ритуал. Специально еле идет, волочит ноги по земле, отвлекается на сбор ненужных проклятийнику трав, рассматривает каждую веточку, стебелечек, камушек, подбирает шишки, заманивает белок на орехи, спотыкается о незавязанные шнурки, долго вяжет из них красивый бант.

– Ты издеваешься, да? – наконец вскипает Благомир, когда за полчаса им удается пройти едва ли десяток метров по лесу.

– Что вы, Благомир Годиславович? Просто наслаждаюсь прогулкой, набираюсь сил для ритуала.

– Издеваешься, – вопрос становится утверждением, которое Максим вовсе не собирается опровергать. Благомир хмыкает. – Не думай, что ты умнее или сильнее меня. Не хочешь быть отчисленным – вперед и без выкрутасов.

Максим думает. На самом деле слишком много думает, чтобы обхитрить того, кто в несколько раз хитрее него. Это кажется невозможным, непосильным, но он должен. Должен, если хочет спасти чью-то жизнь. Лес шумит птичьими голосами, бросается прошлогодними шишками под ноги, мешает сосредоточиться на сломавшейся интуиции, которая просит, умоляет Максима провести ритуал и не сопротивляться.

– Как ты додумался использовать засохшую глину и медленный темп? – светским тоном интересуется Благомир, будто обсуждает солнечную погоду, а не смертельный ритуал.

– По правилам, – ехидно замечает Максим. Приподнятая в недоверии бровь Небреженова заставляет его пояснить. – Глина способна принимать любую форму, ей издавна лечат тела и восстанавливают течение энергии в теле, она впитывает магию колдующего…

– Прекращай мне учебник цитировать, я знаю, для чего нужна глина, – перебивает Благомир, закатывая глаза, из-за чего тут же получает веткой в лоб.

– Когда знаешь правила, знаешь и как их применять в свою пользу. – Максим довольно улыбается, когда Небреженов потирает место удара. – Глина защитит меня, если проклятие решат перенаправить обратно. Глина проникнет в проклинаемого, примет форму его тела, опутает его мышцы, кожу, органы, заставляя вначале каменеть, а затем обращаться в кость. Ни один другой материал не способен настолько глубоко проникнуть в человека.

– А замедление, чтобы человек заметил проклятие не сразу, а когда будет поздно? – уголки губ Благомира приподняты, словно не его сейчас обучает ритуалам студент другого факультета.

– Да, тогда… – Максим недоверчиво смотрит на преподавателя, щурится и понимает. – Идите к черту!

– Если ты хочешь, чтобы я отправился в ад, то ты опоздал. Я уже там, – смеется Небреженов, чей план разговором успокоить и расположить к себе Максима провалился.

– Ага. За главного, – тихо комментирует Максим, пиная шишку. Но и время больше не тянет. Какой смысл дожидаться полудня и давать проклятию шанс сработать как надо?

Без сопротивления Максима дорога идет быстрее, и минут через двадцать они добираются до огромной поляны посреди леса. Солнце встречает их жизнерадостными лучами, заигрывает с голыми ветками и редкими, совсем маленькими почками, сияет радугой на двух кучках грязного снега.

– Ну-с, Максим Юрьевич, располагайтесь поудобнее, – шутливо кланяется Небреженов. – Лицом к стене, руки за голову.

Максиму на эту устаревшую шутку очень хочется закатить глаза, отвесить подзатыльник или сказать что-нибудь колкое, но в итоге он лишь поджимает губы и принимается выбирать лучшее место для ритуала. Точнее, лучшее из худших мест. Благомир с усмешкой таскается за ним, всем своим видом показывая, что знает все, о чем проклятийник думает.

– Здесь. – Максим наконец останавливается на краю поляны, выбирает тень высоких деревьев, скрывается от солнца, как вампир. – Отойдите.

Благомир корчит мину «ни один студент-недоучка не сможет меня задеть», но делает два шага назад. Максим берет серебряный нож из своей сумки и вычерчивает им метровый круг, любуется идеальной работой. Выпускает из черного камня на кольце искры, которые заставляют пожухлую траву сворачиваться, корчиться в агонии, растворяться в пламени, выедающем даже землю. Огонь не покидает круг, бушует в четко очерченных границах, затихает и исчезает, когда пищи для него не остается.

Максим роется в сумке, перебирает свечи, выбирает какие из них меньше всего подойдут. Пытается заткнуть интуицию, утихомирить сердце, которое ускоряет свой бег от мысли, что он хочет специально провалиться. Не быть лучшим в своем «худшем» деле. Не быть гордостью своей семьи. Не быть победителем. Проиграть и спасти жизнь. Поставить на чашу весов годы обучения, годы безукоризненных ответов и соблюдения правил ради незнакомого человека. Зеленые свечи с травами занимают свои вершины пятиконечной звезды внутри круга.

– Не эти, – фыркает Благомир, но круг не пересекает. – Белые.

Максим злобно сверлит Небреженова взглядом, поливает всеми возможными ругательствами в голове, но с натянутой улыбочкой расставляет белые кругляшки вместо зеленых спиралей. Благомир протягивает ему банку со шликером – глиной, разведенной до состояния акриловой краски. Максим брезгливо морщится, но зачерпывает неприятную жижу, размазывает по ладоням, видит каждую жилку, узор на коже. Подставляет руки ветру, выходит на солнце, жмурит глаза, умоляет небеса послать грозу, град, ливень, даже снег, лишь бы остановить и прекратить все это.

Увы, небо не слышит его мольбы.

Благомир вытаскивает из сумки кубок, наливает в него красное вино, играет косточками кошки, хомяка, кролика и варана, перекатывает их между пальцами, сжимает. Максим морщится, отворачивается, предпочитая разглядывать собственные руки, которые теперь кажутся великолепным творением скульптора.

– Кошка или хомяк? – окликает голос из-за спины.

– Кошка, – выбирает Максим, надеясь, что этот выбор продлит жизнь проклинаемому.

– Лови. – Благомир кладет ему в центр ладони поясничный позвонок.

– Кого проклинаем?

– Ее.

Максим рассматривает фотографию девушки с длинными черными волосами, глазами ярче неба, беззаботной улыбкой и лицом, так похожим на самого ритуальника.

– Это же… Да вы совсем больной, ненормальный, окончательно слетели с катушек, – бормочет Максим, пытается справится с потрясением и роем мыслей. – Она ведь ваша сестра, как вы можете? Надоело спасать ее – тогда бросьте, не помогайте, но убивать…

– Садись в круг, – голос холоднее арктических льдов отдает приказ, которого сложно ослушаться.

Максим разрезает Благомира взглядом на тысячи кусочков, четвертует, вешает и пытается уместить в каждую секунду мыслей десятки убийств. Садится в круг, поднимает защиту, судорожно перебирает варианты. Крутит, вертит, переворачивает, совмещает способы остановить ритуал и угробить Небреженова одновременно. Улыбается. Щелк. Свеча перед Максимом загорается. Еще щелчок. Второй огонек ровным столбом окутывает фитиль. Щелк. Щелк. Щелк. Максим прикрывает глаза, в деталях представляет лицо и одежду Благомира, медленно тянет слова:

«Ужас в сердце поднимись,

Страшным гневом становись.

Глиной под кожу залезай,

Костью крепкой убивай»

Защитный купол растекается лужей за пределами круга. Свечи гаснут. Желудок выкручивает, словно складывает пополам и разворачивает обратно, кости ломит, тянет, будто крошит в пыль, слезы мешают оглядеться вокруг, увидеть черные ботинки, приближающиеся к лицу. Максим не знает, не понимает, как оказался на земле, открывает рот, пытается откусить от воздуха хоть капельку кислорода, но кажется, что легкие слиплись и дышать больше нечем. Небреженов поднимает Максима с земли за ворот парки, впечатывает в ближайшее дерево. Вдох. Сладкий, тягучий, мучительно обжигающий воздух прокатывается по горлу, мурашками проходится по всему телу.

– Понравилось?

Максим еле-еле машет головой.

– Я бы почувствовал твой проклятый ритуал, даже если бы спал.

Максим вздрагивает, жадно дышит и ничего не собирается отвечать. Откат от незавершенного ритуала он испытал не впервые, но впервые вложил столько силы, чтобы уничтожить кого-то. Кажется, до сегодняшнего дня он действительно не знал, как ненавидеть, искренне желать кому-то смерти в мучительной агонии.

– Почему ты такой упертый баран? Любой другой бы уже давно счастливо уехал на Лысую гору, абсолютно гордый своим вкладом в ритуальную магию. Нет же, мне достался Правилов, который лучше умрет от отката, чем нарушит чертовы правила, – Благомир говорит почти шепотом столь тихим, что легко перепутать со змеиным шипением.

Максим мрачно смотрит на преподавателя, пытаясь понять, в чем дело. Ни ярости, ни гнева, ни даже крохотного раздражения в голосе ритуальника нет. Печаль, тоска, сожаление. Почему?

– У нее ведь и так фибродисплазия, да? – голос хрипит, не слишком хорошо слушается хозяина, но Максим игнорирует боль. – Зачем?

– Чем отличается проклятый ритуал от проклятия? – Небреженов выпускает воротник студента из своих пальцев, отступает на два шага, складывает руки на груди, занимая позицию преподавателя. Только глаза выдают прежние мысли.

Максим не отвечает.

– Представь себе, что человек заболел от проклятия, но не знал, что был уже болен ранее. А затем проклятие снимают. Будет ли он снова здоров?

– Нет. Проклятие накрывает человека, как невидимая пленка, причиняет вред быстро, незаметно, но достаточно пленку содрать, как симптомы отступают. Но то, что было ранее, остается, – сипло бормочет Максим. – Проклятый ритуал же проникает под кожу, встраивается в каждую клеточку… Погодите, вы же не хотите?..

– Продолжай, – кивает Благомир, сжимая челюсти.

Максим смотрит на Небреженова так, будто видит впервые. Темные круги под глазами, заломов на одежде так много, как если бы ее даже не пытались погладить, щетина, плавно переходящая в бороду, и глаза… Золотисто-карие глаза с красными прожилками и лопнувшими от усталости сосудами.

– Вы никогда не хотели ее убить, – недоверчиво шепчет Максим и как прилежный студент завершает ответ на вопрос: – Проклятый ритуал встраивается в тело, вызывает болезнь совершенно естественным путем. Разрушает, ломает, переписывает ДНК, присоединяется к организму, как вирус, бактерия, паразит. Но если… Если провести обратный ритуал, тогда все не вернется в прежнее состояние. Тогда болезнь, чем бы она ни была вызвана, уйдет целиком.

– Твоя память действительно способна воспроизвести даже случайно упомянутое в учебнике предложение. Браво. – Благомир хлопает в ладони медленно, с выражением лица, больше подходящим для похорон, чем для похвалы.

– Сколько… – Максим закашливается. – Сколько человек погибло, когда прошлые ритуалы не сработали?

– Нисколько, – быстро отвечает Небреженов с недовольным лицом. – Я не убийца и студентов не ем, не закапываю под елью или что ты там уже успел придумать. Я в начале попробовал с мелочами вроде насморка, тонзиллита и катаракты. Пока это лишь небольшие ритуалы и нет никакого долгосрочного наблюдения, но…

– Но вы просто решили сделать экспериментальным кроликом свою сестру.

– Она умрет, если я хотя бы не попробую, понимаешь?

Максим сверлит преподавателя взглядом, будто пытается вломиться в его черепушку, прочесть каждую мысль и решить для себя, насколько Благомир сумасшедший. Боролся бы он сам за одну из сестер? Пытался бы изобрести философский камень или что-то еще? Сдался бы, прикрываясь правилами? Максим находит ответ в своем сердце, но совсем не тот, какой хочется.

Ритуал четырнадцатый

– Отойдите.

Благомир молча отступает в сторону, больше похожий на тряпичную куклу, чем на самоуверенного нахального себя. В его голове роятся идеи, варианты, мысли, проклятийники и ритуальники, которые могли бы помочь. Максим направляется к кругу. Благомир преграждает дорогу:

– Не получится.

– Я проведу ритуал, – упрямо заявляет Максим, пытаясь сдвинуть Небреженова хоть на сантиметр.

– Не сможешь. Теперь не сможешь. – Во вздохе слишком много горечи и обреченности. – Я подпишу тебе практику, свободен.

– Я сказал, что проведу. Если бы вы объяснили раньше… – Максим морщится от боли, когда сильная рука сжимает его запястье.

– Нельзя провести проклятый ритуал, не желая зла. Каждому я объяснял, для чего мне это, рассказывал, что хочу получить. Они писали ритуалы. Один даже умудрился создать такой, который обратит человека в кость за сутки, – в голосе Благомира звучат восхищение и уважение. – Только ни один из них не сработал. Никто не мог перестать думать о спасении. Проклясть, не желая смерти, невозможно.

– Я смогу, – Максим твердо стоит на своем.

– Ты-то? Такой правильный и сможешь пожелать мучений хрупкой девочке? – Благомир насмешливо улыбается, качая головой.

Максим больше не убеждает, не договаривается, лишь с силой толкает преподавателя в плечо и возвращается к сумкам. Благомир прислоняется к дереву. Проклятийник смывает с ладоней глину, вешает на ветку парку, закатывает рубашку до локтя, размазывает шликер по обнаженной коже. Морщится от холода и порывов ветра, но молча терпит.

– Красные свечи, – просит Максим, подталкивая свою сумку к Благомиру.

Небреженов отлепляется от коры, стряхивает с плеч крошку-муравья и заменяет пентаграмму в круге с белой на красную. Отходит. Проклятийник снова садится в центр круга. Пять щелчков пальцами – пять огоньков трещат вновь. Защита куполом из жидкого стекла невидимо накрывает Максима, скрывает от гудящего леса. Медленный тягучий напев плывет по кругу, закручивает вихрем магию, собирается в незримый шар, устраивается на ладони, ластится к пальцам, как котик. Фрагмент позвоночника с хрустом растирается, сминается, пылью остается в руке.

Благомир наблюдает за ритуалом завороженно, будто бы видит каждую нить сил, чувствует каждой клеточкой действие проклятия. Максим, не открывая глаз, зажимает ближайший фитиль между большим и указательным пальцем. Тонкий дымок поднимается белым столбом в лучах полуденного солнца. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Максим открывает глаза, подхватывает винный кубок, окрашивает губы вином, но не пьет – лишь шепчет слова благодарности, проливает рубиновую жидкость на землю. Выходит из круга.

Небреженов не торопится подходить к нему. Наблюдает, как студент собирает свечи, размазывает руками границы выжженного круга, бросает горстку семян тысячелистника.

– Не приживется, – выносит вердикт Благомир.

– У вас, может, и не прижилось бы, а мой прорастет. – На приподнятую в немом вопросе бровь преподавателя, Максим добавляет: – Все по правилам, будет вам через год здесь огромный куст. Приведете еще сестру полюбоваться.

– Если он прорастет, то я каждый год ее приводить буду, – с усмешкой соглашается Благомир, даже не допуская мысли, что ритуал не поможет. – Обратный проведем завтра.

– Двадцать минут. Скорость ритуала слишком велика, я боюсь не успеть отменить… – Максим замирает и испуганно шепчет: – Я ведь не написал ритуал отмены!

– Я, конечно, знаю, что ты сомневаешься в моем умственном развитии и стиле преподавания, но настолько… Кто я по-твоему? Пять минут – и все будет готово, – фыркает Небреженов, вытаскивая из кармана телефон.

Максим усмехается, склоняя голову в шутовском поклоне. Благомир стучит пальцами по экрану, записывая новый порядок действий: свечи меняются на зеркала, выжженная земля на траву, кость на шерсть, а сухую глину на влажную. Вместо блокнота появляется иконка звонка.

– Да.

– Что ты сделал? – вместо приветствия сразу же бросается в бой Костоломов.

– Ей хуже?

– Это все-таки ты! – Костоломов на том конце явно жаждет перевернуть стол и желательно Благомиру на голову. – Ты не думал, что меня предупредить о таком надо?!

– Полчаса продержится? – Небреженов игнорирует чужое раздражения, сосредотачиваясь на самом главном вопросе.

– Полчаса? – недоверчиво повторяет врач. – Ты совсем крышей поехал?

– Ломов, да или нет?

– Да, придурок ты тупоголовый!

– Хорошо. Я перезвоню. – Благомир оставляет разъяренному доктору лишь быстрые рваные гудки прерванной связи.

Максим, что поразительно, впервые не задает вопросы. Не спрашивает, как прошел ритуал, не спрашивает, что сказал врач, даже не требует показать ему записи. Просто стоит на солнце, прикрыв глаза. Под его ногами пожухлая прошлогодняя трава медленно наполняется силой, зеленеет, поднимается вверх.

– Эй, Максим Юрьевич, все готово. – Благомир дописывает последний пункт и протягивает свой мобильный студенту. Тот кивает и жадно вчитывается в буквы.

– Нет молока, крынки и шерсти, – сводит брови Максим, прикидывая время на возвращение в школу.

– Есть, – не соглашается ритуальник, прямо из воздуха вытягивая нужные ингредиенты.

– Я думал, в преподавательскую кладовку нельзя открыть карман, – удивление с капелькой уважения звенят в голосе студента.

– Льзя, если ты преподаватель, – пожимает плечами Благомир. – Запомнил порядок действий?

– Как будто здесь есть что запоминать, – искренне улыбается Максим, возвращая телефон владельцу. – Даже ребенок запомнит ваше гениальнейшее заклинание отмены.

– Тогда вперед, даже ребенок.

Максим позволяет себе закатить глаза перед тем, как расставить пентаграмму из зеркал. Он возится с этим занятием минут пятнадцать – ловит солнечные зайчики, направляет их в центр круга, создавая пятилистный цветок из лучей света. Смачивает глину на руках водой, растирает ее, не допуская ни одного сухого пятна. Садится. Шерсть прилипает к влажной глине, не сбегает от порывов ветра.

«Проклинанье отменяю, все на место возвращаю».

Максим речитативом скандирует эту строчку семнадцать раз – по одному разу на каждый год жизни кошки. Оставляет отпечатки ладоней на каждом зеркале, отворачивает их от себя. У Благомира по коже мурашки от чужой силы, бурлящей в центре пентаграммы.

Максим встает, поднимает над головой крынку молока, с этой же высоты поливает каждое зеркало, рисует молоком круг на земле. Пошатывается. Небреженов рефлекторно делает шаг вперед, собираясь подхватить пусть и взрослого, но трижды проведшего сложнейшие ритуалы, мага. Но студент, несмотря на дрожь, упрямо подбирает зеркала, стирает линии ритуала и только потом падает на жухлую прошлогоднюю траву.

– Порядок?

– У Веданы спросите, – заплетающимся языком отвечает Максим. Благомиру не нужно сканирование, чтобы узнать о магическом истощении.

– Спрошу, – обещает Благомир, закидывая на одно плечо две сумки. На второе свободное – кряхтящего, но даже не сопротивляющегося Максима. В душе Небреженов уверен, что мысленно студент опять покрывает его проклятиями с ног до головы. Миг калейдоскопа пейзажей перед глазами, и Благомир опускает Правилова на кровать.

– Спи, герой, – с улыбкой приказывает Небреженов, натягивая одеяло на плечи проклятийника.

– Угу, – бормочет Максим, не открывая глаз.

Благомир с хлопком исчезает.

Ритуал пятнадцатый

Максиму кажется, что он провалился в ад. Магическое истощение запутывает сны кошмарами, бьет лихорадкой по нервам, изматывает тело борьбой за каждую частицу энергии. Восполнение магического резерва или снабжение кровью левой руки? Подпитка или работа легких? Организм сражается сам с собой, пытается доказать, что дыхание, сердцебиение и работа мозга куда важнее, чем какой-то там резерв. Проклятийник мечется по постели, но не находит спокойствия.

Максиму снова тринадцать, и ему по почте приходит волшебная береста.

Максиму четырнадцать, и клеймом на пальце сидит приговор – кольцо с черным камнем.

Максиму пятнадцать, и он все еще верит, что может просто сочинять ритуалы или стать шаманом.

Максиму шестнадцать. Он – проклятийник.

Максим впервые не хочет подчиняться правилам.

Мама печально улыбается, отец в третий раз за пять минут сжимает виски, старшие братья и две сестрицы натянуто улыбаются, шепчутся по углам. Максим не уверен, но думает, что его избегают из страха. Проклянет, накинется, уничтожит – вот кем он стал для семьи. Позором. Максим с остервенением подчиняется даже самым глупым, нелепым и странным правилам, лишь бы больше не слышать тихие разговоры, не чувствовать косые взгляды, не казаться опасным. Правила, правила, правила.

Он закрывается стенами правил, возводит лабиринт минотавра из них, только бы никто не добрался до правды. Правды, в которой ему и самому страшно причинять боль другим. Правды, которая твердит, что лучше бы он был никудышным звехарем, чем сильным проклятийником. Правды, которую никто не желает слышать в его сердце.

– Максимушка, мы там в кастрюльку сыграть хотим… – Мама стучит в дверной косяк приоткрытой двери, будто боится разозлить сына.

– Вас как раз шестеро, играйте, – откликается «черный лебедь» семьи Правиловых, не отрываясь от выбора института.

Мама, кажется, вздыхает с облегчением.

– Не забывай отдыхать, – невпопад просит она, торопливо отходя от двери.

Вскоре с первого этажа доносится громкий смех.

Максим знает. Знает, что мама единственная не боится его, не называет за спиной паршивой овцой, не пытается скрыть его «болезнь» от других. Знает, что мама слишком устала быть буфером, подушкой для смягчения конфликтов между ним и остальными членами семьи. Знает, что возвращаться домой лучше только на летние каникулы, а то и вовсе уезжать на практики, конференции, работу в другие города или страны. Знает, знает, знает… Максим слишком устал знать и беречь чувства других.

В институт Максим поступает легко и вовсе перестает возвращаться домой. Сплошные «отлично» разбиваются о размашистое «удовлетворительно» по проклятиям. Слабый, такой слабый, что получил на уроках прозвище «халявный билет». Максим делает вид, что ему совсем не обидно, а даже очень приятно стать чужой ступенькой на пути к успешной сдаче профильного предмета. Зубрит ночами, сочиняет стишки, пишет проклятия по всем правилам и проваливается раз за разом. Школа, институт и его собственная магия становятся личным проклятием, которое никто не может снять. Никто, кроме неправильного профессора с его дурацкими ритуалами.

Максиму двадцать три, и он открывает глаза. Сердце стучит где-то в горле, все тело будто медленно жарится на раскаленной сковороде. С болезненным стоном проклятийник пытается сесть и натыкается взглядом на оранжевый пузырек и стакан воды на прикроватной тумбочке. Хватает и залпом выпивает энергетик с привкусом кислющей айвы, самой кислой в его жизни. Морщится, кривится, но пьет до дна. Жадно припадает к стакану воды и наконец снова ощущает себя живым. Ну, по крайней мере живым, насколько это возможно после отката и двух ритуалов.

Тело ноет, как будто Максим участвовал в триатлоне, убегал от медведя или возомнил себя великим балеруном, выплясывая целую ночь всевозможные па. Упрямо встает, потягивается, разогревает затекшие мышцы, смывает пот и землю, меняет вчерашнюю одежду на чистую и с легким отвращением смотрит на свою кровать. Сдирает постельное, пытаясь не думать об армии вирусов, которая явно уже организовала колонии за те сутки, которые он проспал.

«Раз, два, пять, восемь, всех микробов сдохнуть просим»

Постель проворачивается в воздухе трижды и безвольным комком падает на пол. Максим жизнерадостно улыбается, записывая новое проклятие в свой блокнот. Наконец вспоминает, что вообще-то может возвращаться на Лысую гору и не нужна ему свежая постель. Хочет позвонить Благомиру, узнать, как там Ведана, но понимает, что у него никогда и не было номера бесячего преподавателя. Зато находит десяток сообщений от одногруппников и друзей, которые переживают, жив ли он еще после встречи с Небреженовым. Счастье мыльными пузырьками проходится по душе, заставляя Максима светиться.

Путь к столовой кажется слишком коротким, поэтому проклятийник просто слоняется вокруг, выискивая в чертогах памяти счастливые фрагменты. Каждый из них заканчивается его неумением побеждать в стычках, защищать себя проклятиями и заставляет задаваться вопросом: если бы кто-то научил его, что правила и рекомендации – это разное, то был бы он счастливее? Интуиция нашептывает, что все сложилось так, как должно было, что без этого опыта он не нашел бы свое место в жизни, не спас бы Ведану…

– Сильно тебя наказали, да? – обеспокоенный голос возвращает Максима из полета мыслей к дверям столовой, которые он бессмысленно разглядывает уже минут пять.

– Наказали? – Проклятийник удивленно поворачивается к Анне. – А, ты про практику? Не наказывал меня ваш Мирик, просто магическое истощение.

– Ого, уже Мирик? Да ты растешь. – Анна хлопает в ладоши. – Может, и правила нарушать начнешь через недельку другую?

– Думаю, что парочку нарушил еще вчера, – усмехается Максим.

– Вау, да сумерья терапия, оказывается, весьма эффективное средство для лечения правильности, – хихикает Анна. – Так ты есть-то идешь? Заодно расскажешь, что ты там успел понарушать.

Максим кивает, натыкаясь взглядом на дверное изречение:

«Мы живем лишь только раз, так люби себя сейчас».

Можно ли стать совершенно другим человеком за несколько дней, Максим не знает. Можно ли перестать следовать годовым привычкам, отвергнуть все то, чем жил двадцать лет – тоже. Но знает, что всегда можно попробовать. Попробовать написать заклинание по-другому, попробовать найти «неправильных» друзей, попробовать то, о чем даже не разрешал себе думать – сменить факультет, попробовать впервые в жизни попросить у симпатичной девушки номер телефона, чтобы через пару недель написать:

«Привет, это Максим. Как закончила семестр?»

И обязательно получить ответ:

«Максим Юрьевич, вы точно не мой отец? Кто ж сразу про оценки-то спрашивает???»

Ритуал шестнадцатый

На уверенный стук в дверь кабинета Небреженов в начале закатывает глаза, потом смеется и наконец отвечает:

– Да заходи ты уже, а.

Максим с серьезной миной заходит в кабинет и протягивает Благомиру стопку листов:

– Вы можете прочитать отчет по практике и подписать его.

– Читать твое сочинение на тему «Препод-идиот и я» мне как-то не хочется. – Ритуальник улыбается, сразу открывая финальную страницу документов. – А вот подписать – это пожалуйста.

Резкий росчерк – и острая подпись остается на бумаге, подтверждая, что Максим действительно свободен. Небреженов цокает языком и неодобрительно смотрит на студента, стряхивая остатки магии с пальцев.

– Мог бы и проклятие посильнее придумать. Мне даже щит не понадобился.

– Попытаться стоило. – Пожимает плечами Максим, забирая обратно свои бумаги. – Как Ведана?

Благомир откидывается на спинку стула, закидывает руки за шею и улыбается мягко, счастливо:

– Ее выписали. Ждет меня дома и помогает подготовить лабораторию.

– Что за лаборатория? – Максим с интересом спрашивает, будто чувствуя какой-то подвох.

– Буду дальше экспериментировать, проводить исследования для маглекарей, не выходя из дома.

– Вы бы пристройку сделали лучше. Если в лаборатории что-то пойдет не так, то дом рухнет и пострадают все, – задумчиво рассуждает Максим. – Еще нужно установить тройной защитный контур, блокираторы… Что?

Небреженов смотрит на него совершенно ошарашенным взглядом, а потом начинает громко хохотать:

– Ты меня так завуалированно тупым назвал? Восхитительная наглость!

– Я не… – Максим с тяжелым вздохом замолкает.

– Почувствовал свободу и власть, так сразу же на учителя кинулся? – все никак не отсмеется Благомир. – Слушай, а давай ты вместо меня преподавать будешь? Нет, я понимаю, что ритуалы не твоя стихия, но на твои лекции я бы ходил вместо стэндапа.

– Вместо вас? – вычленяет самое важное из разговора Максим.

– Я увольняюсь, – с ухмылкой подтверждает Небреженов. – Но не советую слишком радоваться, на Лысой горе у меня запланированы выездные лекции. Приеду и проверю, способен ли ты теперь разнести сразу два крыла института.

– Да не собираюсь я ничего разносить! Нет, погодите. С чего вы вдруг увольняетесь?

– У Веданы осталось пятнадцать лет. Да, она благодаря ритуалу не умрет раньше, даже левая рука возвращает подвижность. Ломов говорит, что симптомы будут возвращаться медленнее, чем раньше, но…

– Хотите снова ее спасать? А если потом опять провести ритуал?

– Я не знаю, что даст ритуал плюс ритуал, – пожимает плечами Благомир. – Но именно это я и буду выяснять. Кстати, магический департамент здоровья очень заинтересовался нашими экспериментами. И я говорю нашими, потому что твое имя вписано вместе с моим в патент.

– Вы меня вписали в ваш ритуал? – Максим смотрит недоверчиво, удивленно, как будто ему отписали полцарства с принцессой в придачу.

– Ты его доработал, провел и доказал эффективность. С чего бы мне не вписать тебя? – Снова пожимает плечами Небреженов. – Тем более что тебе осталось учиться всего два года. Не хочешь ко мне на работу? С твоим удивительным талантом проклинать, даже когда собираешься спасти, ты был бы незаменимым сотрудником.

Благомиру кажется, что сейчас волосы Максима задымятся, займутся пожаром от попыток осознать и принять происходящее.

– Вы сейчас серьезно?

– Нет, я прикалываюсь, потому что устроился клоуном в цирк. Конечно серьезно. Зачем мне искать себе нового проклятийника, когда уже есть готовый? Соглашайся давай, иначе я буду звонить тебе по ночам и страшно дышать в трубку.

Максим смеется, явно представляя себе эту жуткую картину:

– Можете начинать звонить хоть сейчас. Если знаете волшебные цифры.

– Верни документы, я тебе характеристику сейчас напишу, – пытается угрожать Небреженов, но дрожащие от сдерживаемого смеха губы выдают его.

– Буду я вашим сотрудником, буду. По крайней мере до конца обучения, а там… Кто знает, может, пойду в деактиваторы гробниц фараонов.

– Смело, – уважительно кивает Благомир. – Особенно для того, кто со своими же проклятиями справляется с трудом.

– Куда отправлять заявление об увольнении?

– В мусорку, – смеется Небреженов, но визитку протягивает.

– До свидания, Благомир Годиславович.

– И до скорых встреч, Максим Юрьевич.

Максим кивает, сжимает в пальцах визитку и как-то слишком пристально смотрит на Небреженова. Прежде чем Благомир успевает среагировать, зуд распространяется по всему телу, бежит десятками маленьких насекомых по спине, сводит с ума в одно мгновение. Ему требуется целых три минуты, чтобы сбросить с себя чужое заклятие, вдохнуть свободно и освободиться от чесотки.

– Вот же проклятийник проклятый!

Восхищения и одобрения в голосе звучит куда больше, чем возмущения.