Читать книгу: «Прекраснейший»

Дротики и паутина

Темнота.

Затхлая комната без капли света — вот во что превратилась моя жизнь.

Грязная, облупившаяся стена стала моим отражением. Лишь один вопрос крутится на повторе.

В порядке ли моя душа?

Насчёт души я не уверена, но вот тело в полном беспорядке. Рваные шрамы на руках бросаются в глаза, вызывая отвращение к себе. Сжав зубы, провожу ногтями по ним, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме ледяного холода.

Громкий хлопок за окном привлекает моё внимание. Кряхтя, я встаю и выглядываю наружу, и первое, что я вижу, — мир, параллельный моему. Под моим окном звучат смех и радость. Компания из нескольких человек куда-то идёт и что-то празднует, судя по тому, что они открыли бутылку шампанского.

Как это вообще может быть реальным? Как в одном мире кто-то смеётся, а другой режет себе вены? Почему так? Почему мы все не идентичны?

Кусая ноготь, я ещё раз выглядываю на тех людей, но они пропали из виду, а значит, и чужая мимолётная радость тоже.

Если не размышлять о бытии и перестать задаваться вопросами, то я могу сказать, что всё не так уж и плохо.

Например, сегодня был спокойный день, то есть без панических атак, истерик и желания покончить со всем.

Ради интереса я иду к календарю посмотреть, как давно я записывала своё присутствие.

Двадцать восьмого октября была последняя запись. На улице все так же грязно, поэтому я решаю, что всё еще осень. Возможно, где-то и есть оранжевые и жёлтые цвета, но не здесь. Потому что я в холодном аду.

Я делаю успехи и не пропадаю больше на несколько месяцев, замкнувшись в себе.

Набравшись сил от этого осознания, решаю застелить кровать, но противный звук телефона прерывает меня.

Кто может мне звонить? Не сказала бы, что некому, но я совсем не ожидаю звонков. Это может быть моя мать или сестра. И, к сожалению, ни один из этих вариантов не приносит мне радости.

Беру телефон в руки и тупо на него смотрю.

— Нет… этого не может быть.

Второе февраля.

Зима. Сейчас заканчивается зима. Значит, я пропустила три месяца.

Мой самый длинный провал был около двух месяцев, после которого я чуть не убила себя. А этот уже дольше.

Не глядя, отвечаю на звонок, кромсая в руке бесполезный бумажный календарь. К чёрту его и к чёрту мои записи. С каждым днём становится всё хуже. А раньше мне казалось, что я и так на дне. Видимо моя суперспособность — пробивать новое дно.

А так ли это? Сама ли я выбрала свою жизнь или так было суждено? Но что я могу сделать? Я пыталась, и ничего не вышло. Поэтому я больше не стараюсь.

Голос матери настойчиво призывает меня ответить.

— Я тут, — буркнув, я сажусь на пол, ожидая очередной лекции о моём «ужаснейшем» поведении.

— Лисан, чем ты занимаешься? Как ты можешь меня игнорировать? — Помолчав, она понижает тон с нетерпящего непослушания до уровня снисходительной заинтересованности: — Что ты там кромсала?

— Да так, эскизы, — солгала я, лишь бы она перестала задавать вопросы. Если она слышит хоть что-то про моё хобби, её интерес моментально улетучивается.

— Ах, Лисан, ты заставляешь меня нервничать, когда подолгу не берёшь трубку. Чем можно быть занятой? У тебя ни работы, ни стремлений. И не надо мне говорить, что ты рисовала. Когда же ты наконец возьмёшься за ум? — Её голос набирает обороты, и я решаюсь промычать в трубку, чтобы обозначиться. — Ты знаешь, какое сегодня число и как насчёт…

Её голос уходит на второй план, потому что всё в этом мире будет интереснее, чем её голос. Стыдно ли мне? Да, но я привыкла с этим жить.

Паутина в углу комнаты — сильный показатель того, что я пропала на несколько месяцев. Ну, теперь, по крайней мере, я не так одинока.

Маленький чёрный сосед, создавший дом в моём доме, достоин уважения. Ведь он сам всё сделал. Не спрашивал, не волновался. Он просто заявился ко мне в комнату и стал здесь жить. Он свободен, хоть и бессознателен. Мы похожи, но вот только я иногда проявляю сознание, как, например, сейчас.

— Когда ты приедешь? Я хочу, чтобы ты приехала и попросила прощения у отца. Если тебе повезёт, он примет тебя обратно. Устроим это на его юбилей, — её голос когтями вырывает меня из мыслей.

— Конечно, как скажешь, — зевая, я кладу голову на сгиб локтя, борясь со сном.

— Нет, Лисандра, ты послушаешь меня сейчас очень внимательно. — Её тон холоднеет на несколько градусов, отчего я невольно выпрямляюсь. — Ты придёшь к отцу хорошо одетая, вкусно пахнущая и с дорогим подарком в руке. А на лице у тебя будет улыбка и искренность. Ты попросишь прощения и поклянёшься, что будешь вести себя разумно. Я не собираюсь больше терпеть эту катастрофу. Слишком много людей обращают внимание на вашу ссору. Ты меня услышала?

Злые слова так и крутятся у меня на языке. Я их проглатываю, потому что это не имеет смысла. Любое моё слово или действие не имеет смысла, потому что я пустышка в её глазах и в глазах общественности.

— Я тебя услышала. — Безразлично сказав это, я сбрасываю звонок и отшвыриваю телефон.

Каждый разговор с этой женщиной превращает меня в мишень с глубокими рваными ранами. Каждое её слово, как дротик, попадает ровно в яблочко, вливая яд мне в кровь.

С недавних пор она ненавидит меня, хоть и не говорит это вслух. Корни её ненависти проросли ещё десять лет назад, но три года назад выросло грёбаное дерево. И всё потому, что я бросила элитный медицинский университет на втором курсе в погоне за мечтой.

Одно из правил жизни: мечты не исполняются, если ты трус. Я мечтала открыть свою выставку картин, прославиться и разбогатеть. Как? Понятия не имею, но хотела и не видела препятствий, кроме университета. Как можно заметить, всё пошло не по плану.

Выгнув шею, я снова смотрю на своего маленького соседа, ожидая его совета. Но даже ему нет дела до меня; он расширяет свой дом.

Красивая ловчая сеть не спасает от зуда под кожей. Это ощущается так, будто на меня напал рой комаров, оставляя болезненные, чешущиеся укусы.

Почесав шею, перехожу пальцами на живот, пытаясь успокоиться. Зуд усиливается, и уже через минуту я деру всю кожу на теле, чувствуя себя облитой грязью.

Влетаю в ванную комнату и прыгаю под душ, наблюдая, как выходит яд из пор и утекает в канализацию. Стало легче, но осадок на душе остался. Он всегда остаётся и с годами лишь копится. Боюсь, когда-нибудь я утону сама в себе.

Пытаясь под струёй холодной воды стянуть с себя футболку, я поскальзываюсь и больно бьюсь плечом о кафель.

Зарычав в отчаянии, я выхожу из душа, нащупывая полотенце, но нахожу лишь нечто липкое на раковине. Надеюсь, это не ядовитая плесень. Я не могу разглядеть, что это: здесь слишком темно.

Приоткрыв немного дверь, я наконец вижу, во что вляпалась рукой. Зелёный мох. Бормоча под нос ругательства, я лью на него воду мощной струёй.

Покончив с этим, я устало прислоняюсь к раковине. Мне не нравится эта комната. Она слишком… не могу подобрать слов. В этой комнате всегда происходят плохие вещи. Наверное, из-за интерьера?

Ведь плитка на полу местами выщерблена, и в выбоинах чернеет застарелая грязь. Зеркало над раковиной в мелких трещинах, потому что однажды я не выдержала того, что оно отражает, и ударила по нему. Теперь оно похоже на паутину, но не такую красивую, как у моего соседа. В моей паутине нет большого осколка.

Заглянув под раковину, нахожу там старенькую футболку и спортивные штаны, решив наконец выйти отсюда.

На кухне пахнет не лучше, чем на помойке. Плита почти целиком скрылась под стопкой коробок из-под пиццы — жирных, размокших и уже отдающих гнилью. Над маленьким столом кружится какая-то мелкая живность, а на полу среди сигаретных бычков валяются пустые блистеры от лекарств, смятые упаковки и прочий мусор.

— Целый пир для паука, — разинув рот, я озадаченно смотрю на мошек, а после — на количество посуды в раковине. — Откуда, чёрт бы меня побрал, у меня столько посуды?

Одна из причин, почему я ненавижу провалы, — я абсолютно не помню, чем я занималась. Я просто существую так, как мне кажется правильным, но вот только потом мне приходится разгребать эти завалы.

Небрежно завязав влажные волосы в пучок, я с опаской подхожу к раковине.

Раньше мои волосы казались мне укрытием от взглядов, но это потеряло смысл, ведь я перестала выходить на улицу. Но длину я не стала убирать, потому что привыкла к тому, что они доходят мне до бёдер. Если бы они были шелковистыми и гладкими, цвета бледного золота, то, возможно, я любила бы их. Но, увы, всё с точностью до наоборот. Непослушные, ломкие, чёрные и отпугивающие. Возможно, волосы — это отражение души? Если так, то я проклята с рождения.

Моргнув, начинаю выискивать чистый стакан. Не нахожу, поэтому включаю воду и пью из ладоней.

Напившись, я подхожу к окну и впускаю холодный февральский воздух. До меня долетают шум улицы, запах жареной еды и… канализации. Как же, чёрт возьми, без этого?

Возле окна стоит старое оранжевое кресло. На вид жёсткое и неудобное, с выцветшей обивкой и торчащими нитками, но я-то знаю, что оно удобное.

Кресло нещадно скрипит, пока я забираюсь на него.

— Пощады не будет, терпи, — обращаюсь я к нему.

Закинув ноги на подоконник и подперев рукой щёку, я осматриваю ущерб, причинённый мной квартире.

Она очень маленькая, но мне хватает места. Кухня, совмещённая с коридором, одна комната и крошечная ванная.

Денег у меня практически нет, чтобы переехать в более просторную квартиру, да и желания тоже нет.

Я привыкла к ней за три прожитых года. Но мне кажется, до меня она выглядела лучше. Надо бы когда-нибудь навести здесь порядок.

Увидела бы Элизабет — моя мать — в каких условиях я живу, точно упала бы в обморок. Она приверженка чистоты, минимализма, роскоши и белого цвета. То есть абсолютная противоположность мне.

Ковыряя ногтем отпавший кусочек штукатурки на стене, я потеряла счёт времени. И только сердитый стук в дверь заставил меня вскочить на ноги.

Что я сделала?

В ужасе прокрадываюсь к двери и наступаю на какие-то крошки, впивающиеся мне в ступни. Опустив взгляд вниз, вижу придверный коврик с засохшей грязью. Резко отступаю от него и натыкаюсь на вешалку. Пальто на вешалке выглядит жутко. Лучше я не буду смотреть в этот угол по ночам.

Посмотрев в глазок, я шумно выдыхаю и открываю дверь соседке.

Опустив взгляд, я невольно прохожусь по её одежде. На ней футболка с логотипом очередной рок-группы, которую она, скорее всего, даже не слушает, поверх неё вязаная кофта с перламутровыми пуговицами, а сверху бесформенный вязаный кардиган цвета засохшей горчицы, с оторванными карманами. И, конечно, её любимые пушистые розовые тапочки.

Стилем эта пожилая женщина не обладает, но не мне судить. Я не стирала свою одежду уже несколько месяцев.

— Добрый вечер, Неола, — решаюсь я наконец прервать неловкую тишину, продолжая рассматривать её кардиган.

Её карманы чем-то набиты, и я подозреваю чем. У неё странные привычки, например, воровать чужую почту, а после ругаться с соседями, что вся почта приходит ей в квартиру, и требовать компенсацию за моральный ущерб.

Все соседи знают о её нелепых махинациях, но никто не решается с ней спорить.

— Лисандра, — озабоченно говорит она. — Почему ты не ухаживаешь за своим шрамом? Посмотри, как он оброс рубцами! — Всплескивая руками, она тянется к моей шее, отчего я резко отскакиваю от неё.

Что-то в выражении моего лица напугало её, и она резко переводит тему, с важным видом поправляя свои седые волосы, выбившиеся из-под платка. Ещё одна изюминка Неолы — она считает, что носить разноцветные платки, завязывая их высоким хомутовым узлом, очень модно. Может быть, это и правда так, но её образ целиком больше напоминает безумного Шляпника, съевшего килограмм галлюциногенных грибов.

— Ты так похудела! Неужели это из-за твоего нового ухажёра? Знаю я это чувство! — хитро улыбается, сверкая голубыми глазами. — Влюблённость равна стрессу. А стресс равен похудению. Даже завидую тебе, — каждое её слово смущает и запутывает меня.

— О чём речь? — медленно спрашиваю я.

Она удивлённо на меня смотрит, потом оглядывает подъезд и наклоняется ко мне, заговорщически нашёптывая:

— Ну как же? Паренёк здесь ошивается. Всегда в кепке и в чёрной куртке. Высокий такой и в плечах широкий. Несколько раз уже видела, как стоял возле твоей двери по несколько минут, а потом уходил. — Она переводит дыхание, пока я во все глаза смотрю в её размытое лицо. — Поссорились, да? А теперь он бегает и думает, как бы извиниться? — Она понимающе улыбается.

— Наверное, этот человек ошибся дверью. У меня нет ухажёра, — растерянно говорю я, наблюдая, как её зрачки сужаются, выражая испуг.

— Нет-нет, он точно не ошибся. Я следила за ним через глазок. Вот только пару минут назад приходил, а как ушёл, так я к тебе и постучала. Я хотела тебе раньше сказать, но ты несколько месяцев не открывала дверь, — тараторя, рассказывает она и, сощурив глаза, рассматривает меня, словно проверяя, здесь ли я ещё.

Она пытается меня убедить в том, что у меня есть ухажёр, или запугать? Скорее второе, потому что я чувствую, как ужас поднимается изнутри и захватывает каждую клеточку тела.

Какой-то мужчина стоял уже несколько раз за моей дверью и… и что? Зачем? Мне надо вызвать полицию? Или, может, стоит переехать? Почему этот человек следит за мной?

Задыхаясь, я вталкиваю своё онемевшее тело в квартиру и лихорадочно закрываю все замки. Бегу ко всем окнам по очереди и закрываю шторы.

Липкий страх оседает на коже, вынуждая чуть ли не сдирать кожу ногтями.

Забившись в угол комнаты, я распускаю волосы, делая из них щит.

Никто не обидит меня, пока меня нет.

Закрыв глаза, я чувствую, как улетаю туда, где безопасно.

Я иду по Лондону, которого не существует в реальности. По набережной, где не бывает людей. Здесь только тихая гладь воды, закатное пурпурное небо и я. Здесь нет размытых лиц и проблем. Я чувствую запах типографской краски и озона — так пахнет гроза. Я могу без осуждения зайти в галерею, где висят мои картины, и просто быть.

Это не мечта. Это более реально, чем эта комната. Внутри меня огромный, бесконечный, ветреный Лондон. А снаружи только четыре стены и звон в ушах.

Я могу так сидеть часами, а может, и днями. Время теряет свою ценность. Но возвращение в реальность — самое мучительное. Ненавижу ощущать вес костей. Слышать скрип половиц у соседей. И снова понимать, что я заперта в этом теле.

Развлекая себя, я могу подойти к окну и наблюдать за людьми. За тем, как они смеются и идут по своим делам. Мир всегда спешит, но зачем? Жизнь бесконечна, перерождение неминуемо.

Самое печальное в моей жизни — это то, что я не вижу людей. Я не могу сполна оценить их внешность, насладиться красотой. Я больна, но чем? Никто до конца не знает.

Мне кажется, я забыла, как выглядит целое лицо, даже моё. Обрывки улыбок, цвет глаз или перелив цвета волос — вот что мне доступно. Это как бесплатная подписка на магазин, но открывается весь каталог только после покупки платной.

Мне страшно выходить наружу. Не потому, что я боюсь машин или преступников. Я боюсь, что выйду, и мир окончательно распадётся для меня на мазки. Боюсь, что дойду до угла, сяду на лавочку, и никто не отличит меня от грязи на ней.

Отложив слова Неолы на второй план, я подползаю к тумбочке возле матраса вместо кровати и зажигаю свечу.

Тени красиво играют на стене, окутывая меня тёплым одеялом. Рой мурашек скользит по рукам и животу. Тени — это мои друзья, навещающие каждую ночь. Те, кто не отвернутся первыми, пока это не сделаю я.

Мне нравятся ночи, потому что все границы стираются. Я больше не Лисандра, не женщина и не художница. У меня нет болезни и страхов. Я просто точка в пространстве.

Сознание медленно растворяется, как краска в скипидаре, но желудок напоминает о том, что я всё-таки биологическая машина, требующая подзарядки в виде настоящей еды.

Сходив и выпив ещё воды из ладоней, я падаю, раскинув руки, на матрас.

Он продавлен, в нём чувствуется форма моего тела, и я не чувствую себя одинокой. Кажется, будто он меня обнимает. Рядом с ним всё, что нужно для моего подобия жизни: стопка книг, которые я так и не смогла прочесть из-за своей рассеянности, пепельница, хотя не знаю зачем. Курю я очень редко, ведь просто забываю об этом, да и желания нет ходить в магазин за сигаретами. Пустой стакан с засохшим на дне налётом, телефон с разбитым экраном после разговора с мамой и пауэрбанк, который постоянно разряжен.

В идеальном мире я бы проснулась с утра и пошла в свою галерею, выпила настоящего кофе и улыбалась бы красивым людям.

Меланхолично взглянув на свои работы на стене, я прикусываю палец, чтобы не уснуть.

На стенах висят клочки бумаги, изрисованные карандашом. То тут, то там наброски силуэтов и попыток нарисовать лицо. Рисунки накладываются друг на друга, некоторые сняты и брошены на полу, некоторые приколоты поверх старых. Это моё место — мой мир, который пойму только я.

В углу стоят в ряд изрисованные холсты, на которые у меня ещё были деньги. Масло, акварель, уголь — здесь можно найти всё. Тёмные города, абстракции и всё в тёмных цветах. Серый, чёрный, синий, но кое-где можно найти и алый цвет.

И здесь же, в углу, — мольберт. На нём начатая работа, закрытая тряпкой. Эта работа тяжёлая для меня, я пытаюсь выразить то, что на уме, но не нахожу слов и красок.

Впрочем, я больше не нахожу и смысла рисовать.

Проваливаясь в сон, я открываю глаза уже там.

Длинный коридор, холодный, мокрый пол, по которому я иду босыми ногами. Я не управляю своим телом, могу лишь в оцепенении наблюдать за тем, как оно движется. Страх сковал меня и упрятал в самые недра тела.

Я заранее знаю: если посмотрю в глазок, там кто-то будет.

Я не хочу.

Пожалуйста.

НЕТ.

С той стороны кто-то рвано дышит. По ногам гуляет ледяной сквозняк, но я не могу пошевелиться.

НЕ СМОТРИ.

Умоляя своё тело не двигаться, я проигрываю и смотрю в глазок. Ничего не видно, кроме размытого стекла глазка.

Удар в дверь пугает меня до ужаса, но я продолжаю смотреть в глазок, трясясь всем телом. Потом всё затихает, и я решаюсь прислонить ухо к двери, вслушиваясь в тишину.

Но потом дверь начинает ходить ходуном, едва не слетая с петель от неистовых ударов по ней. Ручка бесконтрольно двигается вверх-вниз.

Закричав, я отталкиваюсь от двери и падаю назад. Я лечу вниз сквозь этажи, становясь прозрачной и лёгкой.

Надо мной — окно моей спальни, откуда выглядывает мужской силуэт и улыбается мне белоснежными зубами. Но эта улыбка не добрая, а скорее предвещает зло и кошмар наяву.

Я просыпаюсь с криком, который не выходит наружу. В комнате темно, а я, как парализованная, лежу, прислушиваясь к сердцу. Оно колотится так громко, что мне кажется, будто это стучат в дверь.

С тех пор прошло два дня. Или три? Я потеряла счёт.

Паранойя — это не когда ты боишься того, чего нет. Паранойя — это когда твой собственный мозг начинает работать против тебя, как сломанный граммофон, который играет одну и ту же пластинку снова и снова, пока игла не протрёт дыру.

Даже сейчас, сидя в тёмной ванной, я вроде бы в безопасности, но всё равно слышу шаги в коридоре. Их нет на самом деле, их не может быть, потому что я закрыла двери и окна на щеколду. Но я слышу мягкие, крадущиеся шаги возле моей двери. Они идут от лестничной клетки к моей двери. Останавливаются, затихают, потом удаляются. И снова возвращаются.

Я сильнее стискиваю свои колени, вдавливая их в свои рёбра, спрятавшись в волосах, но всё равно не чувствую себя в порядке.

Самое страшное — это не человек у моей двери. Самое страшное — это то, что я перестаю понимать, где заканчивается моё искажение реальности и начинается реальный мир. Если я не могу доверять своим глазам, своему слуху, своей памяти, то чем мне защитить себя? Может, этого человека на самом деле нет? Может, Неола ошиблась? Или это просто мужчина, ошибившийся дверью?

Несколько раз?

А может, он стоит сейчас за дверью и ждёт моих действий?

Он проиграет, потому что я не собираюсь ничего предпринимать. Я буду ждать следующий и следующий день, пока ему не надоест. Я терпелива.

Я смогу убедить себя, что всё в порядке. Сделаю себе растворимый кофе и сделаю вид, что ничего не случилось.

Но пугает меня то, что я потеряла тишину. Она стала для меня самым громким криком, потому что в тишине появляется он.

Белый дом

Серое небо закрывает солнце. Кажется, даже в солнечный день свет сюда не добирается, будто не хочет тревожить тех, кто давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего.

Выглянув вниз, замечаю сваленные в кучу переполненные мусорные баки, издающие зловонный запах.

Дом напротив точная копия моего дома, словно его близнец, стоящий по другую сторону улицы. Они расположены слишком близко друг к другу, поэтому я могу без труда рассмотреть, что происходит в чужих окнах.

Но если я могу видеть его, значит, и он может видеть меня?

Вздрогнув, я сильнее кутаюсь в шаль и сажусь на подоконник, закуривая.

Я решила для себя, что не буду бояться этого человека. Его может и не существовать. Я смогу защитить себя: если услышу его за дверью – сразу позвоню в полицию.

Но какова вероятность того, что полиция мне поверит? Я не выхожу на улицу, у меня нет знакомых. То, что у меня появился преследователь, довольно странно. Так не бывает.

Да?

Шикнув от боли, я резко разжимаю ладонь, которую всё это время неосознанно сжимала.

— Неола спятила, вот и всё.

Пожав плечами, дрожащей рукой я делаю последнюю затяжку и выбрасываю окурок в окно.

Единственным источником света в этом забытом богом месте остаётся одинокий фонарь. Его изящная чугунная стойка и характерный изгиб над верхушкой выдают классический английский стиль, однако в нём не осталось и капли былого величия. Фонарь пугающе мигает: тёплый жёлтый свет гаснет, погружая переулок в непроглядную тьму, а через секунду вспыхивает вновь, вырывая из тени глухие стены с граффити — следы запустения этого лондонского гетто.

Всё-таки в этом есть своя романтика: в темноте появляется красота, которую дневной свет стирает. Всё самое гадкое, мерзкое и скрытое вылезает наружу. Это как заглянуть человеку под кожу и увидеть всю его суть.

Плач ребёнка из чьей-то квартиры вызывает рой противных мурашек по коже. Проведя пальцами по предплечью, ощущаю мелкие неровные рубцы. Эти маленькие выпуклости складываются в картину чего-то сломанного.

По мере того, как плач усиливается, я начинаю сходить с ума. Зачем люди заводят детей в таком убогом месте?

Ругая себя за эти мысли, я слезаю с подоконника и задвигаю шторы. Ненавижу дни, когда я в сознании: я слишком раздражительна, слишком слаба, слишком… Всё становится слишком.

Жужжание телефона доносится из кучи вещей на полу. Я лениво разгребаю её ногой и почти сразу нахожу телефон. Экран показывает мне четыре часа вечера и два процента батареи.

Мне надо срочно придумать, как оплатить счета, иначе я останусь без телефона. Больше всего меня удивляет, что он всё ещё держит заряд. Наверное, это из-за того, что я выключала его, пока пропадала.

Скривив губы, я открываю сообщение от Элизабет.

Элизабет: Не забудь что у твоего отца сегодня день рождения. Ровно в девять. И помни мои советы, потому что никто, кроме меня, не будет с тобой нянчиться.

Сжав телефон, я бросаю его на пол, ощущая игольчатую боль в лёгких.

Нянчиться? Она действительно ЭТО написала? Это последнее, что она делала в своей жизни.

Как она вообще смеет мне такое писать? Я не наносила ей личной обиды, не спорила и была, чёрт возьми, славной тихой дочерью.

— Нет, я всегда была в её глазах дерьмом, и всё потому, что я не такая, как она!

Разгорячившись, я пинаю ногами вещи, пока не спотыкаюсь и не падаю на них. Гнев уходит слишком быстро, оставляя после себя чувство вины и стыда. В груди продолжает расти комок боли.

Эти два чувства въелись мне в кости с самого детства, потому что со мной что-то не так.

Мама просит меня быть нормальной, но как я могу быть той, кем не являюсь? Нет, я не считаю себя особенной. Скорее, я бы сравнила себя со скучным чёрным кирпичом в серой, скучной каменной кладке.

Сжавшись в комок, я укрываюсь первой попавшейся под руку вещью — футболкой — и кусаю своё колено, забавляясь тем, как на коже появляются следы зубов.

Дотянувшись до телефона, захожу в интернет-магазин и начинаю листать каталог подарков. Всё выглядит нелепо — слишком нелепо, чтобы дарить такое человеку вроде моего отца.

У него есть всё. Что можно подарить человеку, которому ничего не нужно, кроме хорошей дочери? В этом я не преуспела. К тому же у них есть вторая дочь, которой они гордятся.

— Может, отказаться приезжать? Сказать, что я заболела или меня сбила машина? — закатив глаза, я переворачиваюсь на спину. — Нет-нет, они не поверят насчёт машины. Знают же, что я не выхожу из дома.

Как просто ей сказать: «Купи подарок», но сказать: «Я одолжу тебе денег» — она не может, потому что отец запретил это. Она хочет, чтобы подарок был дорогим и достойным его внимания.

Не скажу, что я совсем безработная, как говорит Элизабет. Я делаю на графическом планшете коллажи и рисунки для подростков. Планшет остался у меня ещё со времён богатой жизни в доме родителей и теперь иногда спасает от нищеты.

Я толком не знаю, что может понравиться моему отцу. Его зовут Виктор Форд, и он самый успешный нейрохирург в Англии. Кажется, его знают все, кроме меня.

Он из тех людей, которые «сделали себя сами». У него оценивающий взгляд, от которого в детстве хотелось провалиться сквозь землю. Он привык считать деньги, риски и перспективы, и по этой бухгалтерии я давно стала убыточным активом. Он платил за моё обучение в медицинском университете, видел меня в будущем врачом, а получил… это.

Для него моё «творчество» — даже не пустая трата времени, а личное оскорбление. Предательство его генетики.

Когда я собрала вещи и ушла, он просто кивнул и вычеркнул меня из семьи. Для него я умерла. Иногда я думаю, что так оно и есть: та девочка, которая старалась быть хорошей, скончалась после первой неудачи.

Но моя мать всё ещё считает, что он сможет меня простить, и каждый год заставляет приезжать к ним домой. Каждый раз это заканчивается полнейшим хаосом и скандалом.

В прошлом году я подарила ему свою картину. Специально для него вышла за свои рамки и нарисовала городской пейзаж на фоне сумерек. Серо-синие громады зданий, окна, из которых лился тёплый, почти оранжевый свет. И над всем этим — огромное алое закатное небо, разрывающее серость на части.

В ответ я получила надменный взгляд, в котором читалось всё, что он об этом думал.

— Мне кажется, эта картина подойдёт к интерьеру твоего кабинета. Хотя бы немного раскрасит мрачное коричневое дерево, — я слабо ему улыбнулась.

— Не стоило тратить деньги на материалы.

Деловито посмотрев на часы, он начал отворачиваться и уходить. Не успев подумать дважды, я схватила его за предплечье, не желая упускать последний шанс попросить у него денег.

— Пап, послушай…

Его взгляд моментально меня затыкает. Он с омерзением посмотрел на мою руку, лежащую на его пиджаке. Я отпустила его и отошла, едва не закричав от унижения.

— Молчи, Лисандра. Я рекомендую тебе только это. Иначе ты окончательно испортишь свою репутацию.

Он ушёл, оставив в моих руках картину и горстку пепла на языке.

После того раза я пообещала себе стать лучше, но вечером напилась вина и пошла прыгать с моста. Незнакомка сняла меня оттуда и отвела в больницу. Через некоторое время я снова пропала.

Никогда не поверю тому, кто говорит, что доктора — добрые люди. Ни один врач не был ко мне добр, включая отца.

Убрав пальцы с изувеченной ногтями руки, я встаю помыть их. Гребаная привычка — причинять себе боль, пока вспоминаю что-то.

Устало прислонившись к раковине, я плескаю себе в лицо водой, имитируя слёзы.

Может быть, так я смогу обмануть мозг?

Говорят, слёзы — это побочное действие переизбытка эмоций, но у меня больше нет слёз. Когда-то я слишком много плакала и будто заблокировала эту функцию. Но когда же это было? Может быть, когда ничего не вышло с галереей?

Убрав волосы в пучок, заказываю себе очередную пиццу и снова берусь за поиск подарка.

Возможно, ему понравятся запонки или, может быть, винтажные часы из ломбарда? Они выглядят достойно, но кто же их туда продал? Может, какой-нибудь старик, собиравший всю жизнь антиквариат, или вдова, которая, оказавшись на грани бедности, отдала самое ценное?

Внезапный стук в дверь пугает меня до чёртиков.

Быстро нажимаю «заказать» и иду к двери, но потом останавливаюсь как вкопанная.

Кто это?

Я заказала пиццу несколько минут назад, а часы — только что.

Это он?

Пугающая мысль замораживает кровь, вызывая покалывание на коже.

Что мне делать?

Ещё один стук в дверь — как ещё один камень в голову.

Прокрадываясь к двери на носочках, смотрю в глазок и шумно выдыхаю. Курьер. Но как? Я же только что сделала заказ.

Хватаю телефон и смотрю на время доставки. Прошло сорок минут, а я и не заметила.

Простонав, прислоняюсь к двери головой на несколько секунд и открываю дверь курьеру, забирая свою пиццу.

И так постоянно: я в стрессе, так давайте мне ещё и маньяка под дверь. Спасибо, Вселенная.

Нет, его не существует. Неола спятила, помнишь?

Откусив кусок безвкусной пиццы, сажусь на матрас, отщипываю кусочек теста для паука и кладу его на тумбочку. Не знаю, как он добывает себе еду и что он ест, но лишним не будет. Я всё-таки доброжелательная соседка.

Отложив кусок, выглядываю в окно, отодвинув штору. Там темно, значит, пора собираться.

Усевшись на пол, я выборочно вытаскиваю одежду из свалки посреди комнаты. Во что я должна быть одета, чтобы меня простили? Белая мантия и нимб или, может, мусорный мешок, чтобы вызвать жалость? Здесь нет подходящей одежды. И к тому же практически все вещи имеют удушливый запах затхлости.

Плюс один план — постирать вещи самой либо… дождаться, пока Неола понесёт свои вещи в прачечную, и попросить постирать заодно и мои.

— Я эксплуатирую старушку? — с сомнением спрашиваю себя. — Да, но… Она ведь сама иногда предлагает отнести мои вещи в прачечную, так?

Вытянув чёрные джинсы и тёмно-синий свитер с высоким горлом, я решаю остановиться на этом, потому что лучшего всё равно не найду.

Посмотрев в телефон, замечаю один процент заряда и сообщение от курьера: он у двери.

Быстро переодевшись, забираю часы, удивляясь, что они уже упакованы в коробочку. Думала, придётся оборачивать их в подарочную бумагу и корчить улыбку, показывая, что так и надо.

У часов немного потемневший корпус, мелкие царапины и тонкие римские цифры. Это так загадочно и готично. Я бы обрадовалась, подари мне кто-нибудь такой антиквариат.

Не забыв натянуть кепку, солнцезащитные очки и мешковатое чёрное пальто, я вылетаю из квартиры, натягивая кепку пониже.

Пальто всё ещё хранит запах Неолы, потому что я редко его надеваю. Она отдала мне его, сказав, что оно ей больше не нужно, но я думаю, это проявление жалости после того, как она увидела мою рваную куртку.

Я скептически отношусь к Неоле, потому что она интриганка и постоянно меня жалеет. Я не заслуживаю её доброты.

Родители живут в Вентворт-Истейт — это закрытый элитный посёлок, где живут такие же пижоны, как и они. Расположен он совсем недалеко от Лондона, но мне добираться довольно далеко.

Водитель такси оказался молчаливым и сосредоточенным на дороге, за что я поставила ему пять баллов в приложении.

Удушливый страх того, что за мной кто-то прямо сейчас следит, не дал мне насладиться первым выходом из дома за последние полгода.

Выезжая из серого Лондона, я смотрю, как Вентворт-Истейт возникает передо мной словно иллюзия: вечнозелёные хвойные деревья, безупречные живые изгороди и площадка для гольфа, не меняющая своего цвета. Сейчас февраль, но снег здесь выпадает редко; вместо него здания окутывает туман.

За живыми изгородями прячутся огромные дома — каждый на своём участке, отделённый от соседей расстоянием, лесом и тишиной.

Здесь нет привычной для города тесноты. Ни многоэтажек, ни витрин, ни случайных прохожих. Только идеально ухоженные дороги, старые деревья, просторные участки и дома, которые можно увидеть лишь несколько секунд, прежде чем очередной поворот снова скрывает их за зеленью.

Выйдя из такси, я иду по длинной извилистой тропинке к дому родителей.

Трёхэтажный, сложенный из светлого камня, с тёмной черепичной крышей и мансардными окнами, дом выглядит привычно. Так, словно я и не покидала его.

Огромные окна от пола до потолка всегда смущали меня: казалось, что кто-то может наблюдать за мной. Тогда я лишь воображала это, но сейчас мне действительно было бы страшно здесь жить.

Перед домом стоит фонтан с красивой статуей Афродиты.

В детстве я часто залезала в него и болтала с ней, за что получала нагоняй от няни.

Всё здесь кажется красивым и ухоженным, но я не чувствую себя здесь дома. Всегда было ощущение, что меня временно впустили пожить, а потом я должна буду заплатить.

Плачу я уже три года своими нервами.

Противоречивые чувства так и пляшут в голове. С одной стороны, я здесь выросла, хоть это и были мрачные времена, окутанные постоянным разочарованием в себе. Но с другой — я увижу семью, которую не видела год.

Меня приглашают только на день рождения отца, потому что он глава семьи. Так уж повелось, что остальные члены семьи не слишком важны, а я — так тем более.

Спрятав кепку и очки в рюкзак нажимаю на звонок дрожащей рукой, облизнув прокушенную губу.

Не успела я и моргнуть, как дверь открыла Элизабет, одетая с иголочки. Шёлковая блуза, жемчуг на шее, кашемировый кардиган бежевого тона и облегающие брюки. Её волосы цвета пепельный блонд уложены в идеальное каре, где каждый волосок на своём месте.

Ещё одно доказательство того, что мы с ней абсолютно разные люди.

— Лисандра, — она провела своими глазами цвета ледников по моей одежде скривив верхнюю губу.

Она делает шаг назад, но тут же возвращается и поправляет воротник моего свитера.

— Свитер ужасно на тебе сидит, кажется, будто ты в нем спала. И перестань сутулиться.

— Я три часа ехала в такси.

— И что? Ты приехала на семейный праздник, а не в приют.

Она уже отворачивается, но вдруг задерживает на мне взгляд.

— Ты сильно похудела.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке.

На секунду в её голосе появляется что-то настоящее, но она тут же возвращает привычную холодность.

— Поэтому хотя бы сегодня постарайся не устраивать сцен.

Приглашая меня внутрь, она пошла, цокая каблуками, в гостиную. Я сняла пальто и кинула его на вешалку.

Глядя ей вслед, я думаю, что внутри неё выжженная пустыня, потому что она посвятила жизнь тому, чтобы быть тенью мужа.

Она организует благотворительные вечера, принимает гостей, следит за домом и терпеливо ненавидит всё, что не вписывается в картину идеальной жизни. Дочь, которая ушла в художницы, — это уродливый чёрный штрих на идеально белой стене. Его невозможно закрасить, можно только сделать вид, что его нет.

Она никогда не обнимала и не поддерживала меня. Никогда не говорила: «Я люблю тебя». Максимум — сухое: «Ты сегодня хорошо выглядишь, но тебе нужно попрактиковаться в нанесении макияжа». Её любовь измеряется контролем и требованиями.

Но она же моя мама, и я всегда цепляюсь за её улыбки, как умирающий от жажды человек, увидевший оазис.

Почесав руку, я догоняю её.

— Много гостей? — спрашиваю я, нарушая тишину.

— Не очень.

Краем глаза она ещё раз осмотрела меня и открыла стеклянную дверь в гостиную, размером с мою квартиру.

Пугающе большие окна, белый диван, несколько кресел цвета слоновой кости, низкий стеклянный стол. Белый ковёр, на который страшно наступать в обуви.

Одна стена полностью занята современным камином из белого мрамора. Над ним — большое абстрактное произведение в серо-белых тонах.

Нет ни единого признака того, что здесь жила и живёт «счастливая» семья. Ни семейных фотографий, ни каких-то безделушек — здесь ничего нет, кроме статуса.

Мама больно щипает меня за руку, указывая на гостей и отца.

Несколько человек с напускной важностью разговаривают, стоя у камина; другие сидят рядом с отцом с бокалами красного вина и что-то ему рассказывают.

По углам стоит прислуга в белой униформе, сливаясь со стеной. Боюсь представить, как они будут отмывать этот несчастный ковёр от случайно пролитого вина.

Мои щёки начинают краснеть, и я понимаю, что на меня смотрят.

Взглянув на отца, мне хочется провалиться сквозь землю. Он пьёт из бокала и пристально смотрит на меня исподлобья.

Мама отходит от меня и становится за спиной отца, туда, где её место, как у прислуги, а я остаюсь одна стоять у двери, сгорая от стыда за своё существование.

Моя сестра, как хищник, почуявший кровь, берёт бокал шампанского с подноса и идёт ко мне.

— Кто это к нам пожаловал? Неужели это моя любимая сестра? — говорит она достаточно громко, чтобы привлечь внимание всех.

Демонстративно целует воздух возле моих щёк. И, в точности как мама, проходится глазами такого же цвета, как у неё, по моей одежде. Взгляд Элизабет выдаёт разочарование, а в глазах Ирмы — только насмешка и триумф.

Я ещё не открыла рот, но она уже знает, что я проиграла по всем фронтам.

Даже в самом простейшем — личной жизни. Ирма вышла замуж за Джеймса Грея, юриста по профессии и, по совместительству, сына какого-то там лорда. У него есть фамильное поместье в Кенте и куча денег. Они создали очередную идеальную картинку семьи с двумя дочерями.

Меня так и не познакомили с племянницами. Когда я спросила почему, Ирма ответила, что не хочет, чтобы её дети брали плохой пример, и поэтому даже не рассказала им обо мне. Они ещё малышки и ничего не понимают, но всё равно обидно.

Ирма щёлкает пальцами перед моим лицом, вырывая меня из чёрной пелены эмоций.

— Мама пригласила меня.

— Ах, мама, как всегда, слишком добра. Есть у неё зачатки матери Терезы.

Она делает глоток шампанского и чуть склоняет голову.

— Как твои картины?

— Нормально.

— Всё ещё рисуешь?

— Да.

— Какая настойчивость. Я бы на твоём месте давно поняла намёк.

Глядя куда угодно, но не на неё, я встречаюсь взглядом с мамой. Она чуть ли не шипит мне, чтобы я подошла к ней и отцу.

Сглотнув комок, достаю из рюкзака коробочку с часами, протирая её от следов пальцев, но оставляю на ней ещё больше следов своей потной ладони.

Подойдя к дивану, я неловко сажусь на край.

— Привет, пап. С днём рождения. — Я слишком резко кладу коробочку на обивку дивана, побыстрее убирая от неё руки.

Он смотрит на меня пустым взглядом, но я ничего не могу прочитать в его карих глазах. Только глубокая бездна и равнодушие.

Виктор оборачивается к Элизабет и долго на неё смотрит, общаясь, видимо, телепатически. Элизабет поджимает губы и опускает глаза.

Он берёт коробочку в руки, открывает, смотрит несколько секунд и закрывает.

Я ожидаю его решения, словно он судья и собирается назначить мне любой срок, какой захочет.

— Слабовато, Лисандра.

Слабовато? Это всё, что он хотел сказать?

Не заметив, как подошла Ирма и посмотрела через моё плечо на часы, я прикусываю язык, чтобы не закричать.

Она фыркает мне в ухо, проводя носом по моим волосам, и шепчет:

— Действительно слабовато, Лисан. Но ты ведь и не умеешь лучше.

Её слова и тон никогда не сходятся в одно целое. Она может сказать самое мерзкое и ужасное, но звучать это будет как мёд.

Все застывают как статуи, и я понимаю, что ещё один шанс вернуться в семью только что был израсходован.

Делать мне больше здесь нечего, поэтому я встаю и начинаю уходить, пока ещё в состоянии.

— Сядь обратно. — Суровый голос отца примагничивает меня обратно к дивану.

Мама щёлкает пальцами, и прислуга уже держит в руках стаканы с вином для нас. Гостей отца здесь больше нет. Из чужих остался Джеймс, но он сидит понуро в кресле, выпивая уже третий бокал шампанского и старательно игнорируя происходящее.

Нас остаётся пятеро. Прислуга убирает оставшиеся бокалы и ставит на стол несколько тарелок с закусками. Джеймс садится чуть в стороне, будто старается стать частью мебели.

Люди любят власть, но, как только видят несправедливость, выбирают отмалчиваться. Джеймс гей, но это упорно скрывают, потому что такое в кругу элиты непозволительно. Из-за дружбы наших отцов их брак был заключён скорее как сделка, и каждый получил свою выгоду. Ирма — статус, хороший набор ДНК для создания красивых детей, а Джеймс — отсутствие лишних слухов о своей ориентации.

Мама первой нарушает молчание.

— Виктор, насчёт благотворительного вечера. Семья Хартов подтвердила участие?

— Подтвердила.

— Тогда я поставлю их рядом с председателем фонда.

— Нет. Рядом со мной.

— Но тогда Греев придётся пересадить.

— Пересади.

— Хорошо.

Элизабет сразу замолкает. Она даже не пытается спорить — просто кивает, принимая решение мужа.

— Ирма, а со школой девочек что? — спрашивает она уже через несколько секунд.

— Я всё решила. В понедельник позвоню директору.

— Хорошо. Только не забудь про встречу с педиатром.

— Не забуду.

Джеймс поднимает голову от бокала.

— Тебе ещё вина, Ирма?

— Нет, спасибо.

Он снова замолкает.

Я слушаю их и понимаю, что не знаю ни половины людей, которых они упоминают. Они говорят о фондах, школах, каких-то встречах и фамилиях так, будто я должна понимать каждое слово. Будто я на час вышла из комнаты, а не исчезла из их жизни на три года.

— Каков план? — спрашивает отец, обращаясь ко мне.

— В смысле? — не понимаю я.

Он вздыхает так, словно общается с недоразвитой обезьяной.

— Как ты планируешь зарабатывать деньги, Лисандра?

— А, ну… Я…

— Ясно.

Он поправляет свой пиджак, достаёт из портсигара сигарету и закуривает.

У мамы дёргаются желваки от сигаретного дыма, но сказать она ничего не может.

Мы сидим пару минут в тотальной тишине, каждый думает о своём.

— Я могу предложить тебе два варианта дальнейшей жизни, — внезапно говорит он.

Я во все глаза смотрю на него, пытаясь выловить хоть одну эмоцию. Самое тяжёлое для меня — общаться с отцом, потому что его лицо неподвижно. Из-за этого всё ещё больше размывается, даже цвет глаз. Застывшая смазанная картинка.

— Первый вариант: ты переезжаешь сюда, восстанавливаешься в университете и живёшь по моим правилам. Твоя мать найдёт тебе подходящую кандидатуру на роль мужа, и ты поскорее продолжишь наш род.

Этот вариант вызывает у меня спазмы в животе и кислый привкус во рту.

Пожалуйста, пусть второй вариант будет лучше.

— Второй вариант: я фальсифицирую твою смерть, дам тебе денег, чтобы начать жизнь с нуля в другой стране, желательно на другом материке, и на этом распрощаемся.

Я моргаю несколько раз, ожидая, что это шутка. Смотрю в лица мамы и сестры. Они обе опустили головы, но я вижу, как в улыбку изогнулись губы Ирмы.

Они хотят, чтобы я исчезла?

— Я не знаю, что тебе ответить. Есть ли третий вариант? — сокрушённо спрашиваю я.

— Нет. Я достаточно увидел за эти три года, чтобы не давать тебе третьего варианта. Ты не добилась ничего из того, чего я от тебя ожидал.

Прикусив щёку изнутри, я сжимаю кулаки изо всех сил, впиваясь ногтями в кожу. Это лучше, чем то, что происходит внутри меня.

Я не нужна ему.

Я не нужна своей семье.

Я никому не нужна.

Не зная, что делаю, я встаю и, шатаясь, иду к выходу из этого белого лабиринта ужаса.

Мир вокруг плавно становится плоским. Звуки отдаляются, будто я слушаю их через несколько стен. Кто-то кладёт руку мне на плечо.

Это больше не имеет значения.

— Мне жаль, Лисандра. Я не ожидала этого.

Слова мамы проникают в моё сознание, но не помогают мне дышать. Каждый вздох даётся с трудом, будто у меня в горле застряли лезвия. Нос щиплет, а перед глазами всё плывёт.

Мне помогают надеть пальто и рюкзак и выставляют за дверь, как прокажённую.

Холодный воздух облегчает мою агонию в лёгких, и я срываюсь на бег по тропинке, а потом сквозь деревья.

Я бегу всё быстрее и быстрее, представляя, что оставляю позади себя эмоции.

Я больше не хочу чувствовать. Не хочу знать, что со мной происходит. Не хочу ничего — ни людей, ни семьи, ни самой себя.

Ледяной дождь хлещет по коже, превращая землю под ногами в скользкую грязь.

Осталась только боль — единственное, что ещё напоминает мне: я жива.

Споткнувшись о камень, я падаю в грязь. И в этот момент в голове остаётся только одна мысль: я хочу, чтобы всё это закончилось.

Я не хочу больше просыпаться по утрам и снова всё это чувствовать.

Ядовитое яблоко

Лондонское небо за окном — вечная, давящая белесая муть, в которой растворились границы между днем и ночью. Прошло несколько дней бессмысленного, анабиозного существования. Или неделя? Я снова потеряла счет.

Я больше не понимаю, где заканчивается воспоминание и начинается реальность. Мне кажется, что если я просижу здесь достаточно долго, стены тоже начнут говорить.

Квартира превратилась в холодную, застывшую конуру. Стопка неоплаченных счетов вызывает лишь нервное подергивание века. Телефон окончательно умер: ни процента заряда, деньги на счету кончились, а в карманах ни единого пенни. Я совершенно отрезана от мира. Желудок сводит от сухих голодных спазмов, но еды нет, да и мысли о ней вызывают только тошноту.

Я встаю и медленно подхожу к двери. Прикладываю ладонь к холодному дереву. Оно кажется слишком тонким. Всего несколько сантиметров между мной и всем остальным миром. Если там действительно кто-то стоит, он тоже может положить ладонь с другой стороны. От этой мысли я резко отступаю.

Паранойя медленно, узел за узлом, затягивается на моей шее. Каждый шаркающий шаг на лестнице заставляет сердце подпрыгивать к самому горлу.

Мне чудится, как он ходит по квартире, как тихо скребется в замочную скважину. И всё, что я могу, — это продолжать ждать в этом оранжевом кресле, сжавшись в тугой комок и боясь сделать даже глубокий вдох. Мне кажется, стоит мне шевельнуться и он поймет, что я здесь. Волосы на затылке встают от физического ощущения чужого, неотрывного взгляда.

— Неправда. Ложь. Наваждение… — задыхаясь, шепчу я и зажимаю уши руками, пряча лицо в колени.

Но в этой звонкой тишине всё накладывается одно на другое, закручиваясь в какой-то адский водоворот.

Животный страх перед человеком за дверью перемешивается с ядом, который влил в меня отец на своем юбилее: «Я фальсифицирую твою смерть… и на этом распрощаемся». Его хирургически сухой голос звучит прямо у меня в ушах, перебивая шум дождя.

Вся моя жизнь — это одна сплошная, затянувшаяся ошибка. У меня нет денег даже на еду. У меня нет ни одного человека, которому было бы не все равно. За моей дверью стоит неизвестно кто, а родные люди мечтают стереть меня из документов, как позорное пятно.

Ощущение собственного бессилия и ничтожности становится настолько плотным, что из груди выбивает остатки воздуха. Я кусаю себя за предплечье, желая переключить боль с душевной на физическую.

Горячая боль от укуса отрезвляет. Но вместо привычной тупой апатии она неожиданно обволакивает меня изнутри, поджигая внутренности яростным жаром.

Из горла вырывается не то смех, не то всхлип — истеричный звук, от которого закладывает уши.

— Заткнитесь… просто заткнитесь все… — сдавленно шепчу я.

Дрожащими пальцами я сгребаю с подоконника неоплаченные квитанции, какие-то старые чеки, бумажки и с бессильной яростью швыряю их в воздух. Они бесшумно оседают на пол.

Оборачиваясь к столу, я сбрасываю коробки из-под пиццы и пустые блистеры на пол. Одинокая чашка тоже летит вниз, с оглушительным звоном разлетаясь на мелкие осколки. Я вздрагиваю от этого звука, но не останавливаюсь.

Я подбегаю к стене и ногтями срываю приколотые клочки бумаги со своими старыми набросками — беспомощными попытками нарисовать лица, размытыми силуэтами, на которые я потратила месяцы. Рву их в мелкие клочья, бросаю под ноги и с ожесточением растаптываю.

Когда-то мне казалось, что если я научусь рисовать лица достаточно хорошо, всё изменится. Я смогу нарисовать то, что вижу. Смогу доказать самой себе, что проблема не во мне, что я просто забыла, как выглядят люди.

Но каждый раз получалось одно и то же.

Это больше не имеет значения.

Опершись порезанными бумагой пальцами о край столешницы, я тяжело и рвано дышу, уткнувшись лбом в холодную стену.

В голове наступает звенящая тишина. Голоса родителей наконец затихли, а страх на секунду отступил, сгорев в этом всплеске.

Я медленно иду в комнату, внимательно глядя на мольберт.

Бежать больше некуда, потому что за дверью неизвестность, за плечами пепелище, а внутри абсолютное, выжженное ничто.

Нетвердой рукой я срываю с него тряпку.

На меня смотрит глухая, непроницаемая тьма. Я создавала этот фон неделями, наслаивая черный цвет, пока он не превратился в бездонную пропасть. А в самом центре этой бездны белым углем нарисован лишь призрак яблока. Символ чего-то целого, простого и чистого. Всего того, чем я никогда не была.

На ощупь выдавливаю на деревянную палитру кадмий красный, краплак и глубокую, почти черную умбру. Руки колотит так, что тюбики выпадают из пальцев.

Взяв кисть, я наношу первый мазок, перечеркивая белый контур яркой алой полосой. Насыщенная краска ложится густо и пастозно, и яблоко постепенно оживает. Я добавляю тени, углубляю цвет, разрываю ровную поверхность резкими мазками.

Я перестаю бороться с собой, принимая всё, от чего я так упорно убегала: уничтожающий голос отца, брезгливость матери, и смертельный страх перед шагами за дверью, и все те ночи, когда я задыхалась от одиночества. Я не уклоняюсь от этой боли. Я открываю ей грудь и позволяю пронзить себя насквозь.

Мастихин с чавкающим звуком наслаивается на масляную плоть на холсте. Я вырисовываю это яблоко не идеальным, а перезревшим, лопающимся от собственной тяжести. Я чувствую каждую его трещину, каждую червоточину, как свою собственную рану.

Мое кровоточащее сердце требует большего. Краска кажется слишком мертвой для того, чтобы передать то, как полыхает у меня всё внутри.

Взгляд падает на порезанные пальцы. В мозгу что-то щелкает. Я хватаю канцелярский нож, делая надрез на запястье.

Я макаю в кровь пальцы и прижимаю их к холсту. Красное расползается по яблоку, смешивается с краской, забивается в трещины и червоточины. Я размазываю кровь медленными кругами, пока границы между мной и картиной окончательно не исчезают.

Здесь меня никто не видит. Никто не бросит мне брезгливое «успокойся», не прикажет «взять себя в руки» или «быть нормальной». Всю свою жизнь я пыталась втиснуться в их рамки, сбегая от собственной сути, и с каждым таким побегом отрываю от себя кусок живой плоти. Я так старалась забыть, кто я есть на самом деле, что превратилась в пустоту.

Моя собственная жизнь, моя боль впитываются в волокна льна. Кровь оставляет липкий, темный след на боку яблока, там, где из лопнувшей кожицы тонкой кистью я вырисовываю маленьких, слепых червей, пирующих на его разложении.

Когда последний штрих завершен, мастихин со звоном выпадает из моих пальцев на испачканный пол.

Я отступаю на шаг и падаю на колени, впившись взглядом в холст.

Яблоко вышло прекрасным в своем гниении, потому что в нем больше нет глянцевой лжи. Оно естественно, обнажено и ранено.

Запредельно красиво.

Слезы сами начинают стекать по щекам. Я закрываю глаза и впервые за долгое время позволяю себе просто плакать, потому что мне больно. Потому что я имею право не оправдываться. Я обычный человек, которому иногда страшно, иногда больно, иногда хочется исчезнуть.

Мне не обязательно любить каждую часть себя, чтобы перестать её ненавидеть.

Эта мысль кажется настолько простой, что я почти смеюсь.

Не знаю, сколько проходит времени, когда я решаю подняться с пола. В ванной кое-как смываю с лица грязь, стираю засохшую кровь и туго перетягиваю запястье бинтом.

На автопилоте ставлю чайник на плиту, засыпаю пакетик кофе в грязную чашку. Порывшись в шкафу, нахожу сигарету, закуриваю её и заливаю кипятком кофе.

Обходя осколки и мусор на полу, сажусь в кресло, выпуская дым. За окном усиливается ветер, забиваясь в щели старой рамы и обдувая меня сквозняком.

В моей голове наступил штиль. Никаких голосов и воспоминаний. Я наконец могу закрыть глаза.

Три коротких стука в дверь вырывают меня из долгожданного спокойствия.

Неола?

— Лисандра? — доносится из-за двери приглушенный, глубокий мужской голос.

Откуда он знает мое имя?

— Мне это кажется. Это не по-настоящему, — зажмурившись, я задержала дыхание, пытаясь стать частью интерьера.

— Я знаю, что ты дома, — спокойно продолжает он. — Я оставлю это здесь.

Простояв без движения несколько минут и ощущая на шее сжимающий стальными когтями страх, я пробираюсь на цыпочках к двери. Прижавшись к ней ухом, и ничего не услышав, смотрю в глазок. Там тоже ничего не видно, только привычная тьма подъезда.

Это он. Это точно он.

Как в замедленной съемке, я снимаю цепочку, приоткрыв дверь на пару сантиметров. Первое, что я вижу, – это лежащее на черной бархатной подушке яблоко, окрашенное сусальным золотом. Возле него лежит маленькое зеркало в старой винтажной оправе. Открыв дверь пошире, я вижу возле стены десяток чистых холстов, разных размеров.

Затащив всё это в квартиру, пока Неола не увидела, я захлопываю дверь и закрываю все замки.

Сползаю на пол по косяку, затравленно глядя на золотое яблоко и тут замечаю под ним небольшую записку.

Кусая ногти до крови, я борюсь со своим диким любопытством и, не думая, хватаю записку под оглушительное биение сердца в ушах.

На черной плотной бумаге каллиграфическим почерком, золотистыми чернилами написано:

«Ты не одна в этой тьме. Я тишина, которая тебя видит».

Ужас ледяным потоком накрывает меня с головой.

Он существует, и он дал о себе знать. Всё это было правдой, а я, как наивная дурочка, посчитала это паранойей. Он и правда следит за мной. Не знаю, каким образом, но даже сейчас он смотрит. Я чувствую.

Лихорадочно схватив винтажное зеркальце с мыслью разбить его на случай, если там скрытая камера, я случайно вглядываюсь в стекло и вижу безумный взгляд.

Вскрикнув от отвращения к самой себе, я отбрасываю его подальше и судорожно начинаю искать телефон, чтобы вызвать полицию. Нахожу его на разгромленном столе, пытаюсь включить, но экран так и остается мертвым.

Я в ловушке, в которую загнала сама себя.

Вытирая слезы рукавом, я ползу к окну и осторожно выглядываю из-за шторы. На улице безлюдно. Только жуткий фонарь продолжает мигать, выхватывая из темноты мокрый тротуар и пустую дорогу.

Я возвращаюсь к мольберту и забиваюсь в угол, обнимая колени.

Смотрю на золотое яблоко, лежащее в нескольких метрах от меня. Оно кажется чужим и одновременно до странного знакомым.

Этот человек забирает каждый раз самое ценное, что у меня есть. Сначала это была тишина и сон, а теперь и мое личное пространство.

Всё, что я сейчас выплеснула на холст, пытаясь очиститься, он превратил в золотую приманку и бросил мне под ноги, ожидая моих действий.

— Я отвечу тебе, не сомневайся, — шиплю я в темноту комнаты, сжимая в руке канцелярский нож.

Жучок

Холодный пол кухни полностью проморозил мои бёдра и ступни.

Внутри образовалась тяжесть, как будто кто-то вбил ржавый гвоздь в лёгкие и медленно прокручивает его. Руки занемели от вчерашних издевательств.

Убираться я не собираюсь. Зачем? Я просто сижу и перебираю этот хлам, который вчера так любезно раскидала. Пустые блистеры бросаю под стол. Острые керамические осколки летят за холодильник. Смятые бумажки — под кресло. Никакого смысла в этом нет. Я просто раскидываю всё по разным углам, лишь бы занять руки.

Сжимаю в руке оставшуюся пустую баночку из-под антидепрессантов, как последнюю надежду, и отбрасываю её подальше. Спасения в них нет. Они запирают мои мысли, превращая меня в зомби. Каждый раз, когда я начинаю их принимать, я выпадаю из жизни на несколько месяцев.

Кто-то скажет, что конкретно эти таблетки мне не подходят, но это всё чушь. Сколько бы разных видов пилюль я ни выпила, ничего не меняется, потому что невозможно перенести дом в другой город, только если ты не волшебник.

За всю ночь я так и не смогла сомкнуть глаз, сжимая в вспотевшей ладони канцелярский нож и до боли в ушах вслушиваясь в тишину за дверью. Нож и сейчас лежит рядом, потому что иначе я не смогу чувствовать себя в безопасности.

Это иллюзия безопасности, ведь если я выйду за дверь, то уже не зайду обратно.

Кем может быть этот человек? Мог ли нанять его мой отец, манипулируя моими страхами, чтобы я вернулась домой? Я никогда не считала его жестоким человеком, но я всегда была слепа.

От этой мысли мне не по себе, поэтому я зарываюсь пальцами в волосы и натыкаюсь на колтуны. На ладони остаются клочки волос. Стряхнув их с руки, я убираю волосы в хвост.

Почему мама никогда не принимала меня? Почему она морщилась и отворачивалась вместо тёплых объятий? Она зачастую говорила что-то вроде: «Ты хоть раз думала, как это выглядит для нормальных людей? Ты позоришь нас».

Элизабет казалась мне холодным человеком, но спустя годы я поняла, что она закалила свой характер, чтобы выжить в мире хищников. И всё ради статуса и денег.

Но Ирма — моя сестра — не закаляла свой характер. Она уже родилась змеёй. Она хуже всех, кого я знаю, потому что знает себе цену. Знает, что она важна и востребована.

Если бы я была как она, думаю, я смогла бы сбить с неё спесь. Она не знает, что такое критика, потому что её всегда восхваляют: «Какая чудесная, образованная девушка», «Вашей младшей стоило бы понабраться у сестры манер».

Ирма всегда смотрела на меня как на странного жучка, которого случайно занесло в их роскошный мир.

— Ты опять рисовала? — спрашивала она, заглядывая в мою комнату. — Разве мама не говорила тебе, что это дурной тон? Художники — это прислуга. Они расписывают стены в домах богатых людей.

Сестра быстро указала мне на моё место и на разницу в возрасте между нами. Она старше на пять лет и на тот момент уже установила у себя в голове какие-то рамки. То, что интересовало меня в девять лет, её не впечатляло. Так зачем ей нужна малолетняя странная сестра?

Она не опускалась до физического насилия, пользуясь тем, что старше. Её оружием был острый скальпель в виде презрительных усмешек, подколов за ужином и лёгкого передразнивания перед родителями. Она умеет делать больно, не оставляя следов.

Когда Ирма вышла замуж, я думала, что зависть к тому, как родители смотрели на неё, поглотит меня целиком.

Мама буквально светилась от счастья, а отец улыбался.

Мой отец улыбался.

Меня, шестнадцатилетнюю, одели в неудобное розовое платье, усадили в дальний угол и велели молчать. Я просидела весь вечер, глядя, как сестра танцует с отцом, и ненавидела себя.

В тот вечер никто не обращал на меня внимания, что естественно, ведь это был не мой праздник, но чёрные эмоции устроили шторм в моей крови. Я всадила себе в бедро вилку, продолжая улыбаться всем присутствующим. Мама увидела капающую кровь под моим стулом и выпроводила меня к машине, причитая, что я забыла надеть прокладку.

Забавно. Она подумала, что со мной всё в порядке.

Скорее всего, она внушила себе, что всё хорошо, иначе я не могу объяснить, как мать может не переживать о своём ребёнке, живущем в трущобах.

В этом есть свои плюсы. Я отделилась от мира и осталась наедине со своими страхами. Вот только я знаю, что это доведёт меня до гроба. Я занимаюсь самобичеванием, и никто не критикует, потому что не знает и не видит.

— Я свободна… — слова кажутся горькими на вкус.

Мир вокруг меня колышется, оставляя меня в тумане нереальности.

Комната, в которой я сижу, похожа на тюремную камеру, и кажется, что я потеряла саму себя в этих стенах.

Смахнув новые слёзы, я закрываю глаза, вспоминая свою детскую комнату. Она была белая, скучная и слишком просторная.

Я много раз клеила постеры и картинки на стены, обрисовывала мебель гуашью, надеясь показать родителям, насколько я уникальна, — что во мне есть изюминка.

Мама в ужасе смотрела на «беспорядок» и звала дворецкого, чтобы он всё убрал. Я пряталась под кроватью. Там же клеила наклейки, рисовала и воображала себя в другом месте.

Но всё-таки у меня было любимое место в доме: гардеробная мамы, пропахшая её лимонными духами. Я рассматривала платья, удивляясь тому, как красиво переливаются цвета в стразах. Надевала массивные украшения, ощущая себя принцессой.

Когда наступала темнота, меня не искали. Кожа покрывалась мурашками от предвкушения: я проведу там ночь, а утром меня будут искать.

В общем, та комната казалась мне порталом в счастливый мир.

Стряхнув с себя оцепенение, я заканчиваю раскидывать мусор и встаю поискать какую-нибудь еду.

В глубине шкафа лежит коробочка с печеньем. С воодушевлением тянусь за ней, но обнаруживаю в ней только крошки и пару мёртвых муравьёв.

— Даже вы начали голодать.

Равнодушно откинув коробку обратно, я сажусь в кресло, подобрав под себя ноги.

Не прошло и секунды, как я чувствую на себе чужой взгляд. Дико оглядываю кухню, выглядывая из-за кресла на входную дверь.

Не заметив никого, я медленно возвращаюсь в кресло, постепенно расслабляясь.

Мне только это кажется. Здесь никого нет.

Подскочив как ужаленная от стука в дверь, я хватаю с пола нож, но он выпадает из моих дрожащих рук, задев палец на ноге.

Зашипев от резкой боли, я на одной ноге скачу к двери, решив покончить с этим цирком раз и навсегда. Если он хочет убить меня, то пусть войдёт и сделает это.

Гневно распахнув дверь, я сталкиваюсь нос к носу с Неолой.

— Лисан! Ты зачем меня так пугаешь!

Соседка отшатывается, прижав ладонь к груди. Мой взгляд сразу цепляется за её выцветший зелёный свитер, поверх которого накинут вязаный кардиган цвета засохшей горчицы. На ногах, как всегда, розовые пушистые тапочки.

В одной руке она держит свёрток, завёрнутый в клетчатое кухонное полотенце, а в другой прижимает к сердцу термос.

— Я? Это вы мне начали тарабанить в дверь! — рычу я, облокотившись рукой о стену.

— А что мне оставалось делать? Ты не открываешь, если тихо стучать! — кричит она в ответ.

— Может, я не хочу никого видеть.

— Вот именно! — Неола тычет в меня пальцем. — Поэтому я и испугалась.

Я хмурюсь.

— Чего?

Она неловко откашлялась, скользнув взглядом по длинному вертикальному шраму на моей шее.

Я ещё больше хмурюсь и опускаю голову, не желая вспоминать.

— Вообще-то я пришла тебя проведать. У меня есть пирог с мясом и травяной чай. — Она поиграла плечами, завлекая меня этим.

Я позволила себе глубоко вздохнуть, почуяв запах пирога, и рукой пригласила её внутрь. Ладно, потерплю её сплетни ради еды.

— Что с твоей ногой, милая?

Она кладёт на стол еду и идёт в ванную, взяв бинт. Я не удивлена тому, что она знает, где он находится. Однажды ведь она спасла меня…

Помотав головой, я перематываю ступню, слушая, как Неола бормочет себе что-то под нос и начинает мыть посуду.

— Не стоит, я сама…

Краснея до макушки, я начинаю вставать, но она отмахивается от меня.

— Сиди и ешь, Лисан. На тебя смотреть больно. — Её голос становится задумчивым и тоскливым.

Я опускаю глаза на свои колени. Не люблю, когда меня жалеют.

— Ты опять почти ничего не ешь, — ворчит она, ставя передо мной чистую кружку. — И спишь, наверное, так же отвратительно, как выглядишь.

— Спасибо за заботу.

Я беру в руки кусочек пирога, лишь бы она перестала смотреть на меня.

Несколько минут Неола молчит, заканчивая мыть посуду. Потом вдруг поворачивается ко мне.

— Так что насчёт того мужчины?

— Это не мой парень, Неола и я понятия не имею кто он… — шепчу я, закрывая лицо ладонями.

Она медленно оседает на стул. В её глазах мелькает смущение.

— Так, стоп, — быстро говорит она, всплескивая руками. — Слушай меня сюда! Я, наверное, ошиблась. Ну конечно! У меня же зрение уже не то, да и на площадке лампочка мигает, пора бы сантехника вызвать. Могла вообще спутать! Может, это из пятьдесят четвёртой проходили? Или электрик щиток искал? Да точно, прошёл мимо и встал на секунду. Никакого человека там не было, мне просто показалось! Не бери в голову, наплела тебе ерунды, старая сплетница.

В её голосе звучит такое сомнение, что я поднимаю глаза. О подарках я умалчиваю, иначе она начнёт нервничать.

— Просто ты как котёнок.

— Я не котёнок. Я могу сама о себе позаботиться.

— Конечно. — Она тяжело вздыхает и делает глоток чая.

Спустя минуту молчания, пока я облизываю пальцы, вдоволь наевшись, Неола снова заговаривает:

— Если кто-то действительно ходит, то позвони в полицию, — уже более практичным, строгим тоном добавляет Неола. — А если не хочешь в полицию, то никому не открывай, кроме меня. А то прыгаешь с ножом по квартире и только пальцы себе калечишь.

Я молча киваю, взяв со стола спички и сигарету.

— Ты когда-нибудь была влюблена?

Я кашляю, подавившись дымом.

— Что?

— Ну а что? — она хитро улыбается. — В твоём возрасте у меня уже был ребёнок, а ещё я украла в твоём возрасте маракасы у одного не очень приятного человека.

— Украли? — спрашиваю я, приподняв бровь.

— Временно изъяла.

— Это называется украсть.

— Какая разница?

Я хмыкаю, пряча улыбку в кружке.

Неола вздыхает и оглядывает кухню. Её лицо выглядит расплывчато, как и всегда, но в данную секунду она выглядит довольно жутко, потому что исчезли абсолютно все черты.

Зажмурившись, я почему-то вижу мужской злобный взгляд. Распахиваю веки и встречаюсь с встревоженным взглядом соседки.

Я просто устала.

— Тебе тут одной вообще тоскливо, да? Тишина эта… с ума сойти можно. Одному в четырёх стенах всегда всякая дрянь в голову лезет.

Она замолкает, задумчиво покрутив в руках кружку.

— Я вот у себя только благодаря котам ещё не загнулась.

Неола неожиданно улыбается.

— Кстати! Заведи себе котёнка. Серьёзно, Лисан. У меня же Найда — ну, чёрная моя кошка — на прошлой неделе родила. Четверых! Один вылитый чертёнок, весь чёрный. Возьми себе! Он тебе и дом от всяких дурных мыслей защитит, и шуршать в углу будет. А то сидишь тут одна, как в склепе…

— Нет, спасибо, мне и так хватает разных звуков, — съёжившись, я затягиваюсь дымом.

Неола ничего не отвечает. Поднимется со стула и подходит к куче вещей, сваленных в спальне на полу.

— Почему раньше не сказала, что тебе нужно постирать вещи? Я как раз направлялась в прачечную.

Я вскакиваю на ноги, как только она начинает собирать мою одежду.

— Подождите, что вы делаете? — смущённо спрашиваю я.

— Мне не тяжело отнести вещи в подвал, Лисан. — Она закатывает глаза, берёт пустую мусорную корзину и начинает складывать в неё вещи.

Прачечная находится в подвале дома, но даже туда у меня нет сил спуститься.

Кусая ногти, я начинаю помогать, снимаю шорты со стула и бросаю их в корзину.

Схватив наполненную корзину с бельём, она направляется к выходу, но останавливается на несколько секунд. Потом медленно оборачивается. Её взгляд задерживается на моём лице, а затем опускается на спутанные волосы. Старушка поднимает руку, будто хочет погладить меня по голове.

Я цепенею.

К счастью, её пальцы так и не касаются моих волос. Она будто передумала в последний момент и неловко убрала руку.

— Насчёт котёнка всё-таки подумай. — Усмехнувшись, она закрывает за собой дверь.

Я снова остаюсь одна, но почему-то квартира перестаёт мне казаться такой пустой, как раньше. Ещё секунду назад мне хотелось вышвырнуть Неолу из квартиры.

А теперь мне стыдно. Она ведь ничего не сделала, кроме добра. Почему тогда я каждый раз чувствую, будто мне нужно защищаться?

Страх никуда не исчезает. Всегда сидит под рёбрами, неприятно напоминая о себе при каждом шорохе за дверью. Но теперь он хотя бы не парализует меня, потому что рядом есть Неола.

Я беру кружку с остывающим чаем и сажусь на подоконник.

Почесав порезанный палец на ноге, я тут же поморщилась и убрала руку.

Передо мной снова окно соседнего здания. Я смотрю туда уже не первый раз и каждый раз задаюсь вопросом: почему там колышется штора?

Интересно, кто там живёт?

Я никогда не видела человека в этом окне. Может, там живёт такой же человек, как я? Кто-нибудь, кто любит сидеть у окна и смотреть на чужие дома, потому что смотреть на собственную жизнь слишком тяжело. Или, наоборот, там живёт человек, который вообще не смотрит в окна. Может, у него большая семья. Дети, которые постоянно бегают по комнатам, собака, телевизор, громкие разговоры.

А может, там кто-то совсем один. Что, если этот человек тоже иногда смотрит сюда?

Я ставлю кружку на подоконник. Глупость.

Но если нет?

Если мой отец действительно подослал ко мне человека, это сломает меня. Потому что в какой-то момент жизни я считала отца идеальным, тем, кому я хочу подражать. Я наивно полагала, что если цвет волос и глаз у нас один, то значит, мы похожи.

Отец любит порядок во всём и не выносит хаоса. А я с моими рисунками и уходом в себя я стала для него воплощением всего самого ужасного.

Когда мне было восемь лет, и я ещё помнила, как выглядят лица, я нарисовала его портрет. Спряталась в углу гостиной и рисовала, пока он читал газету. Потратила кучу времени, вкладывая всю детскую любовь в каждую линию. Принесла ему с гордой улыбкой на лице и ожидала похвалы, но…

Всегда есть «но», не так ли?

Он мельком взглянул и вернулся к газете, моментально забыв о моём присутствии.

В тот вечер в комнате я так долго плакала, что начала икать. Побежала к маме за утешением и задела вазу. Она разбилась, а я глубоко порезала ладонь. Меня это не расстроило. Наоборот, я смотрела на капающую кровь и ощущала реальность.

Яркий цвет среди невзрачной обстановки.

После этого осознания я убрала осколки, замотала руку и побежала рисовать под кроватью, поймав вдохновение.

Я долго думала, почему именно похвала отца была для меня такой важной. Наверное, потому что он никогда не показывал эмоций и словно забывал о моём существовании.

Мне хотелось хотя бы однажды увидеть в его глазах то, что он видел в Ирме. Я даже пыталась стать похожей на неё. Выпрямляла спину, меньше говорила, надевала её платья, которые она оставляла в ванной. Но стоило мне открыть рот и всё снова становилось неправильным.

Наверное, всё дело в том, что я проклята. Другого объяснения я найти не могу. Меня не интересовали люди. Они не понимали и обходили меня стороной. Поэтому в школе я была той самой странной девочкой, сидящей на задней парте и рисующей что-то в тетради.

Запустив руку в волосы, я натыкаюсь взглядом на подаренные холсты, которые я так и не убрала с порога.

Прикусив губу, я встаю и иду к шкафу в спальне. Медленно открываю его, с опаской рассматривая яблоко на чёрной подушке. Здесь же лежит и маленькое подаренное зеркальце.

В чём смысл этих подарков? Здесь есть скрытый мотив? Что я должна понять? Может, стоит разрезать яблоко?

Нет, здесь какой-то другой посыл.

Холсты — понятно почему, если он следит за мной. Но зеркало… и яблоко, окрашенное в золото? Это какой-то бред. Игры разума вызывают во мне только гнев. Я чувствую себя идиоткой, потому что не могу понять посыла.

Достав из кармана последнюю сигарету и, пристально смотрю на фрукт.

— Я не собираюсь играть в твои игры, психопат.

Взяв его в руку, я открываю окно и с размаху бросаю на асфальт. Оно разлетается на части, разбрызгивая сок.

Пошёл ты к чёрту со своим чертовым яблоком.

Выбросив окурок, я захлопываю окно и беру его записку.

«Ты не одна в этой тьме. Я тишина, которая тебя видит».

Стремительно иду на кухню, и рву бумажку на части, бросаю в раковину и поджигаю её, достав спички из кармана. Золотые буквы нещадно распадаются на глазах, а я наконец могу выдохнуть. Нужно было покончить с этим раньше.

Лицо

Капающий кран действует мне на нервы. Уже который час подряд я наблюдаю за ним, испытывая свое терпение на прочность.

Не сдержавшись, я накрываю его ладонью, чувствуя, как вода скапливается в ней и утекает сквозь пальцы.

Сокрушённо выдохнув, нахожу тряпку, обматываю ею кран, завязываю узел и сверху натягиваю пакет. Звук становится глуше, но не исчезает: он всё равно пробивается.

Промычав себе под нос, я отворачиваюсь. Иначе разберу его на части и выброшу, как вчера сделала с яблоком.

Потерев лицо, я случайно задеваю волосы. Они жирные и неприятны на ощупь.

Как я вообще ещё не умерла от холода и болезней? Мне кажется, что я жива, только благодаря моему ангелу хранителю. Интересно, как он выглядит и что думает обо мне? Наверное, что-то по типу: «Бесполезная девчонка, почему именно мне она досталась?»

Мне жаль, ангелок, я бы хотела все исправить, но не знаю как.

Стянув с себя одежду, я захожу в душ, наслаждаясь тем, как холодная вода освобождает голову от раздражения. Но стоит мне провести руками по телу, как я впадаю в ступор. Колючая, бледная кожа с выпирающими костями делает меня похожей на девушку, больную анорексией. Но я не больна. Я просто мало ем.

На моём теле нет красивых женских форм. Я стала продолжением тьмы своей комнаты.

Взяв в руки тюбик шампуня, я выскребаю его остатки. Мысленно добавляю его в список покупок, который стал уже бесконечным.

Выйдя из ванной комнаты, достаю из корзины с чистым бельём, которую принесла Неола, серый свитер и штаны.

Распутывая мокрые волосы пальцами, я останавливаюсь в коридоре.

На холсте, прибитом к стене, висит моя давняя работа. Одна из лучших, как мне кажется.

Мужской силуэт идет куда-то по пустынной улице. Контуры расплываются, будто он растворяется в пространстве. Тусклый серый асфальт, болотного цвета улица. На обочине стоит фонарь как единственный источник света. Всё остальное тонет в кромешной темноте.

Возможно, когда-нибудь я смогу нарисовать нечто, выходящее за мои рамки. Я бездарный художник, потому что не умею рисовать лица. Я не понимаю, как они выглядят целиком. Знаю, где рот, нос, глаза, но, когда пытаюсь соединить их в голове, получается только размытое пятно.

Почесав щеку, я убираю волосы, вспоминая, что там говорила Неола с утра, когда принесла мои вещи.

— Если заскучаешь, заходи. Познакомлю с котёнком.

Взвесив все за и против, я всё-таки решаю зайти к ней. Беру ноутбук, планшет, телефон и повербанк, чтобы зарядиться у неё. Из всего нужно извлекать пользу, даже если это выглядит жалко.

Так может тогда воспользоваться подаренными холстами?

Нет, ни в коем случае. Если я это сделаю, то покажу, что принимаю его подарки. Но единственное, чего я хочу, — это чтобы он отвалил от меня.

Почему я не обращусь в полицию? Потому что начнутся расследования, допросы и лживые обещания о помощи. Полиция не помогает девушкам, ставшим объектом преследования, пока не произошло нападение. Они ссылаются на то, что преследователь это бывший парень или знакомый, а значит, не считают ситуацию достаточно серьёзной, чтобы тратить на неё силы.

Закрыв за собой дверь, я стучусь к Неоле и слышу джазовую музыку.

Дверь распахивается, и первое, что я вижу, — её розовые тапочки.

Моя бровь сама собой приподнимается.

Неола, кажется, совершенно не замечает моего выражения. На ней длинная тёмно-зелёная юбка с мелким цветочным узором, свободная горчичная кофта и несколько пёстрых платков, небрежно повязанных один поверх другого на шее. На голове бордовый платок.

— Ты чего так долго? — спрашивает она, отступая в сторону. — Заходи.

Я переступаю порог и замираю.

В квартиру Неолы невозможно просто войти. В неё нужно сначала привыкнуть смотреть.

Повсюду вещи. Книги, растения, старые фотографии, разноцветные подушки. На стенах висят карты, открытки и какие-то странные предметы, предназначение которых я даже не пытаюсь угадать. Между книгами стоят маленькие фигурки, керамические маски, бутылочки с песком и деревянные статуэтки.

— Разувайся, — бросает Неола, уже направляясь на кухню. — Только не наступи на Марселя. Он начал думать, что весь пол принадлежит ему.

Следуя её указаниям, я снимаю кеды и иду за ней. Каждый раз, когда я прихожу сюда удивляюсь изобилию вещей, будто вижу их впервые.

Над старым деревянным столом горит небольшая лампа с тканевым абажуром, разливая по комнате мягкий янтарный свет. На подоконнике тесно стоят горшки с травами, а между ними сидит рыжий кот, совершенно не обращающий внимания на моё появление.

Кухня небольшая, но кажется тесной только из-за количества вещей.

На открытых деревянных полках выстроились чашки, тарелки и чайники — ни один комплект не похож на другой. Где-то цветы, где-то птицы, где-то золотые узоры. Рядом стоят керамические фигурки, маленькие банки со специями и несколько сувениров.

На холодильнике магнитами прикреплены фотографии и открытки. Париж. Стамбул. Прага. Какие-то места, названия которых я даже не узнаю.

Неола говорила, что путешествовала большую часть жизни, но о том, как зарабатывала себе на жизнь не упоминала.

Кладу всю технику на кресло, и для начала ставлю на зарядку телефон и ноутбук.

На столе уже стоит чайник. Рядом — две чашки, тарелка с печеньем и раскрытая книга, на страницах которой лежат очки Неолы.

— Чудесно выглядишь, Лисан.

Соседка наливает мне чай и пододвигает ко мне печенье.

— Спасибо. Ничего, если я заряжусь у вас? — спрашиваю я и тут же ойкаю, чувствуя, как чьи-то когти впиваются в ногу.

В ответ она только отмахивается и достаёт из-под стола виновника — длинношёрстного чёрного кота.

— Марсель, хватит уже быть таким нарциссом, — причитает она, поглаживая его и звеня браслетами на запястье.

Неола неожиданно лукаво улыбается и наклоняется ко мне.

— Слышала новости?

— Какие?

— Луиза с третьего этажа беременна.

— Откуда вы знаете?

— Ей письмо пришло из клиники. Я сначала думала, что у неё что-нибудь серьёзное. Даже испугалась. Потом открыла конверт… ну, не открыла, конечно. Просто он был уже плохо заклеен.

Я молча на неё смотря, пытаясь не осуждать.

— Не смотри так, — возмущается Неола. — Я не виновата, что почтальон считает мой почтовый ящик универсальным.

Она отпивает чай и тут же продолжает:

— А ещё Вальтеру, который на шестом живёт, пришла посылка из сексшопа. Видела бы ты моё лицо, когда я достала из коробки резиновую…

Я махаю руками, чтобы она замолчала, хотя я даже не знаю, кто, чёрт побери, такой Вальтер.

— Надеюсь, вы отдали ему его… вещь.

Фыркнув, она выразительно на меня смотрит и отпускает с колен Марселя.

— Только после того, как получила деньги за моральный ущерб. Он собирался со мной спорить, ну я и сказала, что ему пора вылечить акне и найти нормальную девушку. Тридцать лет мужчине, а ведёт себя как дитя. — Она качает головой. — В общем, Вальтер оставил свою подружку мне и убежал. Теперь совсем не выйдет из дома…

Она складывает руки в замок и поджимает губы, изображая, видимо, раскаяние. Но зная Неолу, подозреваю, что это не так.

— Вы могли бы не брать чужую почту.

Я пожимаю плечами, пока мне на руки неуклюже запрыгивает рыжий кот.

Неола смотрит на меня так, будто я сказала что-то глупое.

— Лисандра, ты сейчас говоришь как человек, который никогда не сталкивался с почтовой системой. Это не я беру чужое, это чужое приносят мне.

Она гордо вскидывает голову, звеня большими серебряными серьгами в ушах.

Уголки моих губ предательски ползут вверх. Неола замечает это и довольно улыбается.

— Вот. Уже лучше. А то сидишь, как будто тебя на похороны пригласили.

— Только если африканские, — я обвожу взглядом её яркую кухню.

Она внезапно всплескивает руками и ерзает на месте.

— Рассказать тебе о моём путешествии в Гану?

Её глаза наполняются детским энтузиазмом, а я невольно киваю.

— Я тогда собиралась пробыть там неделю, но сложилось иначе.

Я подпираю рукой щеку, готовясь к рассказу.

— Всё из-за мужчины.

— Мужчины?

У меня машинально дёргается глаз, пока Неола мечтательно откидывается на спинку стула.

— Высокий, спокойный, невероятно терпеливый. Работал неподалёку от того места, где я остановилась. В первый день мы просто разговаривали. Во второй он показал мне рынок. На третий я уже знала, где покупать лучшие манго, кому нельзя доверять на рынке, и почему местные женщины смотрели на меня так, будто я сошла с луны.

— Почему?

— Да ты посмотри на меня, — она проводит руками по талии. — Я идеальна сейчас, а двадцать пять лет назад так вообще была ягодкой.

Я отправляю в рот очередное печенье, пряча улыбку.

— Он научил меня есть руками, представляешь? А я-то англичанка, и такое мне всегда казалось чем-то мерзким. Но как только попробовала, остановиться уже не смогла. Очень раскрепощает! — Она смеётся. — Я даже выучила несколько слов на местном языке.

— И всё это ради него?

— Вовсе нет. Ради себя.

Она на секунду становится серьёзнее.

— Мне всегда были интересны другие страны. И где бы я ни останавливалась, я пыталась проникнуться местной культурой и колоритом.

Неола берёт печенье и откусывает кусочек.

— Поэтому я осталась у него. Мы прожили вместе почти два месяца. Он познакомил меня со своей семьёй. Его сёстры научили меня готовить несколько блюд.

— Ну тогда вы обязаны мне что-нибудь приготовить, — улыбаюсь я.

Она смеётся, перебирая браслеты на запястье.

— Знаешь, я даже начала привыкать к нему.

На несколько секунд Неола замолкает. В её голосе появляется что-то непривычно мягкое.

— Он хотел, чтобы я осталась.

Поверх чашки я встречаюсь с ней взглядом.

— А вы?

— А я хотела дальше.

Она пожимает плечами, будто ответ очевиден.

— Когда я была молода, мир казался мне безграничным, а запирать себя в клетке я не хотела.

Неола поднимает чашку и довольно щурится.

— В этом смысл путешествий, Лисан. Ты никогда не знаешь, что привезёшь домой. Это могут быть украденные маракасы или чужое сердце. На этом и пишется твоя история. Я очень надеюсь, что ты сможешь выйти из дома и начать создавать свою.

Она ласково улыбается и накрывает мои руки своими.

Мне становится совсем неловко, и я убираю руки под стол, а потом и вовсе встаю, чтобы поставить на зарядку планшет и повербанк.

Я закрылась в своём доме, сбегая от людей. Но в конечном счёте кто-то постучал в мою дверь.

— Неола, я могу ещё на час остаться у вас? Мне нужно поработать, — кусая губу, спрашиваю я.

Старушка озадаченно на меня смотрит, но потом легко улыбается.

— Конечно. Мне как раз нужно пойти полить цветы и накормить котят.

Она делает акцент на последнем слове, напоминая о котенке, но я специально не реагирую. Не хочу волноваться ещё и о невинной душе, и к тому же есть он будет так же редко, как и я.

Как только Неола уходит, я сажусь за ноутбук, открываю сайт с подработками и захожу в личный кабинет.

В уведомлениях всего одно сообщение. Я открываю его и едва не падаю со стула.

Кто-то заказал у меня рисунок за сто тридцать фунтов.

Я перечитываю сообщение ещё раз, чтобы убедиться, что не ошиблась.

Это невероятная удача. На моё портфолио почти никто не откликается, а если заказ всё-таки появляется, за рисунок обычно предлагают не больше пятидесяти фунтов.

Не раздумывая, я принимаю заказ.

Беру графический планшет и устраиваюсь на широком подоконнике, заваленном подушками. Здесь достаточно света и, главное, никто не будет мне мешать.

Через несколько минут рядом появляется белый кот. Он сворачивается на подоконнике, но продолжает внимательно следить за каждым моим движением.

Я открываю программу и приступаю к работе. Время растворяется где-то между линиями и тенями.

Я рисую то, что попросил заказчик: тёмный переулок, почти полностью погружённый во мрак. Из густых теней вытягиваются длинные когтеобразные руки, будто кто-то пытается выбраться из самой темноты.

Чем дольше я работаю, тем глубже погружаюсь в рисунок. И совершенно не замечаю, как за окном постепенно темнеет.

Закончив, отправляю заказчику и мгновенно получаю оплату. Он оставляет мне шестьдесят фунтов чаевых. На душе теплеет.

Теперь я смогу оплатить счета и купить еды.

Зевая, я потягиваюсь и спрыгиваю с подоконника. И сразу же натыкаюсь на Неолу.

— Боги, вы давно здесь?

— Уже пару часов. Ты так увлеклась работой.

— Спасибо за гостеприимство.

Не зная, что ещё сказать, я собираю всю технику и направляюсь к выходу. Но Неола окликает меня.

— И помни, милая: только ты творишь свою судьбу.

Её слова вызывают неприятные мурашки по коже, потому что это неправда. Если маньяк меня поймает, то от меня уже ничего не будет зависеть.

Она закрывает за мной дверь и удаляется вглубь квартиры, под звуки музыки.

Выйдя на лестничную площадку, я не сразу понимаю, что возле моей двери кто-то стоит. Как только я его вижу, начинаю отступать обратно в квартиру Неолы.

— Мисс Форд?

Он поворачивается ко мне лицом, а я падаю, роняя всё из рук.

— Мисс Форд! — Он подбегает ко мне, пока я пячусь назад и ударяюсь спиной о дверь.

Пожалуйста, Неола, открой дверь.

Это не по-настоящему.

Так не бывает.

Почему я вижу его лицо целиком?

— Вы в порядке?

До меня доносится его глубокий, обволакивающий голос, но я не сразу понимаю смысл вопроса.

Я не в силах оторваться от его лица.

У него высокие, чётко очерченные скулы, придающие лицу почти болезненную угловатость. Светлая кожа кажется невероятно бледной, без единого изъяна.

Но больше всего меня пугают его серые, почти прозрачные глаза. Присмотревшись, я вижу вокруг его зрачков тонкое золотисто-янтарное кольцо. Я никогда не видела ничего подобного.

Над ними прямые светлые брови, слегка нахмуренные сейчас от беспокойства.

Волосы растрёпаны, золотисто-русые, падают на лоб отдельными прядями. Некоторые из них почти касаются его глаз. Они выглядят так, будто он провёл по ним рукой всего несколько минут назад и даже не попытался привести себя в порядок.

Его губы…

Я почему-то задерживаю на них взгляд дольше, чем должна. Полные, бледно-розовые, с чётким изгибом верхней губы. Сейчас они слегка приоткрыты, будто он собирается что-то сказать, но не понимает, почему я молчу.

Он выглядит слишком… настоящим.

Я различаю каждую тень под его скулами, каждую светлую прядь на лбу, каждую линию вокруг глаз.

— Мисс Форд?

Я вздрагиваю.

Он делает шаг ко мне, и я сильнее вжимаюсь в дверь.

— Не подходите. — Собственный голос звучит чужим.

Его брови сходятся ещё сильнее.

— Хорошо. Я не подойду. Вы ударились?

— Кто вы? — хриплю я.

— Курьер.

— Что?

Мне не послышалось? Курьер? В каком мире курьеры выглядят как ангелы смерти?

Он указывает на свою красную курьерскую куртку и пакет с едой.

— Это ваш заказ, мисс Форд. — В его глазах пляшут смешинки.

— Вы смеётесь надо мной?

Я собираюсь встать самостоятельно, но он легко поднимает меня за руку.

— Да что вы делаете?! — кричу я, инстинктивно отходя от него.

Мне мгновенно становится неловко от своей вспышки гнева. Он не сделал ничего плохого, так почему я…

— Мне показалось, что вы нуждаетесь в помощи.

Он прикусывает щёку изнутри, изо всех сил сдерживая смех.

Схватив свою технику с пола, я прохожу мимо него и открываю свою дверь, делая вид, что не замечаю его.

— Вы заберете заказ?

Его голос звучит прямо над моим ухом. Я резко поворачиваю голову и бьюсь головой о его плечо.

— Боги. — Он всё-таки посмеивается себе под нос и открывает мне дверь.

Сгорая от стыда, я влетаю в квартиру и кладу вещи на стол.

Меня бросает в жар. Щёки горят, сердце колотится после короткого забега, которого я даже не совершала. Я злюсь на него за эту реакцию, но на себя ещё сильнее.

Я даже не успеваю понять, почему поправляю волосы, прежде чем слышу стук в дверь.

Он всё ещё здесь?

Разумеется, всё ещё здесь.

Сама не понимая зачем, я открываю дверь, всё ещё перебирая пальцами волосы.

— Оставьте меня в покое.

Мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо. При моих ста шестидесяти пяти сантиметрах роста я привыкла смотреть снизу вверх. Но рядом с ним я ощущаю себя совсем никчемной.

На вид в нём все сто девяносто сантиметров. Широкие плечи натягивают ткань красной курьерской куртки.

Не смутившись от моего отказа, он протягивает мне пакет.

— Я ничего не заказывала.

Скрестив руки на груди, я хмурюсь, не сводя с него глаз. Словно ожидая такого ответа, он показывает мне в телефоне приложение, где оформлен заказ на моё имя и на мой адрес.

Я уже открываю рот, чтобы поспорить, но он меня опережает.

— Заказ оплачен. Это еда, а не отрава, — он приподнимает бровь.

У меня складывается впечатление, что он бросает мне вызов.

— И что там? — я продолжаю испытующе на него смотреть.

— Лазанья, чесночный хлеб и чизкейк.

Краем глаза я замечаю Неолу, вышедшую из квартиры. Она стоит в дверях, уперев руки в бока, и с нескрываемым интересом наблюдает за нами.

Словно очнувшись от бредового сна, я хватаю пакет и захожу в квартиру, но этот чёртов парень просовывает ногу в дверной проём.

— Вы не хотите извиниться?

Его слова ощущаются как пощечина. Сначала я чувствую иррациональную вину, но через секунду всё внутри леденеет.

— Что, простите?

— Поймите меня правильно, я лишь курьер, принесший вам еду, а вы на меня кричите.

Он чуть изгибает губы, и на щеке появляется ямочка. Я задерживаю на ней взгляд, а затем перевожу его на губы парня. Он замечает это, и улыбка расползается по его лицу.

Удивительная улыбка.

За его спиной раздаётся кашель, возвращая меня к действительности.

— Я зайду к тебе позже, Лисан, — говорит Неола и с самым невинным видом закрывает за собой дверь.

— Я не собираюсь извиняться. Вы меня напугали, — лепечу я, застигнутая врасплох.

— Прошу прощения за это. Но давайте найдём компромисс.

— Зачем? Просто уходите.

Он проводит языком по нижней губе и облокачивается рукой о дверной косяк. От него пахнет кедром и чем-то свежим, яблочным.

— Почему так грубо? Я лишь хотел попросить ваш номер.

У меня, кажется, вместе с сердцем отказывает и разум.

— Для каких целей?

— Личных.

Его зрачки чуть расширяются, пока он снова достаёт телефон.

— Я могу узнать ваш номер, Лисандра?

У меня кружится голова от того, как он произносит моё имя. Медленно, лениво, растягивая каждый звук. Я совершенно не понимаю, что происходит и зачем вообще диктую ему свой номер. Он быстро записывает и убирает телефон в карман.

— Благодарю. Я обязательно тебе напишу.

Он разворачивается и уходит так спокойно, будто только что не перевернул мне весь мир.

Я остаюсь на пороге, провожая его взглядом. Пульс гулко отдаётся в ушах. Наконец оцепенение спадает, уступая место раздражению.

— Эй! Ты не сказал своего имени!

Он останавливается на лестнице, но не оборачивается.

— Орфей, — говорит он после короткой паузы, будто на мгновение засомневался, стоит ли вообще отвечать.

— Что за странное имя для курьера, — бормочу я.

Но он слышит.

Его низкий смех разносится по лестничной клетке. Я остаюсь стоять в дверях, глядя на его спину, пока звук шагов постепенно не стихает.

Какое всё-таки странное имя. Имя, которое обещает спасение. В мифологии Орфей спустился в Аид за своей любовью и получил возможность вывести её из царства мёртвых. Единственным условием было не оглядываться, но он это сделал.

Перевожу взгляд на окно в подъезде. Там сгущается темнота и льёт дождь.

— Здесь всегда царит тьма.

Проигрыш

Откусив кусок курицы, я пристально смотрю на подаренные холсты. Руки чешутся от желания творить, но я упорно отказываю себе в этом.

Вчера был невероятно странный день. Работа, деньги, лицо…

Орфей.

Что это вообще было? У меня болит голова, когда я начинаю думать о нём. Почему я так странно реагировала на него?

Как только я его увидела, непостижимый ужас сковал внутренности.

Мысли метались между двумя версиями: это тот самый преследователь или этот мужчина просто вызывает во мне противоречивые чувства?

Его лицо стало спусковым крючком. Всё утро я пыталась разобраться в собственных реакциях, но в конце концов сдалась.

Вместо этого заказала себе кучу фастфуда, съела принесённый Орфеем чизкейк. Теперь у меня болит живот от переедания.

Я наконец оплатила все счета и теперь могу любоваться светом лампочки и принимать душ в горячей воде.

Кстати, об этом: денег хватило на всякие вещички, теперь у меня снова есть нормальный шампунь, и мои волосы стали более-менее мягкими.

Кто бы что ни говорил, отсутствие денег — огромная проблема, если не хочешь впасть в уныние.

Вопрос с преследователем всё ещё открыт. В моей голове уже сложился его образ — по запискам и подаркам. И Орфей в него совершенно не вписывается. Он слишком… наглый. Ведёт себя как необразованный мальчишка и смеётся так, будто весь мир принадлежит ему.

Стоит мне вспомнить его улыбку, как я скриплю зубами и чувствую, как учащается пульс.

Отложив косточку от курицы, беру сигарету и начинаю расхаживать по кухне.

Орфей напугал меня по трём причинам. Во-первых, у него чёткое лицо. Во-вторых, он мужчина, а мужчинам я не доверяю. И, наконец, он невыносимый.

Если раньше я считала Неолу дерзкой, то теперь передумала. У неё есть границы, за которые не стоит заходить, по крайней мере со мной. Но этот человек…

После того как он ушёл, я сразу подумала, что вылечилась. Раз я увидела каждую черту его лица, значит во мне что-то изменилось.

Я сдёрнула простыню с зеркала и поспешно отвернулась. Ничего не изменилось, меня всё так же нет. Всё те же обрывки контуров лица.

Сколько бы я ни всматривалась, ничего не меняется. Меня тошнит от собственного бессилия, от мозга, который не способен справиться даже с такой простой задачей.

В какой-то момент жизни я исчезла. А вместе со мной исчезли и лица всех, кто меня окружал.

Пока не появился он.

Поцарапав руку ногтями, шиплю на себя и сажусь в кресло.

Вчера я была настолько шокирована происходящим, что перестала думать логически. Я сглупила, дав ему свой номер. Ведь непонятно, что из себя представляет этот человек. Он может быть извращенцем или наркоманом.

— Надеюсь, он мне не напишет, — бурчу я.

Я спорю сама с собой. Хочу, чтобы он написал. Хочу узнать его, спросить, знакомы ли мы. И в то же время мне страшно. Так страшно, как никогда прежде. В глубине души я понимаю, что если впущу его в свою жизнь, всё изменится.

Слова Неолы снова всплывают в памяти:

И помни, милая, что только ты творишь свою судьбу.

Звук уведомления разрывает цепочку мыслей. Потушив сигарету, беру телефон с пола. Неизвестный номер присылает сообщение: «Вчера ты выглядела так, будто хотела остановить меня, когда я уходил. Я решил дать тебе второй шанс».

От его высокомерия у меня едва не отвисает челюсть. Я тут же добавляю номер в контакты и подписываю его: «Идиот».

Лисандра: Вообще-то это ты попросил мой номер.

Идиот: Семантика. Как насчёт пари?

Я закуриваю новую сигарету и открываю его профиль.

Ни одной публикации, хотя аккаунт создан два года назад. Подозрительно для такого человека, как он. На аватарке — кружка кофе у окна.

Лисандра: Мне ничего от тебя не нужно.

Идиот: Соглашайся, пари будет честным.

Я мечусь по кухне, заламывая пальцы. Запускаю руки в волосы, смахиваю всё со стола и наконец усаживаюсь, поджав под себя ноги.

Лисандра: Что тебе нужно?

Идиот: Ты всегда такая жёсткая или только со мной? Мне это льстит. Условие пари очень простое: если ты не напишешь мне первая до конца недели, я отвяжусь от тебя. Но если напишешь…

Я замираю над телефоном. Что он может предложить? Воображение подкидывает самые ужасные варианты.

Лисандра: Как самоуверенно. Позволь узнать, что будет, если я всё же напишу?

Он молчит уже несколько минут. Любопытство гложет меня всё сильнее.

Идиот: Ты будешь должна мне свидание.

Несколько раз мне приходится перечитать сообщение, чтобы понять суть.

Свидание…

Непривычное слово.

Я не собираюсь ему писать. Я его не знаю, и он почему-то заставляет меня теряться. К тому же одна мысль о выходе на улицу вызывает стресс.

Лисандра: Я не напишу тебе, так и знай.

Идиот: Я всё равно буду ждать.

Чувствуя себя слишком глупо, я бросаю телефон на подоконник и встаю.

Это с ним что-то не так или со мной?

Кусая ноготь, беру чашку с остывшим кофе и иду в спальню.

На полу валяются книги вперемешку с одеждой и прочим хламом. Зачем я вообще их покупала, если не читаю?

Опустившись на пол с чашкой кофе, я беру первую попавшуюся книгу. И тут вспоминаю: меня подкупали загадочные, красивые обложки. Тогда мне казалось, что, сбегая в другую реальность, я смогу убежать от себя. Но уже через пару страниц внимание рассеивалось, и я не могла вспомнить, о чём только что читала.

Может быть, сейчас что-то изменилось? Мне хочется сбежать, чтобы золотистые волосы не мелькали перед глазами.

Открываю книгу и первый же абзац вызывает сонливость. Второй уже неприязнь. Я громко захлопываю книгу и откидываю её в кучу вещей.

Какие глупости в ней написаны. Какого чёрта мокрый дождь? Кто такое будет читать всерьёз?

Наверное, я просто не умею читать.

Закрываю глаза, прислушиваясь к шумному городу за окном. Постепенно звуки машин, голоса людей и гудки растворяются, уступая место тишине.

На мне белое платье с разрезами на рукавах, ткань легко колышется от ветра, а волосы красиво лежат на спине. Под ногами мягкая зелёная трава, усеянная маленькими белыми цветами. Вокруг меня простирается бесконечный луг, окружённый древними деревьями с толстыми стволами и огромными кронами. Щебечут птицы, а откуда-то издалека доносится нежная мелодия виолончели.

Я медленно вдыхаю запах травы и влажной земли. Здесь нет ни людей, ни машин, ни чужих голосов. Лишь ветер касается моего лица, а солнечные лучи пробиваются сквозь листву. Мне так спокойно, что я почти забываю о другом мире.

Но вдруг из-за одного из деревьев выходит знакомый мужчина. Он медленно направляется ко мне, и я встречаюсь с его глазами — мистически сияющими, золотыми, словно в них отражается весь свет этого места.

Орфей.

Музыка стихает, птицы умолкают. Мир вокруг застывает. Мужчина продолжает приближаться, и я резко распахиваю глаза.

Я прикрываю лицо ладонями и тяжело выдыхаю. Даже здесь… Даже в собственном воображении появляется он.

Запрокидываю голову и прошу Вселенную дать мне знак. В ответ телефон разрывается звонком.

Я растерянно верчусь, пытаясь понять, откуда доносится звук.

Подоконник. Точно. Подбегаю и торопливо отвечаю, даже не взглянув на экран.

— Надо же. Ты всё-таки ответила.

Голос Ирмы одним ударом вытаскивает меня из собственного воображения.

А чего я ожидала? Что позвонит он? Зачем мне вообще этого хотеть?

— Что-то случилось? — безэмоционально спрашиваю я.

— Если бы что-то и случилось, ты была бы моим последним контактом.

После короткой паузы её голос становится почти нежным:

— Неужели я не могу позвонить своей сестре? Какого отвратительного мнения ты обо мне, Лис.

Ненавижу, когда меня называют Лис. Это звучит так, будто моё имя совершенно не имеет значения и его можно урезать.

Я молчу, подтверждая тем самым, что мнение о ней у меня действительно отвратительное. Пусть уже заканчивает. Наверняка позвонила позлорадствовать.

— Ты как всегда общительна, — саркастично говорит она. — Я хотела пригласить тебя сегодня вечером в галерею. Ровно в семь вечера.

Опешив, я перебираю пальцами, не зная, как реагировать.

— Зачем?

— Почему у тебя столько вопросов? — ворчит она. — Тебе это пойдёт на пользу. Когда ты вообще в последний раз выбиралась в люди?

В её голосе нет ни лицемерия, ни намёка на ложь, но я знаю, что это не так. Она искусный манипулятор и не удивлюсь, если по ночам она превращается в змею и ест детей.

— Я занята сегодня.

Я щёлкаю зажигалкой, наблюдая за пламенем.

Она коротко фыркает, но не сдаётся. Интересно, что ей на самом деле надо?

— Видимо, ты не хочешь по-хорошему. Скажу прямолинейнее: у тебя нет выбора. Если я сказала, что ты придёшь, значит, ты придёшь.

Я стискиваю зубы, изо всех сил удерживая себя от ответа. Зуд под кожей становится невыносимым. Я впиваюсь ногтями в икру, расцарапывая её до крови.

— Не забывай, Лис, что отец оставил тебе два варианта развития твоей жалкой жизни. Знаешь, почему он до сих пор тебе не позвонил?

Она замолкает, наслаждаясь паузой, а я сжимаю телефон так сильно, что начинают болеть пальцы.

— Я останавливала его, жалея свою маленькую неловкую сестру, а теперь с тебя должок. И знай — у отца не бесконечное терпение, и скоро он потребует ответа. — Она усмехается.

Сестра сбрасывает звонок и тут же отправляет мне сообщение.

Ирма: Безмятежная галерея, в 19:00. Будет арт-выставка, поэтому оденься ярко. Повторюсь — у тебя нет выбора.

Я надавливаю пальцами на веки, пока перед глазами не вспыхивают белые пятна.

Как я могла забыть об отцовских требованиях? Какая же я идиотка.

Закуриваю очередную сигарету, морщась от переполненной пепельницы. Когда курение успело стать привычкой?

На часах два часа дня. Нужно найти подходящую одежду и успеть добраться до галереи.

Все силы разом покидают моё тело, а разум кричит оставить эту затею. Но как я могу проигнорировать это? Если не пойду, то отец разозлится. А его гнев страшнее любого преследователя.

Преследователь.

Вскочив на ноги, я закрываю штору и поспешно тушу сигарету.

У меня скоро расплавятся мозги.

Выскочив из квартиры, стучусь к Неоле. Она открывает через минуту.

— О! Я как раз думала о тебе! — Она воодушевлённо машет руками. — Так много страсти! Чувствуешь?

Я непонимающе моргаю, пытаясь уловить, о чём она говорит.

— Мне нужна помощь с платьем.

На лице Неолы медленно расплывается улыбка.

— Отлично! Заходи-заходи.

Она бесцеремонно втягивает меня в квартиру, и я едва не падаю, спотыкаясь о Марселя.

— Как насчёт красного? А может, сиреневого?

Неола чуть ли не вприпрыжку направляется в спальню, но на полпути оборачивается.

— Может, сразу белое?

Она смотрит на меня с таким видом, будто уже всё поняла.

Кажется, ещё немного и мои брови действительно окажутся на затылке.

— Моя сестра позвала меня на выставку картин, и мне нужно коктейльное платье, — роботизированно говорю я.

Улыбка соседки тает на глазах.

— То есть не парень позвал тебя на свидание? — Разочарование в её голосе кажется осязаемым.

— Нет, конечно, — категорично заявляю я.

Она указывает на кровать, и я сажусь на лиловый плед, рассматривая искусный гобелен с греческими богами на стене.

Через пару секунд Неола достаёт из шкафа платье и протягивает мне. От прежнего энтузиазма не остаётся и следа.

Оно короткое, облегающее, насыщенного кобальтово-синего цвета.

Я морщусь и с мольбой в глазах поворачиваюсь к Неоле.

— Что такое, милая? Оно единственное осталось со времён моей весёлой жизни. Выглядит поразительно, ты только посмотри на этот воротник-чокер, собранный в розу. Тебе как раз это платье отлично подойдёт! — Она указывает на мой шрам. — Сейчас затянем ремешком на поясе, и будет как влитое.

В жизни бы не представила себя в чём-то подобном. Оно слишком вульгарное и открытое.

Неола оставила меня один на один с ним. Я медленно раздеваюсь под наблюдением рыжего кота и надеваю этот синий кошмар.

Платье висит на мне мешком, а тканевая роза выглядит так, будто её похоронили неделю назад. Я уже тянусь к застёжке, собираясь снять его, но Неола влетает в комнату.

— Нет! Мы сейчас всё исправим.

Она достаёт тонкий чёрный ремень, оборачивает его вокруг моей талии и затягивает до самого конца. Поправляет идиотскую розу и распускает мои волосы.

— Это вообще нормально, что мои волосы длиннее платья? — с сомнением спрашиваю я.

Она вздыхает и одёргивает подол.

— Не преувеличивай, они на одном уровне, — усмехается Неола. — Ты чудесно выглядишь, Лисан. Посмотри в зеркало.

Она указывает мне за спину, но я остаюсь неподвижной.

Слушаю ещё пару минут наставлений о том, как стоит сидеть и стоять в нём, и сбегаю в свою нору.

Перекусив и сходив в душ, я начинаю собираться и снова надеваю на себя этот лоскут ткани. Волосы оставляю распущенными.

— Зачем я это делаю? — потрясённо спрашиваю я.

Ответов на этот вопрос слишком много. Но в первую очередь — ради одобрения отца. И, может быть, я хочу доказать себе, что могу вписаться в рамки нормальности.

Я не знаю, зачем Ирма позвала меня на выставку, но подозреваю, что только затем, чтобы опозорить. Но… она же сказала, что пыталась защитить меня перед отцом. Так, может, в ней есть не только зло? Я всю жизнь задавалась этим вопросом и, похоже, именно сегодня узнаю правду.

Перед выходом натягиваю пальто, надеваю кепку и солнцезащитные очки. Так я хотя бы немного скроюсь от чужих взглядов.

На улице снова дождь. Достав из рюкзака зонт, направляюсь к метро.

Главное — не поднимать голову и идти быстро. Не привлекать внимания.

Я тень.

В вагоне забиваюсь в угол и прячу лицо в ладонях. Чтобы отвлечься, начинаю считать секунды до остановки. Насчитываю около тысячи шестисот двадцати.

Выхожу на нужной обстановке, раскрывая зонт. Дождь усилился, капли дробно стучат по зонту, а под ногами блестит мокрый асфальт. Я торопливо шагаю вдоль зданий, по-прежнему не поднимая головы.

По навигатору до галереи около десяти минут пешком, поэтому ускоряюсь: на часах уже 18:50.

У следующего перекрёстка я наконец поднимаю глаза на вывески.

БЕЗМЯТЕЖНАЯ ГАЛЕРЕЯ.

Название выведено тонкими металлическими буквами на фасаде светлого здания. Даже под серым небом оно выглядит так, будто здесь никогда не бывает ничего некрасивого.

Я убираю зонт, очки и кепку в рюкзак.

Перед входом толпятся люди: женщины в длинных чёрных платьях, мужчины в костюмах, кто-то в кожаной куртке. Даже те, кто одет проще, словно заранее договорились придерживаться одного цвета.

Опускаю взгляд на своё синее платье, надеясь, что ошиблась.

Внутри я тут же одёргиваю подол, пытаясь прибавить ему хотя бы несколько сантиметров.

На стенах висят совсем не те картины, которых я ожидала.

Тёмные леса, освещённые луной. Женщина с закрытыми глазами, лежащая среди белых цветов. Чёрные птицы, взлетающие над старым кладбищем. Церковь с разбитыми витражами.

Чем дольше я оглядываюсь, тем отчётливее чувствую чужие взгляды на коже.

Они осуждают меня. Ненавидят.

Я разворачиваюсь к двери, чтобы убежать, но словно из ниоткуда появляется Ирма.

На ней чёрное платье в пол, плотно облегающее фигуру. Тонкие бретели, от которых по рукам спадают длинные нити чёрной и серебристой бахромы, покачивающиеся при каждом движении.

Она меня обманула.

— Как неуместно ты выглядишь, — произносит она с ослепительной улыбкой.

Я моргаю, не понимая, чего она добивается.

— В чём смысл, Ирма?

— Смысл в том, что я не желаю твоего возвращения в семью. Ты мне мешаешь.

Она берёт меня под руку и ведёт вдоль стены, указывая на картины рукой.

Я пытаюсь сложить пазл из её слов, отчаянно вглядываясь в лицо. Мне нужно увидеть предательство — убедиться, что не ошибаюсь.

— Понимаешь ли, Лис, ты всегда была слишком слабой. Для таких, как ты, нет места в моём мире. — Её голос становится театрально печальным.

Я не заметила, как она привела меня в компанию каких-то людей.

— Дорогие мои, позвольте представить вам мою сестру. Это Лис.

Даже сейчас она обрезает моё имя. У меня начинает закладывать уши и покалывать пальцы.

— Ирма, ты уверена, что это твоя сестра? — Мужчина долго рассматривает мои оголённые ноги. — Я слышал, что она живёт где-то за границей.

Я съёживаюсь, когда Ирма проводит рукой по моей голове. Сначала медленно, а потом сильнее, вырывая волосы и оставляя их на пальцах.

— У моей сестры психическое расстройство. — Она тяжело вздыхает. — Временами она путает всё на свете. Лис подумала, что идёт в ночной клуб и…

Она продолжает клеветать, и каждое слово оставляет новую трещину. Пол под ногами ходит ходуном, люди вокруг расплываются и исчезают из поля зрения.

Остаётся только грохот собственного сердца и понимание: она всё рассказала.

Я больше не могу стоять. Воздуха не хватает, и я судорожно хватаю его ртом.

Она рассказала всем, что я больна. Родители всю жизнь скрывали мой диагноз, запрещая мне общаться с людьми, лишь бы никто не узнал правду. А Ирма… Она только что распахнула окно и крикнула на весь мир, что я сломана.

И для неё это всего лишь забава.

В светском обществе обо мне почти не сплетничали: Элизабет умело переводила разговор на другую тему. Она рассказывала всем, что я учусь за границей.

Меня почти никто не видел. Я передвигалась по дому тенью, и всех устраивало считать меня просто застенчивой девочкой.

Молчи, терпи, прячься — это было моим девизом и остаётся им по сей день.

Кто-то берёт меня за руки и поднимает с пола. Когда я успела упасть?

Чужие рты открываются и закрываются. До меня не доходит ни слова. Всё моё внимание приковано к Ирме.

— Осторожнее, она бывает дикой, — равнодушно говорит она кому-то.

Я чуть склоняю голову, всматриваясь в её лицо. Ищу хоть что-нибудь — сомнение, стыд, тень сожаления.

За что…

За что?

ЗА ЧТО?

Она берёт меня за руку, надевает на меня мой рюкзак. Мы оказываемся возле двери.

— Ты великолепно справилась. Именно так, как я и ожидала.

Она хлопает меня по щеке тыльной стороной ладони и уходит.

Я проваливаюсь в бездну. Всё, что ещё держалось внутри, рассыпается на части.

Рукавом вытираю мокрые щёки, распахиваю дверь и бросаюсь бежать.

Дождь обрушивается на меня стеной. Одежда мгновенно промокает, мокрые волосы липнут к лицу, вода стекает по шее под платье. Я ничего не чувствую.

Мне хочется оказаться там, где меня никто не знает. Где никто не станет смотреть на меня с жалостью. Мне нужна чья-то уверенность. Чьё-то спокойствие, за которое можно ухватиться, когда собственный мир рушится.

Я останавливаюсь под ливнем, согнувшись пополам, и пытаюсь отдышаться.

Обычно после такого я причиняю себе боль. Выковыриваю изнутри этот яд, пока вместе с кровью наружу не выйдет хотя бы часть того, что я чувствую. Но сейчас я не хочу этого.

Закрываю глаза. Передо мной вспыхивают серо-янтарные глаза, а в памяти возникает запах свежих яблок.

И вдруг я понимаю: хочу услышать его самоуверенный голос. Хочу, чтобы он снова сказал какую-нибудь глупость, заставив меня закатить глаза и хотя бы на мгновение забыть обо всём.

Я достаю телефон и пишу ему:

Я проиграла.

Внутри

Жёлтый свет фонарей мягко ложится на бетонные чаши, выхватывая из темноты их округлые края. Между высокими колоннами мелькают тени, а стены почти полностью скрыты под слоями граффити. На бетоне отпечатаны тёмные полосы от колёс, у бордюров валяются пустые банки и смятые бутылки.

В итоге, спасаясь бегством из галереи, я оказалась в скейт-парке.

Во мне ничего не осталось. Мне плевать на чужие взгляды и сплетни. Даже собственное тело кажется чем-то второстепенным.

Может, дело в том, что я почти допила бутылку вина? А может, я просто выгорела и скоро исчезну.

Всё стало до смешного неважным. Я больше не вижу смысла ни думать, ни на что-то надеяться. Всё разрушилось давным-давно. Просто я не хотела этого замечать.

Скоро наступит рассвет, а вместе с ним — новый день.

Открываю рюкзак, чтобы достать сигарету, и замечаю очки и кепку, забытые на самом дне. Из горла вырывается сухой смешок, который быстро перерастает в истерический хохот. Я уже не могу остановиться.

Где-то внизу коротко и резко щёлкают колёса по бетону. Парень в тёмной толстовке вылетает из чаши и приземляется рядом со мной.

— Дашь сигарету?

Я закрываю рот ладонью, чтобы унять бесконтрольный смех, и киваю. Бросаю ему пачку и зажигалку, пряча лицо в ладони.

С каждым днем все хуже. Я уже ничего не могу контролировать.

Касание к моему плечу заставляет вздрогнуть. Я резко поднимаю голову и вижу, как он сел рядом со мной, задев плечом. Недолго думая, отодвигаюсь.

— Тебя тоже родаки выгнали из дома? — хмыкает он.

И только сейчас я понимаю, что передо мной подросток лет шестнадцати. Хочу прочитать ему нотацию, но не нахожу слов.

Как будто я сама могу научить его чему-то хорошему.

— Можно и так сказать, — выдыхаю я.

— Меня батя выгнал пару часов назад за то, что я сломал его машину. Сказал, если появлюсь на пороге, оторвёт мне башку, — парень коротко смеётся. — А тебя за что?

— За то, что я ничтожество, — отвечаю я, делая затяжку и поднимая голову к небу.

— Ого, самокритично. Я тоже так о себе думаю, когда не получается сделать лазер флип, — говорит он мрачно. — Даже ногу ломал, и всё равно не получается.

Мы молча сидим, вокруг нас витает сигаретный дым. Небо постепенно светлеет, теряя ночную черноту и превращается в серую пелену.

— Я специально сломал машину, — неожиданно говорит он.

Я поворачиваю к нему голову, видя только опущенные уголки губ.

— Зачем?

— У отца беременная любовница. Мама знает об этом и никак не реагирует. Скоро он уйдет, но мне хочется, чтобы он остался еще ненадолго, — его голос срывается на последних словах, становясь почти мальчишеским.

Мне становится тяжело на душе. Его отец — зло. Те, кто изменяют и предают, ничем не лучше убийц. Почему люди так легко обесценивают чужую боль? Почему для них она становится настоящей только тогда, когда оставляет след на теле? Почему внутреннюю боль нужно сначала превратить в физическую, чтобы на неё наконец обратили внимание?

Физическая боль ничто по сравнению с тем, что внутри.

— Никто не хочет брать ответственность за свои поступки, потому что так проще. Твой отец ужасен, и я советую тебе отпустить его.

Слова слетают с языка удивительно легко — будто я сама давно научилась следовать этому совету. Конечно, это неправда. Но, может быть, если он услышит эти слова от меня, то хотя бы задумается.

Я вижу, как он смотрит на меня краем глаза и поспешно отворачивается.

— Твои родители идиоты, если не принимают тебя. Знай, что ты классная.

От его слов в груди становится тепло. Но чувство быстро тает, когда он убегает со своим скейтом.

На площадке стало появляться все больше скейтеров. Я дала себе еще пару минут покоя перед тем, как включить телефон.

Сделав последний глоток из бутылки, бросаю ее в урну и встаю.

Девять пропущенных вызовов от мамы. Орфей прочитал мое сообщение и не ответил. Не знаю, что и думать по этому поводу. Наверное, занят.

Пожав плечами, набираю Элизабет. Она отвечает через два гудка.

— Лисандра, объясни мне, что произошло! — взволнованно кричит мама.

— То, что рано или поздно должно было произойти.

Я бреду вдоль колонн, лениво пиная камешек.

— Я в ужасе! Как ты могла? Ты всё испортила. Я столько сил потратила на то, чтобы скрыть тебя. Столько лет впустую! Что теперь подумают люди? Мне уже начали звонить и спрашивать: «А правда ли, что ваша дочь психически неуравновешенная?»

Она злится так, будто это я сама вышла к людям и объявила себя психопаткой. Спорить не стану. В этом нет никакого смысла.

— Господи, Лисандра, я умоляла твоего отца смягчиться, дать тебе время. А ты просто плюнула мне в лицо! Виктор зол как чёрт. — Она переводит дыхание и понижает голос. — Ну кто тебя просил идти на выставку и рассказывать всем о своей болезни? Я не понимаю! Ты так сильно не хочешь возвращаться в семью? Ладно! Но теперь не получится отсиживаться в своей конуре. Пора принимать взрослые решения. Ты уже не маленькая девочка, которую я смогу защитить.

Я тихо усмехаюсь, наконец складывая кусочки головоломки. Ирма привела меня в круг своих близких друзей, чтобы те распространили лживые слухи. Она прекрасно знает, что моё диссоциативное расстройство идентичности не делает меня опасной для общества, но всё равно солгала. Рассказала всем, что я представляю угрозу. И всё ради того, чтобы отец отправил меня на другой конец мира и инсценировал мою смерть.

— Забавно вышло, — говорю я вслух, наблюдая за голубями на проводах.

— Забавно?! — бушует она, — Да что здесь может быть забавного? Как только ты вернешься в семью, я за тебя возьмусь по полной. Мне уже надоело твое безразличие.

— Вернусь? — Это слово врезалось мне в мозг.

Мама молчит с минуту, явно обдумывая что-то и наконец говорит своим деловитым тоном:

— Конечно, вернёшься. Это единственный вариант, потому что я не позволю отсылать своего ребенка непонятно куда и воображать из себя скорбящую мать.

В ее словах я наконец-то почувствовала заботу, хоть и прикрытую надменностью. Мне этого хватило, чтобы улыбнуться.

— Сколько у меня есть времени на принятие решения?

— Мало. Я улажу конфликт, скажу, что ты была не слишком трезва и несла чушь. Лучше прослыть любительницей выпить, чем психически нездоровой. Все пьют — просто большинство умеет это скрывать. Со временем внимание к тебе утихнет.

Скривившись, благодарю её и сбрасываю звонок.

Не хочу принимать решения: все, которые я уже приняла, оказались неправильными.

Мама хотела, чтобы я стала известным врачом, вышла замуж за какого-нибудь бизнесмена и, конечно, родила детей.

Только вот незадача: я — полная противоположность её мечтам.

Ошибка.

Отчасти я благодарна Ирме за то, что она стала идеальной дочерью в глазах родителей. Благодаря ей у меня хотя бы появился шанс всё бросить и сбежать. Не будь её, у меня, скорее всего, уже был бы ребёнок и ненавистный муж.

Я брожу уже около часа, пиная всё тот же камешек, принесённый из скейт-парка.

Родители до тошноты старомодны. Испокон веков в семье Форд были врачи и предприниматели. Только в нашем поколении всё пошло наперекосяк.

Ирма оказалась достаточно хитрой, чтобы избежать этой участи. Она не стала поступать на медицинский факультет, а убедила родителей, что врачом стану я: мол, у меня есть способности и задатки. Они поверили и отправили меня в Кембридж. Долго я там, правда, не продержалась.

Поднимаясь по ступенькам на пятый этаж, провожу ногтями по потрескавшейся краске на стене. Под пальцами она сухо и приятно шуршит.

Открываю дверь, бросаю рюкзак на пол и слышу глухой мокрый шлепок. С замиранием сердца включаю свет, но лампа вспыхивает и тут же гаснет.

Я тупо смотрю на рюкзак, лежащий в луже. Медленно поднимаю глаза на стены и сползаю спиной по двери.

Везде вода.

Невозможно.

— Нет-нет-нет…

Я ползу к ближайшей картине, расплескивая воду коленями.

На ней был заброшенный дом, в котором жили птицы и глаза. Теперь изображение расплылось, а краски смешались, превратившись в грязные потёки.

— Нет…

Я осторожно касаюсь холста кончиками пальцев. Поверхность влажная и холодная. Провожу подушечкой по одному из потёков, и на коже остаётся краска.

Пытаюсь приподнять картину за край, но мокрый холст провисает под собственным весом. Рама едва заметно скрипит. Я тут же опускаю её обратно, боясь повредить ещё сильнее.

Нужно что-то сделать. Высушить её. Найти способ вернуть всё как было.

Я столько времени потратила на эту картину. Помню каждый мазок, каждый оттенок, каждую деталь, которую переделывала снова и снова, пока не получала именно то, что хотела. А теперь от неё почти ничего не осталось.

Я отстраняюсь, прижимая испачканные пальцы к груди.

Мои работы промокли. Все мои творения мертвы.

Закрываю глаза и проваливаюсь туда, где меня никто не слышит. Кричу, бьюсь кулаками о стены, срываю голос, но снаружи остаюсь совершенно неподвижной.

Собрав себя по кусочкам, открываю глаза и смотрю на потолок. Редкие капли падают на пол и на голову. Значит, воду наверху уже перекрыли. Тогда почему не вызвали сантехника? Ведь из-за короткого замыкания может случиться пожар…

От тысяч вопросов меня пробирает мелкая дрожь.

За спиной скрипит дверь.

— Детка, у тебя открыто. Что же ты в луже сидишь? Давай я тебе помогу.

Я слышу шаги, но не оборачиваюсь. Он медленно приближается, шаркая подошвами по мокрому полу.

Нужно поднять голову. Хотя бы посмотреть, кто это. Сказать, что помощь мне не нужна. Я даже знаю, какие слова должна произнести. Но они так и остаются в голове.

Чужая тень накрывает картину передо мной.

— Ну чего ты? — Голос становится ближе. — Давай-ка вставай.

Его пальцы смыкаются на моей руке. Я вздрагиваю от неожиданности.

— Отпустите.

Не знаю, произношу ли это вслух.

Он тянет меня вверх. Я хочу отшатнуться, но его руки уже удерживают меня за плечи.

«Тише, малышка. Будет больно, но недолго».

Голос в моей голове звучит так ясно, будто мужчина стоит прямо за моим плечом.

На мгновение стены вокруг меня исчезают. Перед глазами возникает другая комната. Я снова маленькая и не могу пошевелиться. Кто-то держит меня.

«Тише…»

В висках так сильно стучит, что мир перед глазами рассыпается на вспышки. Я хочу закричать, но из горла не выходит ни звука.

— Какая же ты тихая, — шепчет он мне в волосы.

Его ладонь касается моего оголённого бедра и в груди наконец лопается натянутая до предела струна.

Почему он смеет меня трогать?

Секунду назад я хотела, чтобы он ушёл. Теперь мне хочется, чтобы он исчез.

Почему вообще думает, что ему можно?

Страх отступает. Из живота поднимается что-то горячее и стремительно разливается по телу. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Я резко разворачиваюсь и впиваюсь пальцами ему в лицо.

Никто не смеет меня трогать.

Мы падаем, и вода взлетает вокруг фонтаном. Я захлёбываюсь, но впервые за всё это время мне становится легче дышать.

Мои руки стали чужими. Он пытается сбросить меня с себя. Его тело дёргается подо мной, но я ничего не чувствую.

Меня здесь нет. Есть только руки. Есть только желание сделать так, чтобы он больше никогда не смог прикоснуться ко мне.

Я смотрю на свои окровавленные пальцы, всё ещё впившиеся в его глазницы, и слышу едва различимый за грохотом в ушах мужской крик.

Это неправда.

Последнее, что я помню, — это кулак, летящий мне в висок.

Открываю глаза, но не сразу понимаю, почему надо мной стоит Неола и разговаривает по телефону.

В ушах звенит, а голова раскалывается от боли. Провожу ладонью по лбу и шиплю. На пальцах — засохшая и ещё влажная кровь.

Где моё пальто? Я разве снимала его?

Озираюсь и замечаю мужчину, лежащего на полу. Почему он лежит здесь? И почему вокруг вода?

Я напрягаюсь, пытаясь разглядеть человека перед собой. Лицо расплывается, черты никак не хотят складываться во что-то цельное.

— Милая, ты меня слышишь?

Я узнаю голос.

— Слышу.

Собственный голос кажется оглушительным. От боли приходится зажмуриться.

Открываю глаза и замечаю слёзы на морщинистом лице Неолы. Мне хочется смахнуть их пальцами. Сказать, чтобы она перестала плакать, но я слишком устала.

— Сильно болит?

Неола осторожно дует мне на лоб. Боль постепенно отступает, но усталость наваливается всё сильнее. Мне хочется спать. Просто закрыть глаза хотя бы на минуту.

Я опускаю голову Неоле на колени. Она медленно гладит меня по волосам. Перед тем как провалиться в забытьё, чувствую лёгкий поцелуй в макушку.

Чудовище

Я просыпаюсь от боли.

Кажется, кто-то со всей силы ударил меня кувалдой по голове, а затем решил добить, вбив её поглубже. Во рту пересохло, руки и ноги онемели. Даже малейшее движение отзывается тяжестью во всём теле.

С трудом разлепляю веки.

Перед глазами расплывается красное пятно. Постепенно оно обретает очертания, и я наконец различаю Неолу, сидящую рядом со мной. На ней яркая блузка. Цвет кажется почти болезненным, но я не могу заставить себя отвести взгляд.

— Хочешь пить?

Её голос ударяет по черепу барабанной дробью. Я морщусь, но уже в следующую секунду чувствую прохладу у губ. Неола подносит стакан к моему рту, и я жадно глотаю воду, едва успевая переводить дыхание.

— Вот. А теперь держи.

Она протягивает мне таблетки. Я проглатываю их, не задавая вопросов.

— Это обезболивающее. Филл сказал, что у тебя лёгкое сотрясение. Голова может болеть ещё несколько дней, поэтому тебе нужен покой. Никаких физических нагрузок, переживаний и прочей ерунды, которой ты наверняка захочешь заняться, едва встанешь с кровати.

— Кто такой Филл?

Неола убирает прядь волос с моего лица, заправляет её за ухо, а затем принимается расправлять складки на оранжевой юбке.

— Врач, Лисан. Он приезжал ночью и осмотрел тебя. Сказал, что тебе нужно отлежаться, и чтобы кто-нибудь за тобой присматривал.

Она замолкает. Пальцы замирают на ткани.

— Ты помнишь, что вчера произошло?

Я прикрываю глаза.

Вместо ответа передо мной вспыхивают обрывки воспоминаний.

— Мои картины, — выдыхаю я.

Неола медленно кивает. На её лице появляется выражение, которого я боюсь больше любого сочувствия.

— И не только, милая…

— Расскажи.

Собственный голос кажется чужим. Я прислушиваюсь к нему, пытаясь понять, действительно ли это я говорю.

Сердце начинает биться чаще. Глухой стук отдаётся в ушах, заглушая всё остальное. Мне нужно знать, что случилось, даже если правда окажется хуже всего, что я успела представить.

Но чем сильнее я пытаюсь вспомнить, тем быстрее мысли рассыпаются.

Чужая ладонь. Мерзкий голос. Чьё-то присутствие совсем рядом.

Я пытаюсь восстановить вчерашний день, но вместо него перед глазами возникает другая комната. Незнакомые стены. Огромная фигура, нависающая сверху. Маленькие руки, которые почему-то кажутся мне знакомыми.

Кажется, что я смотрю на всё это снизу вверх.

Почему я такая маленькая?

Воспоминание обрывается прежде, чем я успеваю разглядеть хоть что-нибудь ещё. Я распахиваю глаза и хватаюсь за виски. Боль вспыхивает с такой силой, что меня мутит.

Нет. Это не могло произойти вчера. Но если не вчера, то когда?

— На тебя напали, — произносит Неола.

Её ноздри раздуваются от возмущения, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Почему?..

Потому что мир — отвратительное место! — Она повышает голос, заставляя меня вздрогнуть. В голове тут же вспыхивает боль. — Ой, господи, прости!

Неола виновато забирает у меня пустой стакан и опускает глаза.

— Келли, которая живёт этажом выше, забыла выключить воду в ванной и ушла из дома. В результате затопило твой коридор и кухню. Мне так жаль, деточка…

Мои картины исчезли. Как и я.

Мысли обрываются, и я чувствую, как внутри что-то надламывается. Мои картины — всё, во что я вкладывала себя и что позволяло хотя бы ненадолго забыть о собственном существовании.

Теперь у меня не осталось ничего, что удерживало меня на поверхности.

Я вытираю выступившие слёзы и оглядываю комнату. Здесь ещё остались мои вещи, книги, наброски. Эти стены всё ещё принадлежат мне. Я цепляюсь взглядом за знакомые предметы, убеждая себя, что самое страшное обошло меня стороной. Вода не добралась сюда. По крайней мере, не добралась до того, что ещё осталось от моей жизни.

— Неола, а почему не было пожара?

Она всплескивает руками. Кажется, иначе Неола просто не умеет выражать эмоции.

— Это всё Вальтер! Наш герой-девственник! — Неола кривит губы. — Он живёт рядом с Келли и каким-то чудом услышал шум воды. Тут же позвонил сантехнику, а тот, представляешь, оказался неподалёку! Ещё немного — и вода добралась бы до проводки, а там, по его словам, могло случиться короткое замыкание. Повезло, что всё успели остановить!

Я прикрываю лицо ладонью.

Невероятное везение.

Или очередная отсрочка перед чем-то ещё более ужасным.

— И да, Лисан…

В голосе Неолы появляется неловкость. Я сразу убираю руку от лица и смотрю на неё.

— Ты только не переживай из-за того мужчины. Я всё уладила.

— Какого мужчины?

Она бросает на меня быстрый взгляд.

— Ну, того, который на тебя напал.

Напал.

Слово застревает в голове, цепляясь за что-то глубоко внутри.

Я снова пытаюсь восстановить вчерашний день, но воспоминания не складываются в единую картину. Чужой голос, ощущение опасности, внезапная боль. А дальше — пустота.

— Что произошло? — спрашиваю я.

Неола хмурится.

— Ты ничего не помнишь?

Я отрицательно качаю головой. Даже это движение отдаётся в черепе тупым ударом.

— Я прибежала, когда ты уже лежала на полу. Вся в крови, а рядом этот… — Она запинается, и её лицо искажается от отвращения. — Я чуть сама в обморок не грохнулась от ужаса.

— Что с ним?

— Ты расцарапала ему лицо, Лисан.

Я смотрю на неё, не в силах осмыслить услышанное.

— Я?

— А кто же ещё? — Неола вскидывает руки, но тут же вспоминает о моей голове и поспешно опускает их. — Господи, не заставляй меня снова переживать этот ужас. У него лицо было всё в крови! И, будь я на твоём месте, оторвала бы ему ещё кое-что!

Я опускаю глаза на собственные руки.

Обычные руки. Тонкие пальцы, обкусанные ногти, бледная кожа. Я знаю их с самого детства, но сейчас они кажутся чужими.

Я пытаюсь представить, как бросаюсь на человека, как впиваюсь пальцами ему в лицо, как причиняю боль. Но воображение отказывается подчиняться. Между тем, что я помню, и тем, что рассказывает Неола, — провал. Ни одного движения, ни единой мысли.

Только пустота, в которую я не могу заглянуть.

— Но он жив, да? — спрашиваю я после долгой паузы. — Я ведь не убила его?

Неола смотрит на меня с неожиданной нежностью.

— Жив, милая. И, честно говоря, ему ещё повезло.

Я закрываю глаза.

Ещё несколько минут назад я боялась, что этот мужчина сделал со мной что-то непоправимое. Теперь боюсь узнать, на что оказалась способна сама.

— Он, правда, хотел натравить на тебя полицию, когда очнулся, — продолжает Неола. — Уже полуслепой, а всё равно угрозы раздаёт! Но я позвонила одному хорошему знакомому, бывшему детективу. Рассказала ему, что произошло. Понятия не имею, о чём они говорили, но видела, как побледнел этот наркоман. После этого он быстренько убрался.

Я киваю, но не испытываю ни облегчения, ни радости. Только странная пустота, в которой медленно поднимается нечто неприятное, почти сладкое.

Я хочу, чтобы он страдал.

Хочу, чтобы он помнил случившееся и боялся каждого незнакомого звука за своей дверью. Хочу, чтобы все ему подобные хоть раз почувствовали то, что чувствую я.

И мне совершенно не нравится, насколько естественными кажутся эти мысли.

— Как я вообще выжила? — спрашиваю я вслух.

Неола вдруг искренне смеётся и поглаживает меня по руке. От её прикосновения по коже пробегают мурашки. На этот раз приятные.

— Да он сам-то был кожа да кости, ещё и под чем-то, — беспечно отвечает она, пожимая плечами. — Ты у меня девочка сильная. Я тобой горжусь.

Она кивает на тумбочку.

— И вот ещё. Обезболивающее. Филл сказал принимать два раза в день.

Я смотрю на баночку, пытаясь вспомнить, кто такой Филл. Неола, должно быть, замечает моё замешательство и тут же спохватывается.

— Доктор, с которым я знакома уже много лет. Приехал ночью, осмотрел тебя. Хороший мужчина, между прочим. Знает своё дело.

— И откуда у тебя столько знакомых? — удивлённо спрашиваю я.

Неола расправляет плечи, будто бы только и ждала возможности похвастаться.

— Деточка, я всю жизнь провела в пути. За это время можно встретить немало хороших людей. И какой бы занудной старухой я тебе ни казалась, раньше я была ещё той сорвиголовой!

Я качаю головой, невольно улыбаясь. Неола умеет удивлять. Иногда мне кажется, что за её нелепыми историями и яркими нарядами скрывается целая жизнь, о которой я даже не догадываюсь.

Из коридора доносится звонок телефона.

Я собираюсь подняться, но соседка тут же останавливает меня жестом.

— Лежи. Я сама.

Вскоре она возвращается и протягивает мне мобильный. Я машинально принимаю его, хмурюсь при виде имени на экране и отвечаю.

— Лисандра, я бы хотела сегодня встретиться, — говорит Элизабет.

— Зачем?

Неола бросает на меня вопросительный взгляд, но ничего не спрашивает. Вместо этого уходит на кухню, оставляя меня наедине с матерью.

— Мы давно с тобой не разговаривали по душам, — нервно произносит та. — У тебя ничего не случилось? Мне почему-то тревожно.

Я закрываю глаза, сдерживая желание закатить их, и глубоко вздыхаю.

Мы вообще никогда не разговаривали по душам. Не знаю, в какой момент мать успела придумать себе другую историю наших отношений, но спорить с ней не собираюсь.

И всё же мне приятно знать, что она тревожится. Что где-то там, за пределами моей маленькой квартиры, есть человек, который хотя бы сейчас не может выбросить меня из головы.

Я нащупываю под подушкой сигарету и коробок спичек. Чиркаю спичкой, прикуриваю и позволяю тишине затянуться.

— Сегодня я занята. И ближайшие несколько дней тоже.

— Я приеду.

— Нет! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Я прикусываю язык. На другом конце провода повисает тишина.

— Что значит «нет»?

Её голос становится ледяным. Она никогда не умела принимать отказы, особенно от меня.

— Э-э… я заболела.

— Замечательно. Ещё одна причина приехать.

Связь обрывается.

Я сжимаю телефон и прикусываю щёку изнутри, пока во рту не появляется металлический привкус.

Зачем ей понадобилось приезжать? Совесть замучила за то, что столько лет не замечала моего существования? Или у неё очередные плохие новости, которыми она решила поделиться лично?

Я ничему уже не удивлюсь. Кажется, в моей жизни началась самая чёрная полоса из всех возможных. И самое отвратительное — я даже не знаю, за что мне это всё.

Свет.

Почему это слово никак не выходит у меня из головы? Несколько секунд я пытаюсь вспомнить, откуда оно взялось, пока не тянусь к телефону и не открываю сообщения.

Новое сообщение от «идиота».

Точно. Орфей.

За последние сутки произошло столько всего, что я почти забыла о человеке, чьё лицо мне действительно удаётся видеть.

Единственное лицо.

Я смотрю на экран, но не открываю переписку. Сейчас у меня нет сил разбираться ни с ним, ни с матерью, ни с собственной головой.

Отбрасываю телефон и прячусь под одеяло.

Мне не хочется думать. Не хочется вспоминать. Не хочется решать, что делать дальше. Хочу просто закрыть глаза и провалиться в спасительный сон.

***

Частый стук в дверь вытаскивает меня из дремоты.

Я с трудом поднимаюсь с кровати. Ноги кажутся ватными. Даже до холодильника приходится буквально тащиться.

В придачу желудок напоминает о себе неприятным урчанием.

Я плетусь к холодильнику, достаю заветренный кебаб и уже собираюсь откусить, когда за спиной снова раздаётся настойчивый стук. Складывается ощущение, что тому, кто стоит за дверью, и в голову не приходит, что у меня могут быть дела поважнее, чем немедленно его впустить.

Бросаю взгляд на пустые стены и тут же отворачиваюсь. По моей просьбе Неола выбросила все картины, испорченные водой. Я больше не могла на них смотреть. Это было похоже на то, как смотреть на собственное мёртвое дитя.

Заглянув в глазок, я даже не удивляюсь. Открываю дверь и молча отступаю в сторону.

— Наконец-то! Ты что, спала?

Элизабет влетает в квартиру, наполняя её запахом лимонного парфюма. Я морщусь, откусываю кебаб и направляюсь к оранжевому креслу.

— Что за вонь? — спрашивает она, оглядываясь.

Я не спешу отвечать, продолжая жевать.

— Это моя жизнь, — усмехаюсь я.

Мать бросает на меня осуждающий взгляд и принимается искать, куда бы сесть. Её внимание привлекает стул, перевёрнутый в углу комнаты. Видимо, последствия вчерашней потасовки. Она задерживает на нём взгляд, но ничего не спрашивает.

Я облизываю пальцы, забираюсь в кресло с ногами и закуриваю. Выпустив первую струю дыма, замечаю, что Элизабет разглядывает меня.

В её взгляде смешались брезгливость и тревога. Или мне только хочется так думать?

Гаденькая улыбка сама собой становится шире. Я ей отвратительна. Среди грязных стен, испорченных вещей и запаха сигарет я наконец соответствую тому образу, который она, наверное, давно себе составила.

Мама поправляет пиджак и осторожно садится на стул, словно даже мебель здесь способна её испачкать.

— Может, чаю предложишь?

Я почти отвечаю отказом. Это было бы справедливо: она явилась без предупреждения, распоряжается в моей квартире и смотрит на меня так, будто я лично оскорбила её одним своим существованием.

Но она всё-таки приехала в место, которое ненавидит.

Я отвожу взгляд.

— Сейчас.

Я неожиданно чувствую, как меня охватывает стыд. Прячась за волосами, достаю из шкафа чайные пакетики. Я могу нагрубить матери, могу выставить её за дверь, но стоит заметить в её глазах неодобрение — и я снова чувствую себя провинившимся ребёнком.

— Тебе правда нравится так жить? — спрашивает она.

— Да. Предел моих мечтаний.

Я включаю чайник и затягиваюсь сигаретой. Когда поворачиваюсь к матери, она разглядывает стены, разбросанные вещи, меня. В её голубых глазах застыл ужас.

— Что случилось со стенами?

— Да так, с соседкой водными пистолетами играли.

Я пожимаю плечами и ставлю перед ней чашку.

— Водными пистолетами? — переспрашивает она.

Растерянность на её лице почти забавляет.

Я тушу окурок и опускаюсь обратно в кресло. Несколько секунд изучаю мать: аккуратно уложенные волосы, безупречный пиджак, пальцы, обхватившие чашку. Всё в ней такое собранное, правильное, будто неприятности случаются исключительно с другими людьми.

— Нет, мам. Меня затопило вчера. Как раз после того, как я сбежала с выставки, где Ирма меня опозорила и наговорила обо мне всякой дряни. А потом какой-то незнакомец вломился ко мне в квартиру, и я расцарапала ему лицо. Все мои картины испорчены. Теперь они валяются на помойке.

Слова вырываются одно за другим, слишком быстро, почти без воздуха между ними. Я собиралась отшутиться, оставить мать за пределами своей жизни, как всегда. Но вместо этого вывалила на неё всё, что случилось, — будто достаточно перечислить несчастья вслух, чтобы они перестали быть моими.

— А так, знаешь, у меня всё хорошо. Просто замечательно поболтали. Допивай чай и уходи.

Я перевожу дыхание, в голове продолжает пульсировать. Элизабет прижимает ладонь ко рту.

— Что ты такое говоришь, Лисандра?

В её голосе больше потрясения, чем я ожидала. Возможно, она впервые за долгое время действительно меня слушает.

От этого хочется немедленно замолчать.

— Ничего, мама. Оставь меня в покое.

Я прикрываю глаза. Усталость наваливается с новой силой, и даже держать голову прямо становится трудно.

— А если ты приехала из-за ответа на условия отца, то у меня его нет.

Я хочу только одного: чтобы все ушли и оставили меня в покое.

— Нет, Лисандра. Я приехала просто увидеть тебя. А то, что произошло в галерее… — Мама резко качает головой и на мгновение замолкает. — Я была с тобой слишком резка. Но как Ирма могла такое устроить…

Она продолжает говорить: сбивчиво объясняет, возмущается поступком Ирмы, снова возвращается к событиям в галерее. Я смотрю на её губы, но почти не слушаю. Среди всех этих слов нет ни одного, которого я ждала.

«Прости».

Я отворачиваюсь и распахиваю окно. В комнату врывается холодный свежий воздух. Забираюсь на подоконник и поджимаю под себя одну ногу, отворачиваясь от матери.

— О нет!

Мама бросается ко мне и хватает за руку. Она так резко дёргает меня на себя, что я теряю равновесие. В следующую секунду соскальзываю с подоконника и больно ударяюсь о пол.

Голову пронзает очередная порция боли. Я зажмуриваюсь и прижимаю ладонь к виску, пережидая вспыхнувшие перед глазами пятна.

— Ты что творишь? — шиплю я.

— Ты хотела выпрыгнуть!

Я поднимаю на неё взгляд. Её бьёт мелкая дрожь, а голубые глаза распахнуты до предела.

Несколько секунд я просто смотрю на неё, не в силах поверить в происходящее. Потом, кряхтя, поднимаюсь и опираюсь рукой о подоконник.

— Я не собиралась прыгать, — отрезаю я. — Не всё в этом мире крутится вокруг тебя.

— Господи, Лисандра! Я скоро сама с ума сойду!

Голос матери срывается. По её щеке скользит слеза.

Она плачет? Из-за меня?

Мысль кажется настолько невероятной, что я даже забываю о головной боли.

— Ты пропадаешь на месяцы! Не берёшь трубку, не отвечаешь на сообщения! Живёшь в настоящей помойке, в каком-то преступном уголке и понятия не имеешь, что с тобой может случиться! Посмотри на себя! — Она почти кричит, но с каждым словом её голос всё сильнее дрожит.

— Что с тобой стало? Почему у тебя такой огромный шрам на шее?

Мама замечает мои руки и хватает меня за запястья, сжимая их так крепко, что я пытаюсь отстраниться.

— А это что? Что за порезы?

Она смотрит на мои руки, и её лицо искажается. От неё больше не веет привычным раздражением. Теперь в каждом движении, в каждом сбивчивом вдохе чувствуется что-то непривычное, почти пугающее.

Отчаяние.

— Мой ребёнок тает у меня на глазах! — выдыхает она.

И вдруг её ноги подкашиваются. Мама опускается на пол, закрывает лицо руками и начинает плакать. Не сдержанно, как плачут люди, которым стыдно показать слабость, а надрывно, как будто всё, что она годами держала в себе прорвалось наружу.

Я никогда не видела её такой.

Не знаю, куда деть руки, что сказать, куда смотреть. Мне хочется отступить, спрятаться, убежать. Передо мной плачет моя мать, а я не понимаю, что мне с этим делать.

Не придумав ничего лучше, я снова закуриваю и отворачиваюсь.

Она не обращала внимания на мои слёзы. Почему я должна сейчас?

Я чувствую её взгляд, но не поворачиваюсь. Наверное, она ждёт, что я подойду, присяду рядом, обниму её за плечи. Скажу, что всё будет хорошо, хотя сама не имею ни малейшего представления, как это «хорошо» вообще должно выглядеть.

Но я не двигаюсь.

Когда я стала такой жестокой? Или всегда была такой, просто раньше мне хватало сил этого не показывать?

Рыдания постепенно стихают. Элизабет ещё какое-то время сидит на полу, прикрыв лицо ладонями. Потом опускает руки и смотрит на меня. В её глазах всё ещё стоят слёзы, но теперь в них появляется что-то другое.

Обида.

Мама медленно поднимается, одёргивает пиджак и подхватывает сумочку. Движения снова становятся сдержанными, привычными. Будто ничего не произошло. Будто несколько минут назад она не рыдала у моих ног.

У двери она задерживается.

Я почти надеюсь, что сейчас она всё-таки обернётся и попросит прощения. Признает, что тоже была неправа. Но Элизабет не оборачивается.

— Ты копия своего отца. Такая же холодная и безразличная.

Дверь захлопывается.

Я остаюсь стоять с сигаретой в руке, глядя на пустой дверной проём.

Значит, когда плакала я, мои слёзы ничего не значили. А когда заплакала она, я оказалась чудовищем, потому что не бросилась её утешать.

Затягиваюсь и чувствую, как дым обжигает горло.

Иллюзия

Прошло два дня с тех пор, как ушла мама.

Не знаю, куда они делись. Последние два дня слились в одно мутное пятно, из которого почти ничего не осталось в памяти. Только сейчас обнаруживаю, что таблетки, выписанные врачом, закончились. Видимо, я просыпалась, принимала их и снова засыпала.

Лишь теперь я начинаю понемногу приходить в себя и осознавать, насколько пуста внутри.

Желудок болезненно сжимается, требуя еды. Открываю холодильник в надежде найти хоть что-нибудь, но на полке обнаруживается лишь начатая бутылка текилы.

Прекрасно.

Захлопываю дверцу.

Сначала нужно хотя бы смыть с себя эти два дня.

Раздеваюсь и забираюсь под душ. Выкручиваю кран до упора. Горячая вода обрушивается на плечи, обжигает кожу, стекает по спине. Я сажусь на дно кабинки, обхватив колени руками.

Может, если сделать воду ещё горячее, получится хоть что-нибудь почувствовать?

Передо мной только кафель. Капли разбиваются о пол, соединяются в тонкие ручейки и исчезают в сливе.

Я чувствую себя улиткой с разбитой раковиной, брошенной посреди дороги. Настолько никому не нужной, что любой прохожий скорее перешагнёт через меня, чем остановится.

Почему меня до сих пор волнует, что думает обо мне мама?

Я ведь не маленькая девочка. Мне двадцать четыре. Я прекрасно понимаю, что за человек моя мать, и не питаю иллюзий насчёт наших отношений. Так почему же её взгляд до сих пор заставляет меня чувствовать себя настолько ничтожной?

Может, дело вовсе не в ней.

Я кусаю щёку изнутри и отвожу взгляд. Какая глупость. Будто присутствие ещё одного человека в моей жизни способно что-то исправить. Будто мне станет легче, если кто-нибудь наконец посмотрит на меня чуть дольше обычного, спросит, как я себя чувствую, или просто останется рядом.

Хотя бы ненадолго…

Я даже не уверена, что хочу, чтобы это была мама. Но почему-то именно её отсутствие ощущается особенно остро.

Стискиваю зубы и заставляю себя подняться. Не хочу об этом думать и тем более жалеть себя.

Выключаю воду и выхожу из душа.

Потемневшие швы между плитками, известковый налёт на кранах, зеркало, испещрённое трещинами и заляпанное брызгами. В углах скопилась грязь, которую я давно перестала замечать. Моя ванная не видела уборки целую вечность.

Ведь я могла бы всё это отмыть, правда? Взять губку, налить чистящего средства и провести несколько часов за работой. Ничего сложного. Просто нужно захотеть. Но одного желания, очевидно, недостаточно.

Натягиваю первую попавшуюся одежду и иду на кухню.

Здесь всё ещё хуже.

Под столом валяются пустые блистеры, пластиковые баночки и смятые упаковки от лекарств. На столешнице засохли какие-то пятна, между ними прилипли бумажки и фантики. Стоит провести ладонью по поверхности, и к ней тут же пристанет что-нибудь липкое.

Я останавливаюсь посреди кухни, оглядывая беспорядок.

Сколько времени я живу вот так?

Выдохнув, приседаю перед грудой лекарств. Одни упаковки пустые, другие почти полные. В некоторых не хватает всего пары таблеток. Я вытаскиваю из кучи баночку с потёртой этикеткой и кручу её в пальцах, пытаясь вспомнить, для чего она предназначена.

Ничего.

Ни названия, ни малейшего воспоминания о том, зачем я вообще храню эту баночку. Наверное, стоило бы во всём разобраться. Разложить препараты по кучкам, выбросить пустые упаковки, хотя бы прочитать инструкции.

Я смотрю на баночку в своей руке.

Но что, если я её выброшу, а однажды она мне понадобится? Что, если я снова перестану справляться с собственной головой и мне придётся перебирать этикетки в поисках хоть чего-нибудь, что поможет? Я даже не знаю, какой проснусь завтра.

Пальцы сильнее сжимают пластик.

В конце концов, я не могу позволить себе выбросить что-то важное. Даже если уже не помню, почему оно важно.

С раздражением ставлю баночку обратно.

Поднимаюсь и смотрю на столешницу. На пятна, на липкие крошки, на въевшуюся в стыки грязь. Мне хочется отмыть всё до скрипа, избавиться от каждого пятна, заодно стереть ощущение, что моя жизнь давно вышла из-под контроля. Но стоит представить, как я провожу губкой по засохшим следам, внутри поднимается глухое отвращение.

Я отворачиваюсь.

Не сегодня.

Живот снова болезненно сводит от голода. Я открываю приложение доставки и заказываю бургер с картошкой. Заодно добавляю в корзину блок сигарет.

Как же быстро появляются привычки, когда я в сознании.

Пока жду заказ, сажусь в кресло и начинаю постукивать пальцами по подоконнику. За окном дождь. Его мерный стук постепенно сливается с музыкой, которая крутится у меня в голове.

Я бросаю взгляд на холодильник и тут же отворачиваюсь. Я не страдаю алкогольной зависимостью. По крайней мере, мне так кажется. Хотя, судя по тому, что обо мне говорят, окружающие придерживаются другого мнения.

Пару секунд я колеблюсь, а затем всё-таки направляюсь к холодильнику и достаю бутылку. Какая разница? Никто не увидит.

Текила обжигает горло. Я морщусь, но через несколько секунд внутри разливается тепло, притупляя привычное ощущение пустоты. Делаю ещё глоток. Музыка в голове становится громче. Пальцы отбивают ритм по столешнице, а на губах сама собой появляется улыбка.

Телефон сообщает о прибытии курьера. Забираю заказ, возвращаюсь на кухню и откусываю бургер. Первый кусок оказывается настолько вкусным, что я прикрываю глаза и довольно мычу.

Вот ведь. Оказывается, мне не так уж много нужно для счастья.

Делаю очередной глоток и начинаю покачиваться в такт мелодии, двигая бёдрами из стороны в сторону. А потом кружусь посреди кухни, едва не спотыкаясь о собственные ноги.

— Пошли вы все!

Смех срывается с губ и становится всё громче. Живот уже болит, а я всё никак не могу унять его. Звонок телефона обрывает музыку в голове и мой смех.

Я недовольно морщусь, вытираю рот тыльной стороной ладони и, даже не взглянув на экран, принимаю вызов.

— Ну здравствуй. Не ожидал, что ты вообще ответишь.

Низкий голос Орфея заставляет меня замереть. Улыбка медленно сползает с губ. Я опускаюсь на пол, приваливаясь спиной к кухонному шкафу, и прикуриваю новую сигарету.

Чёрт.

За всеми событиями последних дней я совершенно забыла о нём. А он, оказывается, обо мне не забыл. Хотя почему? Любой нормальный человек решил бы, что я не хочу общаться, и оставил бы меня в покое.

Но Орфей, разумеется, не из таких.

— Ты здесь? — спрашивает он.

— Да.

— Рад это слышать. Как твои дела?

Плохо? Отвратительно? Настолько ужасно, что я напиваюсь с самого утра? Не думаю, что ему вообще интересна моя жизнь.

— Лучше всех, — сухо бросаю я.

В ответ раздаётся мягкий смешок.

Отчего-то мне сразу хочется врезать ему по самодовольной физиономии.

— Что смешного?

— Ты забавная, — тянет он. — Я всё никак не могу выкинуть из головы твой взгляд.

Я хмурюсь и складываю руки на груди, хотя он всё равно этого не видит.

— Какой ещё взгляд?

— Твой очарованный взгляд.

Господи, какой же он невыносимый.

— Твоя самоуверенность растёт с каждым часом. Дай угадаю: ты сам себе аплодируешь перед зеркалом?

На том конце провода повисает короткая пауза. Я уже предвкушаю, как задену его самолюбие, но он снова смеётся.

Закатываю глаза и делаю глоток из бутылки. Пусто.

Вот дерьмо.

— Не будем обо мне, — продолжает Орфей. — Хотя, если ты настаиваешь…

— Что тебе нужно? — перебиваю я его.

На этот раз он не смеётся.

— Твоё внимание, Лисандра.

Он произносит моё имя медленно, с той же ленивой протяжностью, что и тогда, у двери. По коже пробегают мурашки. Я царапаю ногтями предплечье, пытаясь заглушить раздражение.

— Ты проиграла, помнишь?

Пари.

Чёрт. Я совершенно забыла о нашем пари.

— Помню.

— Тогда увидимся вечером.

— Что?!

Я отстраняю телефон от уха, словно это поможет мне ослышаться.

— Надень что-нибудь чёрное, чтобы сливаться с местом, куда мы пойдём.

— Я сегодня никуда не пойду, — отрезаю я.

Тянусь к бутылке, но, перевернув её, получаю на палец лишь последнюю каплю. Сигарета тем временем почти догорела и обжигает пальцы.

Прекрасно. Просто замечательно.

— Не разбивай моё хрупкое сердце, — произносит Орфей.

Его голос звучит на удивление мрачно. Ни следа прежней насмешки.

— Я так долго ждал тебя.

Несколько дней. Всего несколько дней я не отвечала на его звонки, а он уже говорит так, словно я бросила его у алтаря.

Что, чёрт возьми, с ним не так?

— Ладно, — сдаюсь я. — Куда ехать?

— Я заеду за тобой. Будь готова к восьми.

— Орфей, я вообще-то…

Вызов обрывается. Я опускаю телефон, глядя на погасший экран. Он даже не попрощался.

Запрокидываю голову и ударяюсь затылком о шкаф.

— Ненавижу тебя, — бормочу я в пустую кухню.

Не уверена, кого именно имею в виду.

Я едва его знаю, но уже хочу спорить с ним, огрызаться и, желательно, врезать ему по самодовольной физиономии.

И всё же он красивый. До неприличия.

Я резко вскакиваю, испугавшись собственной мысли.

Да я просто делаю ему одолжение. Исключительно потому, что он выглядит жалко. Вот и всё.

Да?

Зажмуриваюсь, пытаясь вытряхнуть его лицо из головы. Топаю в спальню и опускаюсь прямо в кучу одежды на полу.

Он сказал надеть чёрное. Из чистого упрямства хочется явиться в белом. Или вообще в чём-нибудь настолько нелепом, чтобы он пожалел о своём приглашении.

Вместо этого я вытаскиваю чёрную водолазку с ажурными манжетами и брюки. Натягиваю их и машинально разглаживаю ткань на бёдрах.

Интересно, как я выгляжу?

Я замираю, осознав, о чём только что подумала.

— Какого чёрта меня вообще волнует подобная чушь? — бормочу я и стягиваю одежду.

Провожу пальцами по волосам. Они всё ещё влажные, пряди цепляются за кожу и холодят шею.

Плевать. Лягу спать. До восьми ещё полно времени, а приходить куда-либо пьяной я не собираюсь. По крайней мере, когда протрезвею, возможно, вспомню, почему согласилась на эту затею.

***

Звонок телефона вырывает меня из сна. Во рту сухо, голова тяжёлая, а тело будто налито свинцом.

Мне снилось нечто прекрасное. Я была известным художником, а мои картины висели в Лувре. Критики писали обо мне восторженные рецензии, посетители толпились перед моими полотнами, а кто-то даже плакал от переизбытка чувств.

Тянусь к телефону и принимаю вызов.

— Что? — собственный голос кажется осипшим после сна.

— Ты спишь? — В голосе Орфея слышится удивление.

— Нет, — хрипло отзываюсь я, резко садясь на кровати.

Перевожу взгляд на экран.

20:04.

— Ты решила с помощью сна показать, насколько я тебе неинтересен? К твоему разочарованию, я упорный.

В его голосе слышится нескрываемая игривость.

— Я под твоим домом.

Завершаю вызов и бросаю телефон на кровать. Через секунду уже подбираю с пола водолазку и брюки.

Натягиваю их впопыхах, едва не путаясь в штанинах, но внезапно останавливаюсь.

Какого чёрта я тороплюсь?

Раздражённо дёргаю манжеты и отправляюсь на поиски расчёски. Нахожу её под грудой одежды и принимаюсь распутывать волосы. Зубцы застревают в колтунах. Я дёргаю сильнее, морщусь от боли и в конце концов бросаю расчёску на матрас.

Когда я вообще в последний раз расчёсывалась?

Хватаю рюкзак и закидываю внутрь сигареты. Надеваю пальто и направляюсь к двери. На тумбе лежат чёрные солнцезащитные очки и кепка.

Я задерживаю на них взгляд.

Без них выходить не хочется. Слишком много чужих лиц, слишком много взглядов, слишком легко случайно привлечь чьё-нибудь внимание.

Надеваю их и вылетаю из квартиры.

Оказавшись на улице, замечаю у дороги старый «Форд». Брови невольно ползут вверх. Неужели это его машина?

Чья-то рука касается моего локтя, и я резко оборачиваюсь, едва не уткнувшись в чужое плечо. Задираю голову и задерживаю дыхание.

Орфей.

Его лицо проступает передо мной с такой отчётливостью, будто всё остальное вокруг теряет резкость. Чёткие скулы, знакомый изгиб губ, серые глаза с янтарным ободком вокруг зрачков. Мне кажется, я никогда не привыкну к тому, насколько ясно вижу его черты.

Губы Орфея медленно растягиваются в ухмылке, а глаза недобро щурятся.

Он сейчас надо мной издевается?

— Не знал, что ты звезда, — протягивает он, скользнув взглядом по моей кепке и очкам. — Обычно так маскируются те, кому есть от кого прятаться.

— А я не знала, что ты такой противный.

Орфей фыркает, явно довольный собой, и направляется к машине.

Я снова оглядываю её, на этот раз с куда большим интересом.

— И что это за старьё? — колко бросаю я ему вслед.

Машина, конечно, выглядит шикарно. Но ему об этом знать необязательно.

Он останавливается и медленно поворачивает голову.

О, похоже, я задела что-то важное.

— Старьё? — переспрашивает он с таким видом, будто я только что оскорбила всю его семью. — Это Ford Galaxie 500.

— Соболезную.

— Ты хоть понимаешь, на что смотришь?

— На старую машину, — невозмутимо отвечаю я.

Он закатывает глаза и проводит ладонью по капоту с выражением человека, которому приходится иметь дело с совершенно невежественным собеседником.

— Садись в машину, Лисандра.

В его голосе звучит предупреждение, но уголки губ предательски подрагивают.

Он обходит автомобиль и открывает передо мной пассажирскую дверцу, галантно отступая в сторону.

Я снимаю очки, прежде чем сесть, и оглядываю салон. Кожаные сиденья, безупречно отполированные детали — всё выглядит ухоженным и каким-то по-особенному дорогим. В этой машине чувствуется не просто возраст, а история. И, судя по выражению лица Орфея, он мог бы рассказывать о ней часами, если бы я только позволила.

Мне, если честно, плевать на автомобили. Я с трудом отличу одну марку от другой, если не считать очевидных различий. Но эту машину Орфей явно ценит, а мне почему-то не хочется портить ему удовольствие. Поэтому я прикусываю язык.

Орфей заводит мотор, и я задумываюсь: когда я успела настолько расслабиться в присутствии практически незнакомого мужчины?

Что-то в нём меня успокаивает. Возможно, дело в том, как уверенно он держится. Или в том, что рядом с ним неловкость долго не задерживается: Орфей неизменно превращает её в шутку.

Его взгляд обжигает щёку. Я машинально провожу по ней ладонью и отворачиваюсь к окну.

— Это у тебя слюни на щеке?

Глаза расширяются. Я мгновенно вспыхиваю и пытаюсь понять, не осталось ли следов сна на лице.

Орфей замечает мою реакцию и звонко смеётся, ловко управляя машиной.

— Пошути ещё, и я начну считать тебя шутом, — рявкаю я, всё ещё чувствуя, как горят щёки.

А я ведь только начала считать его нормальным.

— Вообще-то, ты выглядишь прекрасно.

Я резко поворачиваю голову и едва не отшатываюсь: Орфей чуть наклонился в мою сторону, и на его лице больше нет привычной насмешливой ухмылки.

— Следи за дорогой, — ошарашенно выдавливаю я.

Он широко улыбается, возвращая взгляд на дорогу, а я почему-то задерживаюсь глазами на его щеках. На мгновение в них проступают ямочки, и я поспешно отворачиваюсь.

Орфей включает музыку. Первые ноты мне знакомы: Cold Криса Стэплтона.

Я не люблю музыку. В моей голове и без того слишком громко, а дополнительные звуки лишь усугубляют этот хаос. Но эту песню я знаю.

Я прикрываю глаза, позволяя мелодии заполнить салон. Через несколько секунд к ней присоединяется голос Орфея.

Он поёт почти не повышая голоса. Я медленно поворачиваю голову, разглядывая его профиль: золотистые волосы, сосредоточенный взгляд, пальцы на руле, серебряный браслет на запястье. Низкий бархатистый голос удивительно гармонично вплетается в мелодию.

Да ладно. Он точно курьер?

Эта версия кажется всё менее правдоподобной. Может, он один из тех миллионеров, которым наскучила роскошная жизнь и которые теперь развлекаются, притворяясь обычными людьми? Звучит абсурдно. Хотя Орфея и правда трудно с кем-то сравнить.

Когда Орфей бросает на меня загадочный взгляд, я уже не успеваю отвернуться. Наши глаза встречаются, и он едва заметно улыбается, продолжая петь ещё мгновение, прежде чем замолчать.

— Мы почти приехали. Тебе понравится.

Я отворачиваюсь к окну и закрываю глаза, стараясь привести мысли в порядок. Мне нужно хотя бы несколько секунд, чтобы собраться.

— Приехали.

Несколько минут пролетают незаметно.

Распахиваю веки и поворачиваюсь к Орфею, удивляясь, почему раньше не спросила, куда мы едем.

— Куда?

Вместо ответа он глушит двигатель и выходит из машины. Я слышу, как захлопывается его дверца, а через несколько секунд он уже оказывается рядом со мной и открывает пассажирскую.

Он протягивает мне руку. Я на мгновение задерживаю взгляд на его длинных пальцах, но всё же игнорирую жест и выхожу самостоятельно.

Перед нами ресторан на одной из лондонских улиц. Ничего особенно примечательного: сдержанный фасад, большие окна. Вечерние огни отражаются в стекле, а за спиной слышится шум проезжающих машин.

Я перевожу взгляд на вывеску.

— Что это? — спрашиваю я.

— Ресторан.

Орфей направляется ко входу. Мне остаётся только последовать за ним.

Внутри нас встречают мягкий свет и негромкий гул голосов. Я успеваю заметить стойку, несколько столиков и людей, беседующих друг с другом, прежде чем Орфей обращается к сотруднику. Они обмениваются парой фраз, после чего нас просят оставить верхнюю одежду и личные вещи.

Я снимаю кепку и очки, убираю их в рюкзак, а пальто отдаю сотруднику.

— Зачем? — спрашиваю я, когда замечаю, что Орфей отдаёт свой телефон сотруднику.

— Потерпи немного.

Я ещё раз оглядываю стойку, прежде чем последовать его примеру.

Орфей медленно скользит взглядом по моей фигуре, больше не скрытой под пальто, и задерживается на ажурных манжетах. Хочется сбежать, но я не понимаю почему.

Нас встречает сотрудник ресторана и объясняет, что ужин пройдёт в полной темноте. Он будет сопровождать нас и поможет сориентироваться в зале.

Я медленно поворачиваюсь к Орфею.

— В полной темноте?

— Именно.

— Ты привёз меня в ресторан, где нельзя ничего увидеть?

— Ты удивительно быстро схватываешь суть.

Я едва заметно улыбаюсь про себя.

Никаких чужих глаз, никаких размытых лиц. Никто не сможет разглядывать меня, пока я ем, следить за каждым движением или пытаться поймать моё внимание.

Я люблю темноту, потому что чувствую себя в ней свободной. Но одно дело — оставаться в ней наедине с собой, и совсем другое — разделить её с кем-то ещё.

Здесь я не вижу человека напротив. Не могу изучить его лицо, проследить за движением губ, понять, улыбается ли он мне. Остаются только голос, расстояние между вами и случайные прикосновения.

И всё это почему-то кажется гораздо более интимным, чем обычный ужин при свечах.

— О чём задумалась? — спрашивает Орфей.

Я поворачиваюсь к нему. Его лицо по-прежнему чёткое.

— Наконец-то перестану видеть твоё смазливое лицо. — Я злорадно ухмыляюсь.

Орфей настолько сильно закатывает глаза, что у меня вырывается смешок.

К нам подходит администратор, приветствует нас и предлагает пройти за ним. Я едва успеваю бросить последний взгляд на освещённый зал, прежде чем мы останавливаемся перед дверью, за которой не видно совершенно ничего.

По коже пробегают мурашки, будто я собираюсь сделать что-то неприличное. Что-то, о чём не принято рассказывать при свете дня.

Орфей протягивает мне руку, и на этот раз я без колебаний вкладываю свою ладонь в его.

Свет исчезает за спиной, и я оказываюсь в кромешной темноте.

— Всё в порядке? — слышу я голос Орфея справа от себя.

В ответ сильнее сжимаю его большую ладонь.

Я улыбаюсь так широко, что начинают болеть щёки. Мне здесь нравится.

Наш гид просит нас положить руки на плечи друг другу. Я неохотно отпускаю ладонь Орфея и устраиваюсь за ним. Мы медленно двигаемся вперёд, следуя за сотрудником. Я слышу чужие голоса, негромкие шаги, шелест одежды. В обычной обстановке я бы не обратила на эти звуки внимания, но сейчас каждый из них обретает неожиданную чёткость.

Наконец гид останавливается и помогает нам занять места.

Я осторожно опускаюсь на стул, нащупываю край стола и складываю руки перед собой.

Орфей где-то рядом. Я чувствую запах кедра с едва уловимой яблочной ноткой и безошибочно узнаю его.

— Тебе нравится? — спрашивает он. Его низкий голос раздаётся совсем близко, у самого уха.

Я вздрагиваю, но улыбка не сходит с моего лица.

— Да, очень нравится.

Слышу, как отодвигается стул напротив меня и как Орфей садится.

— А как мы сделаем заказ? Мы же не увидим меню.

— Никак. Всё, что нам остаётся, — угадывать вкусы и наслаждаться.

Я поворачиваю голову в его сторону.

— То есть ты даже не собираешься выяснять, что мы будем есть?

— В этом и заключается смысл, Лисандра: позволить кому-то другому решить за тебя.

— Звучит подозрительно.

— Ты всегда такая недоверчивая?

— Только когда меня привозят в незнакомые места, сажают в темноте и предлагают есть неизвестно что.

— А я-то надеялся, что ты мне доверяешь.

— Не переоценивай свои достижения.

Я не вижу его лица, зато прекрасно представляю, как он сидит напротив, ухмыляясь и чуть склонив голову набок. Мне хочется протянуть руку и проверить, насколько точно я его воображаю.

Я тут же убираю руки со стола и складываю их на коленях.

Какого чёрта?

— Надеюсь, еда хотя бы окажется съедобной, — произношу я, старательно возвращая разговор в безопасное русло.

Мы замолкаем.

Я осторожно ощупываю предметы на столе, пока пальцы наконец не натыкаются на прохладную поверхность бокала. Обхватываю его ладонью и делаю несколько глотков. Горло пересохло так сильно, что вода становится спасением.

И тут Орфей едва касается моей ноги под столом. Прикосновение настолько лёгкое, что я не уверена, произошло ли это намеренно. Может, он просто изменил положение ног.

Сердце начинает биться быстрее. Я ставлю бокал на стол, стараясь не издать ни звука, и прислушиваюсь к тишине по ту сторону стола.

Молчание прерывает подошедший официант. Я слышу, как он ставит перед нами тарелки.

— Как думаешь, что это? — спрашивает он.

Я поворачиваю голову в его сторону, хотя прекрасно понимаю, что он не увидит моего взгляда.

— Надеюсь, не улитки. Ненавижу их, — бормочу я.

Он хмыкает, и я слышу звон столовых приборов.

Я нащупываю вилку и осторожно подцепляю небольшой кусочек. Подношу его ко рту, заранее готовясь к худшему.

Первое, что я чувствую, — свежесть огурца. За ней приходит мягкий сливочный вкус, обволакивающий язык, а затем неожиданная ягодная кислинка. Где-то на заднем плане остаётся едва уловимая прохлада мяты.

Я медленно пережёвываю, пытаясь разобраться в этом сочетании.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Орфей.

— Не знаю.

— Впечатляющая дегустация.

— Для твоего сведения, последние годы я питалась одним фастфудом, — саркастично отвечаю я.

— Тогда тебе стоит поблагодарить меня за то, что я вытащил тебя из дома.

Я слышу, как он подносит вилку ко рту, и почему-то представляю, как самодовольно улыбается, пережёвывая первый кусочек.

— Маршмеллоу идеально вписывается в блюдо.

— Кто вообще додумался положить маршмеллоу в салат? — скептически спрашиваю я.

— По-моему, это тартар, — лаконично отвечает Орфей.

— Спасибо за разъяснение. Теперь я совершенно спокойна.

— Всегда рад помочь.

К следующему блюду я уже отношусь спокойнее. Правда, это не мешает мне ждать подвоха всякий раз, когда Орфей слишком уж настойчиво предлагает попробовать очередной кусочек.

Мы спорим о соусах, угадываем ингредиенты и несколько раз обмениваемся предположениями, пока не выясняется, что ни один из нас даже близко не подошёл к правильному ответу.

К десерту я окончательно признаю поражение: каким бы странным ни оказалось сочетание ингредиентов, повар знает своё дело. Орфей, конечно, немедленно напоминает мне, что именно он привёз меня сюда, и требует хотя бы словесной благодарности.

— Ну что, — произносит Орфей, когда перед нами ставят десерт, — готова признать, что это был хороший вечер?

Я нащупываю ложку и осторожно провожу ею по краю тарелки. Зачерпываю немного десерта и отправляю ложку в рот. Сладость медленно тает на языке, и я на мгновение забываю о разговоре.

— Ты часто так делаешь?

— Как?

— Исчезаешь. — Голос Орфея становится ниже.

Я откладываю ложку и делаю глоток воды.

— Я не исчезаю, — наконец говорю я. — Просто не очень люблю людей.

— Всех?

— Тебе составить список?

— Было бы любопытно.

Я усмехаюсь, но Орфей не подхватывает шутку.

— А здесь тебе нравится, потому что никто тебя не видит?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я тут же ощетиниваюсь: он спрашивает о том, о чём я не собиралась рассказывать.

— Что за допрос?

— Прости.

Это слово обезоруживает меня куда сильнее, чем мог бы любой ответ.

Никто никогда не извинялся передо мной за такие пустяки. Обычно люди либо не замечали, что задели меня, либо считали виноватой в собственной реакции.

— Да, — наконец отвечаю я, отводя взгляд в темноту. — Мне нравится, когда меня не видят и не осуждают.

Он не отвечает. Несколько секунд между нами стоит тишина. Я уже успеваю пожалеть о своей откровенности, когда чувствую лёгкое, почти невесомое прикосновение к руке.

Орфей накрывает мою ладонь своей.

— Я тебя никогда не осужу. Что бы ты ни сделала.

Я не вижу наших рук, но чувствую тепло его ладони. На мгновение мне хочется поверить, что он действительно так думает.

Всё это кажется иллюзией. Красивой ложью, в которую так хочется поверить, что на мгновение я почти позволяю себе это.

Но так не бывает.

Я резко высвобождаю руку.

— Я наелась. И курить хочу. Пойдём уже отсюда.

Орфей не задаёт вопросов и не пытается меня остановить. Он окликает официанта, и вскоре нас провожают к выходу из зала.

Свет обрушивается на меня слишком резко. Я щурюсь, прикрываю глаза ладонью и несколько секунд стою неподвижно, привыкая к освещению. После долгой темноты даже привычные очертания предметов кажутся чужими.

Краем глаза замечаю, как Орфей оплачивает счёт. Не дожидаясь его, выхожу на улицу.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Воздух пахнет дождём и мокрым асфальтом. Где-то поблизости проезжает машина, шурша шинами по влажной дороге.

Мне нужно избавиться от странного чувства, оставшегося после его прикосновения. От мысли, что кто-то действительно может принять меня такой, какая я есть. Глупой, нелепой, невозможной.

— Лисандра, — окликает меня Орфей.

Я оборачиваюсь и замечаю, что он держит в руках мой рюкзак и пальто. Я просто сбежала из ресторана, забыв собственные вещи.

Настроение окончательно испорчено. Хочу домой, обратно в темноту.

Орфей смотрит на меня, пытаясь понять, что изменилось. На мгновение мне кажется, что он догадался, но вопросов не задаёт. Только опускает голову и проходит к машине.

Я молча плетусь следом, достаю сигарету и прикуриваю. Мы облокачиваемся на капот, оставляя между нами расстояние.

Некоторое время мы молчим. Я затягиваюсь, наблюдая, как дым растворяется в тёмном небе без единой звезды.

— Я тебя обидел? — спрашивает Орфей, явно растерявшись.

— Нет. Просто у меня не всё в порядке с головой.

— У меня, видимо, тоже.

Я тушу сигарету, выбрасываю окурок и сажусь в машину. Орфей не задаёт новых вопросов, и я отключаюсь от всего происходящего.

Обычный день

Я шиплю, когда Марсель — чёрный кот Неолы — запрыгивает мне на спину, впиваясь когтями в кожу.

— Господи, Марсель!

Неола оборачивается на мой болезненный стон и тут же бросается снимать с меня кота. Спину жжёт в местах, где его когти успели оставить следы. Я провожаю Марселя возмущённым взглядом.

Адское создание.

— Ну сколько раз я говорила тебе так не делать? — Неола прижимает Марселя к груди и укоризненно заглядывает ему в морду. — Он так любовь проявляет.

— Причиняя страдания?

В моём голосе всё отчётливее проступает враждебность. Марсель совершенно не впечатлён моим негодованием и невозмутимо устраивается на руках хозяйки.

Неола качает головой с притворным осуждением, будто я придираюсь к совершенно невинному существу, и возвращается к готовке.

Она что-то готовит с томатами. Запах получается настолько аппетитным, что я инстинктивно облизываю губы.

Соседка пришла ко мне с самого утра и буквально вытащила из постели, не позволив окончательно утонуть в печали после вчерашнего свидания с Орфеем.

Он довёз меня домой, больше не напевая под нос и даже не взглянул в мою сторону. Мы сухо попрощались. А потом наступила тишина. Кажется, я обидела человека, которого только начала узнавать. Всю ночь проворочалась без сна, пытаясь понять, что произошло между нами. Ответа так и не нашла. За один вечер на меня обрушилось столько непривычных чувств, что я до сих пор не могу разобраться, какое из них оказалось решающим и в какой момент всё пошло не так.

— А я всё ещё жду, — напоминает Неола.

Я поднимаю голову. Она ставит передо мной тарелку томатного супа и несколько ломтиков багета.

— Чего именно?

— Да всего! Начиная с того, кто был тот парнишка в курьерской куртке, и заканчивая тем, кто вчера довёз тебя домой.

Неола то и дело поглядывает на меня, явно сдерживаясь, чтобы не начать допрос самостоятельно. Я делаю вид, что ничего не замечаю, и принимаюсь за суп.

— Лисандра! Ну побалуй меня рассказами о любви. Я так по ним скучаю!

Я подтягиваю ноги к себе и кладу подбородок на колено. Суп пахнет замечательно, но аппетит куда-то исчезает. Я отставляю тарелку: сейчас даже одна ложка кажется непосильной задачей.

— Не придумывай того, чего нет. Это было ошибкой.

Я вытаскиваю из пачки сигарету и прикуриваю. Неола подозрительно косится на меня, но ничего не говорит. Вместо этого достаёт свой мундштук, вставляет в него сигарету и тоже закуривает.

— Я так волновалась за тебя, — печально произносит она. — Столько бед на одного маленького котёнка. У меня сердце разрывается.

Я искоса смотрю на неё, а затем перевожу взгляд на стены, увешанные картинами, гербариями в рамках и всевозможными значками. Здесь всё яркое, живое, наполненное историями. Кажется, каждая вещь занимает своё место не просто так.

Мои стены теперь пусты. Вместе с картинами из квартиры исчезла часть меня.

Мои картины…

Я отвожу взгляд.

— Как видишь, я жива. А это уже о чём-то говорит. — Я пожимаю плечами.

— Конечно, говорит! О том, что ты очень сильная девушка.

Я тушу сигарету в пепельнице и снова придвигаю к себе тарелку. Суп успел немного остыть, но я всё равно заставляю себя съесть несколько ложек.

Из-под стола выглядывает Диего. Чёрно-белый хитрец смотрит на меня, будто именно я ответственна за все голодные страдания в этом доме.

— Ты пропала на несколько дней, — тихо говорит Неола. — Я боялась лишний раз тебя тревожить.

Я поднимаю на неё взгляд. На ней зелёный кардиган, под которым виднеется коричневая майка с цветочным орнаментом. Сегодня она без платка, а волнистые волосы собраны крабиком на затылке. Несколько прядей выбились и обрамляют её размытое лицо.

— Да уж, дни выдались ужасные. И сейчас я чувствую себя странно. Будто просыпаюсь после долгого сна, но совершенно не помню, когда уснула.

Последние дни слились в один бесконечный поток событий. Всё менялось слишком быстро: люди, обстоятельства, мои собственные реакции. Я пыталась догнать саму себя, но с каждым шагом отставала всё сильнее.

Теперь, когда вокруг наконец стало тихо, легче не становится. Тишина оглушает. Я сижу напротив Неолы, отвечаю на вопросы, ем суп, курю сигареты — выполняю привычные действия, следую давно заученному сценарию. Но внутри всё ещё не могу собрать себя воедино.

Кто я сейчас? Та же Лисандра, которой была неделю назад? Или за эти дни во мне что-то изменилось, а я даже не заметила когда?

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя по-настоящему собой, но память подсовывает лишь обрывки: разговоры, лица, чужие слова, собственные эмоции. Всё перемешалось, потеряло последовательность и теперь является частью бессвязного сна.

— Расскажи мне. Может, у меня найдётся дельный совет. Знаешь, иногда лучше выговориться, чем копить всё в себе. Это изнуряет.

В её глазах и голосе столько боли, что я прикусываю язык. Странно видеть Неолу такой. Будто передо мной сидит не моя весёлая, жизнерадостная соседка, а женщина, за плечами которой осталось что-то настолько тяжёлое, что даже воспоминания об этом причиняют боль.

Что же скрывается за её историей? Я никогда не спрашивала. Но сейчас точно не время.

— Есть парень… — начинаю я и тут же замолкаю.

Едва не проговариваюсь: он единственный, чьё лицо я могу видеть. Неола ничего не знает о моей болезни, и я не собираюсь рассказывать. Мне стыдно даже думать об этом, не то что произносить вслух.

— В общем… он слишком болтливый и настойчивый, но…

Я затихаю, тщетно пытаясь подобрать подходящие слова. Ёрзаю на мягкой обивке стула, не зная, куда деть руки и взгляд.

— Но? — нетерпеливо подхватывает Неола. Кажется, теперь всё её внимание принадлежит мне.

— Он необычный.

Я поджимаю губы. Щёки предательски горят, словно я только что призналась в чём-то постыдном.

— Необычный? — Неола приподнимает брови. — В каком смысле? Он чем-то болен?

— Нет! Э-э… — Я окончательно теряюсь. — Не в этом смысле.

Господи, почему даже обычный разговор с ней превращается в пытку?

— С ним я почему-то чувствую себя расслабленно, — выпаливаю я, прежде чем успеваю передумать. — Но только до тех пор, пока он не открывает рот и не начинает отпускать свои дерзкие шуточки.

— Знаешь, Лисан, все мужчины ведут себя как дети, когда влюблены, — деловито замечает Неола, разливая чай по чашкам. — Мальчишки в школе дёргают девочек за косички, а когда вырастают, их языком любви становятся шутки.

Я обхватываю руками колени и внимательно слушаю, сама не понимая, зачем. Я никогда особо не интересовалась мальчиками. Мне было не до них.

Впрочем, девственницей я тоже не являюсь. До сих пор не понимаю, почему все твердят, что это больно. Да, было слегка неприятно, но не настолько, чтобы превращать это в трагедию.

Наверное, мне просто повезло.

В семнадцать лет мне отчаянно хотелось быть похожей на Ирму. Я решила, что стоит лишь переспать с парнем, и он начнёт добиваться меня так же, как поклонники добивались моей сестры. Мне казалось, всё просто: позволишь мужчине приблизиться — и он уже никуда не денется.

Как же глупо.

После той ночи он заблокировал меня, а я вскоре и думать о нём забыла. Никакой трагедии. Просто ещё одна попытка стать кем-то другим, которая закончилась ничем.

— Мужчин надо ставить на место, — заявляет Неола, отпивая чай с таким видом, словно ни один мужчина ещё не заслужил её внимания. — Если он делает что-то неприятное тебе, разворачивайся и уходи. Большинство даже не посмотрит тебе вслед. А вот какой-нибудь да обратит внимание и побежит за тобой.

— Так оно и вышло, — бормочу я.

Перед глазами возникает Орфей. Сколько раз я отталкивала его, требовала оставить меня в покое, пыталась избавиться от его присутствия. А он всё равно возвращался, не придавая моим словам никакого значения.

Тогда почему мне так не нравится, что после вчерашнего свидания он не написал ни слова?

На кухню царственной походкой входит чёрная кошка. Сначала я принимаю её за Марселя, но потом замечаю белый кончик хвоста.

— А вот и моя Найда! — радостно восклицает Неола, хлопая в ладоши.

Я лишь недоумённо приподнимаю брови.

— Помнишь, я тебе рассказывала про котят? Это детки Найды. Таких симпатяг родила! — Она подхватывает кошку на руки и целует в нос.

Я отвожу взгляд, пытаясь мысленно пересчитать, сколько здесь вообще живёт котов.

— Не хочешь с ними познакомиться?

Пожимаю плечами. Почему бы и нет? По крайней мере, так у меня будет уважительная причина больше не обсуждать отношения.

Я поднимаюсь со стула и следую за Неолой в кладовую. Она торопливо шагает, прижимая к себе Найду.

Неола включает свет, и мой взгляд сразу падает на картонную коробку. Внутри на жёлтом пледе лежат два крошечных комочка шерсти. Разве она не говорила, что их четверо?

Неола ловит мой вопросительный взгляд и тепло улыбается.

— Двоих я отдала своей знакомой. Уж очень они ей полюбились. А эти двое пока ищут дом. Я тебе как раз про этого чертёнка рассказывала.

Она опускает Найду на пол, и та тут же забирается в коробку. Неола осторожно достаёт оттуда чёрного котёнка и протягивает мне.

На меня смотрят огромные жёлтые глаза. Котёнок такой маленький и беззащитный.

Я осторожно принимаю его, боясь ненароком причинить ему боль. Он тут же тоненько мяукает, прижимаясь ко мне.

Соседка тем временем берёт второго малыша. Этот чёрно-коричневый, с сонно опущенной головой. Он то и дело клюёт носом, совершенно не заботясь о том, что происходит вокруг. Весь мир может подождать, пока он немного поспит.

— Но смогу ли я?.. — взволнованно спрашиваю я, не представляя, как обращаться с таким хрупким существом.

— Сможешь, Лисан.

В её голосе столько уверенности, что я начинаю ей верить.

— А если вдруг не получится, я заберу его себе. Никаких проблем.

Неола произносит это так просто, словно я имею право ошибиться и всё равно не остаться одной. Мне не нужно заслуживать её помощь, доказывать, что я достойна доброты. Она просто предлагает её, и я не знаю, что с этим делать.

Чем я это заслужила?

К горлу подкатывает ком. Я отворачиваюсь, прижимая котёнка к груди, чтобы Неола не заметила моих слёз.

Он неуверенно мурлычет, а мне хочется распасться на части.

— Спасибо, — едва выговариваю я.

Неола ничего не отвечает, только ласково проводит ладонью по моим волосам.

Мы выпиваем ещё по чашке чая, обсуждаем будущую жизнь котёнка и пытаемся придумать ему имя. Варианты Неолы становятся всё нелепее: Пельмень, Уголёк, Сэр Мурчалот и, наконец, Бэтмен.

На последнем варианте я не выдерживаю и смеюсь.

В итоге имя придумываю сама — Нокт.

К вечеру Нокт уже спит у меня на коленях. Рядом стоят корм, лежанка и лоток, которые Неола притащила ко мне, несмотря на все мои отказы. Переубедить её оказывается невозможно.

Маленькое чёрное тельце едва заметно вздымается с каждым вдохом. Теперь у меня есть кот. И почему-то от этой мысли становится немного спокойнее.

Я осторожно перекладываю Нокта на своё место, стараясь не потревожить его сон, а сама поднимаюсь и иду за водой.

Холсты, подаренные преследователем или кем бы он там ни был, всё ещё стоят у стены. Я до сих пор не знаю, зачем он прислал их и что означала записка. С тех пор от него ни слуху ни духу. Неола тоже молчит — не знаю, видела ли она его снова возле моей двери.

Может, он просто псих. Может, его подарки ничего не значили.

Я ежусь. В глубине души понимаю, что это не случайность, но продолжаю упрямо отмахиваться от очевидного. Удобно притворяться, что проблемы не существует, пока не смотришь в её сторону.

По крайней мере, мне хочется в это верить.

Подхожу к холстам и провожу пальцами по шероховатой поверхности одного из них. Я знаю, что хочу изобразить. Точнее, кого.

Серые глаза с янтарным ободком вокруг зрачков никак не выходят у меня из головы.

Если он и правда больше не появится в моей жизни, я хотя бы хочу запечатлеть его лицо на холсте. Чтобы сохранить то, что останется мне на память, когда всё кончится. Я не хочу забывать, что существует лицо, которое я действительно могу видеть. Оно не расплывается, не превращается в безликий силуэт и не исчезает, стоит мне отвести взгляд.

Картина станет моим доказательством. Напоминанием о том, что всё это действительно существует. Что я ещё не сошла с ума окончательно.

Я беру самый большой холст и несу его в спальню. Снимаю с мольберта натюрморт и прислоняю его к стене, устанавливаю на его место чистый холст.

В голове так тихо. Ни лишних голосов, ни навязчивых мыслей. Только я, кисти и краски.

Я покрываю холст чёрным и жду, пока краска немного подсохнет. Затем беру охру, золото, умбру и белила. Сначала вывожу очертания лица, затем скулы, переносицу, подбородок.

Теперь глаза. Смешиваю оттенки серого, пытаясь передать их глубину, а затем добавляю тонкую полоску янтаря вокруг зрачков. Тёплое золото проступает сквозь холодную дымку.

Я столько раз всматривалась в эти глаза, что теперь могу воспроизвести каждый оттенок по памяти. Добавляю крошечные блики — и взгляд на холсте оживает.

Перехожу к золотистым волосам. Беспорядочные мазки ложатся на чёрный фон, отражая свет. Несколько прядей падают на лоб, и я улыбаюсь. Именно так они и должны выглядеть.

Мне хочется протянуть руку и коснуться его лица. Убедиться, что оно действительно передо мной, а не растворится, стоит мне моргнуть.

Но я продолжаю рисовать.

Последними прорисовываю губы: приглушённый розовато-коричневый оттенок, едва заметная улыбка, ямочка на щеке.

С холста на меня смотрит Орфей. Яркий, почти ослепительный на фоне темноты. В его глазах притаилась знакомая насмешка, а уголки губ приподняты в ожидании очередной дерзкой шутки.

Вот теперь он похож на себя.

Я отступаю от холста и только теперь замечаю солнечные блики на коже. Поднимаю голову.

За окном уже утро. Солнце пробивается сквозь стекло, и я не помню, когда в последний раз чувствовала его тепло. В последнее время небо постоянно затягивали тучи, а дождь стучал по окнам, не переставая.

Я подставляю ладонь солнечному свету. Тепло касается кожи, я прикрываю глаза.

У ног раздаётся тихое мяуканье. Нокт трётся о мою лодыжку, настойчиво требуя внимания. Я поднимаю его на руки и прижимаю к груди.

Впервые за долгое время мне не хочется никуда бежать, ничего забывать и ни от кого прятаться.

Хочу, чтобы так было всегда.

Горькая сладость

Холодная вода стекает по лицу, вырывая меня из сна.

Я проспала целый день и ночь. В последнее время я сплю почти постоянно. Будто организм перешёл в режим выживания и отключает меня от реальности при первой же возможности.

Навязчивые мысли снова сжимают меня в тиски. Очередной кошмар заставил меня проснуться посреди ночи. В последнее время сны становятся всё страннее и пугающе реалистичнее. Подвальное помещение, мужской голос, холод, сковывающий ноги.

Дикий, первобытный ужас, от которого хочется бежать, даже не понимая куда.

Едва открыв глаза, я сразу вспомнила мужчину, который заявился ко мне домой и попытался напасть. Странно, но я совсем его не жалею. Напротив, мне до чёртиков любопытно, что случилось с его зрением. Хочется узнать подробности и вдоволь над ним поиздеваться.

Впрочем, не только поэтому я не могу выбросить его из головы.

Он напомнил мне кого-то. Я должна помнить этого человека, но не могу. Я прокручиваю в голове его образ, пытаясь зацепиться хоть за одну деталь, однако с каждой попыткой голова болит сильнее, а по телу разливается неприятный зуд.

Будто моё тело помнит то, о чём молчит разум.

Я выключаю воду и выбираюсь из душевой кабины. Замечаю на руке синяк, похожий на след от зубов. Не помню, откуда он взялся, но меня это не удивляет.

Ненависть к себе слишком глубоко укоренилась во мне. Я не помню ни одного года своей жизни, когда не испытывала её. Иногда мне кажется, что она появилась раньше, чем я сама научилась понимать, что значит ненавидеть.

Натягиваю лонгслив и штаны, после чего вижу у двери Нокта.

Он сидит, склонив голову набок, и внимательно наблюдает за мной. Стоит мне наклониться, чтобы погладить его, как котёнок срывается с места. Отбежав на несколько шагов, он оборачивается, проверяя, последую ли я за ним.

— Хочешь поиграть? — недоумённо спрашиваю я.

Нокт снова убегает, смешно перебирая короткими лапами. Его хвост ходит из стороны в сторону, выдавая игривое настроение.

Я медленно следую за ним. Добравшись до матраса, он запрыгивает на него и игриво заваливается набок, подставляя мне пушистое пузико.

Я хихикаю и сажусь рядом, осторожно почесывая его.

— Ты будешь моим другом, Нокт?

Он, кажется, понимает смысл моих слов: приподнимает голову и касается моей руки лапкой. Глупо. Он просто хочет внимания. Возможно, еды. Или ему нравится, когда я его глажу. Но я всё равно наклоняюсь и целую его в лоб.

Потом ложусь рядом, позволяя ему устроиться возле себя. Ночью он спал со мной, запутавшись в моих волосах. Кажется, ему совершенно всё равно, кто я и что со мной не так. Наверное, именно поэтому мне так нравится его общество.

Я прикрываю глаза, подумывая снова провалиться в сон, но из-под подушки доносится вибрация.

Нехотя тянусь к телефону. На экране высвечивается имя — «Идиот». Принимаю вызов.

— Здравствуй, Лисандра, — произносит Орфей своим глубоким, низким голосом.

Я невнятно мычу в ответ, показывая, что услышала его, но разговаривать не собираюсь. Как бы я ни пыталась убедить себя в обратном, его исчезновение меня раздосадовало.

— Ты молчишь, потому что считаешь меня моральным уродом или потому, что я тебе нравлюсь и ты не находишь слов?

Моя показная невозмутимость даёт трещину.

— Первый вариант, — рявкаю я.

— Я смогу заслужить твоё прощение выпечкой?

— Это приглашение?

Он посмеивается. Я представляю, как пляшут смешинки в его глазах.

— Нет, я сам приду, чтобы не утруждать тебя выходом на улицу.

Почему, чёрт возьми, каждое его слово действует мне на нервы?

— Я не хочу тебя видеть.

— Смилуйся. Мне не хватает твоей ярости в глазах, — легко произносит он, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном.

Нахожу на полу сигарету и прикуриваю. Нокт сворачивается калачиком у моей ноги и довольно мурчит.

— Мне плевать.

— М-м-м, ты так гостеприимна. Мне нравится. Жди меня. — Он сбрасывает звонок.

Лишь через несколько секунд до меня доходит смысл его слов: он приедет ко мне домой.

— Что?!

Я вскакиваю на ноги. Нокт подскакивает следом, испуганный моим криком.

В панике оглядываю завалы на полу и хватаюсь за волосы. Господи, что он обо мне подумает?

Распахиваю шкаф и начинаю запихивать внутрь всё, что попадается под руку. Затем бросаюсь на кухню и в ужасе оглядываюсь. Ругаясь сквозь зубы, распахиваю дверцы шкафчиков и сгребаю всё, что валяется на виду.

Обои после потопа отслаиваются от стен и свисают рваными лоскутами. Моё любимое кресло и вовсе выглядит так, будто его только что вытащили с помойки.

Да здесь всё выглядит ужасно!

Заставляю себя остановиться и опуститься на пол.

Я не могу за несколько минут привести в порядок дом, собственную жизнь и саму себя. Так что пусть терпит. Если, конечно, он не из тех, кого воротит от чужого несовершенства. А если и так, пусть уходит. Меня это не касается.

Кивнув самой себе, доползаю до кресла и опускаю голову на обивку. Нокт трётся о мою руку и внимательно меня разглядывает.

Чёрт. Я забыла его покормить. Какая же я глупая. Не могу даже о котёнке позаботиться.

Потираю лицо ладонями, пока кожа не начинает болеть, и подхожу к холодильнику. Неола оставила корм. Мысленно благодарю её, вскрываю упаковку и высыпаю содержимое в миску.

Нокт вприпрыжку бежит к ней и принимается за еду.

В дверь деликатно стучат. Я уже знаю, кто это. Грызу ноготь, не отрывая взгляда от двери. Стук повторяется ещё несколько раз. Может, притвориться, что я сплю?

Почему я так нервничаю? Голосок в голове шепчет, что дело в том, кто вот-вот войдёт в моё личное пространство. Такой, как он.

Сжимаю пальцы в кулак и медленно иду к двери. Вздыхаю и открываю её.

Орфей прислоняется к дверному косяку, склонив голову набок. У меня пересыхает во рту.

— Твой курьер прибыл, Лисандра. — Он игриво изгибает брови, не сводя с меня глаз.

Затем он переступает порог и, проходя мимо, наклоняется к моей макушке, едва касаясь её носом. Я отшатываюсь, обжёгшись о его прикосновение, и прижимаюсь к стене, во все глаза глядя на него.

Парень чуть склоняет голову набок, с нескрываемым любопытством изучая мою реакцию.

— Я думал, мы уже построили доверительные отношения.

— У нас нет никаких отношений, — огрызаюсь я.

Наконец беру себя в руки, разозлившись на собственное тело за эту нелепую реакцию, и прохожу к кухонному столу.

Орфей снимает чёрную куртку и устраивает её на вешалке.

— У тебя есть кот, — удивлённо тянет он, явно не ожидав обнаружить в моей квартире нечто подобное.

Пожимаю плечами и прислоняюсь к подоконнику.

— Он появился недавно. Его зовут Нокт.

— Это… — Орфей растерянно смотрит на котёнка, который увлечённо уплетает корм. — Я удивлён.

— По-твоему, я настолько безответственна, что у меня не может быть кота?

Складываю руки на груди, сама не понимая, зачем начинаю защищаться.

Орфей ставит на стол пакет с десертами и ухмыляется.

— Он тебе подходит.

Я окидываю взглядом его фигуру. Чёрная футболка, тёмно-серые джинсы. Ткань подчёркивает рельеф плеч и груди. Судя по всему, он не пренебрегает спортом.

Что ему вообще от меня нужно?

Орфей ловит мой подозрительный взгляд и вдруг начинает громко, без стеснения смеяться.

— Да что с тобой не так?

Почему он постоянно с меня смеётся? От возмущения я даже топаю ногой, а затем нервно вытаскиваю сигарету и прикуриваю.

— Очень многое, но сейчас не об этом. Готова попробовать новые гастрономические шедевры? На этот раз исключительно сладкие, — его глаза озорно блестят.

Пожимаю плечами и отворачиваюсь к шкафу, чтобы достать вилки и тарелки.

Хорошо, что я помыла посуду, но не помню, когда.

Орфей мычит себе под нос, напевая, и раскладывает торты по тарелкам. Я усаживаюсь за стол, подтягивая колени к груди. Дым неприятно дерёт горло, и я тушу сигарету о край стола.

Чувствую на себе его взгляд и поднимаю глаза. Он снова смотрит на меня с нескрываемым интересом.

— Что?

Он слегка качает головой, улыбаясь. Золотистые пряди падают ему на лоб, когда он склоняется над столом. Интересно, они на ощупь такие же мягкие, какими кажутся?

Чёрт. О чём я вообще думаю?

— Итак, с чего начнём?

Скептически осматриваю торты и указываю пальцем на зелёный.

— Он ядовитый? Признайся сразу, чтобы я знала своего врага.

— Если ядовитый, умрём как Ромео и Джульетта. В муках и ожидании.

— Дай уже сюда. — Я закатываю глаза, кажется, до затылка.

Подцепляю ложкой кусочек и отправляю его в рот. Фисташка и малина. Нежная сладость с приятной кислинкой. Пожалуй, это лучшее, что я когда-либо ела.

Нокт трётся о мою ногу. Я набираю на кончик пальца немного крема и подношу к его мордочке. Котёнок с удовольствием слизывает угощение, и я тихонько хихикаю.

Раздаётся звон ложки о тарелку. Орфей пристально наблюдает за мной, чуть прищурившись. Но стоит мне посмотреть на него, как он улыбается и отправляет кусочек торта в рот с самым невинным видом.

Что это было?

— Я хочу попробовать этот. А ты? — Орфей отрезает ложкой большой кусок шоколадного торта и подносит его к моему рту.

Я откидываюсь назад, упираясь в спинку стула. Ни за что не стану есть с рук.

Он приподнимает бровь, переводя взгляд с меня на кота и обратно. Что за плоские намёки?

Я мрачнею всё сильнее.

Орфей преувеличенно вздыхает, отправляет ложку в рот и довольно стонет, прикрыв глаза.

— Завидуешь?

— Точно не тебе. Ты жалок. — Я невозмутимо отвожу взгляд.

Он облизывает губы, пытаясь убрать остатки шоколада, но в уголке рта всё равно остаётся пятнышко.

— У тебя рот грязный.

— Да? Я вроде ещё не начинал говорить ничего грязного.

Сначала я не понимаю, к чему он клонит. Но стоит мне понять смысл его слов, как я прячу лицо за рукой и укрываюсь завесой собственных волос.

Орфей пододвигает ко мне кусок торта, предлагая перемирие. Я поднимаю глаза, но взгляд снова цепляется за шоколад на его губе.

— Возьми салфетку. Ты выглядишь как свинья, — язвлю я.

Он проводит пальцем по губе, но даже не касается пятнышка.

— Левее.

Палец смещается в противоположную сторону.

— Ещё левее.

Он продолжает двигаться не в ту сторону, и я больше не выдерживаю. Перегибаюсь через стол и сама стираю шоколад с его губы.

Орфей перехватывает моё запястье. Моя рука замирает у его подбородка, а палец касается нижней губы. Я поднимаю глаза к его лицу. Его зрачки расширяются, поглощая золото радужек, пока в них не остаётся почти одна тьма. Он не двигается. Затем высовывает кончик языка и проводит им по моему пальцу.

По телу пробегает дрожь. Лёгкие сдавливает невидимая рука, и на мгновение мне становится трудно дышать.

— Отпусти, — хрипло прошу я, хотя его пальцы едва сжимают моё запястье.

— Не смогу, — неожиданно отвечает он.

Его слова выбивают меня из колеи. Я резко отдёргиваю руку и отшатываюсь, с силой ударяясь бёдрами о край стула.

— Не говори того, чего не имеешь в виду, — ощетиниваюсь я.

Орфей берёт кусочек «Красного бархата» и невозмутимо жуёт.

— Ты неправа.

Я отворачиваюсь, глядя на Нокта, вылизывающего лапку. Само воплощение безмятежности. Он даже не подозревает, сколько напряжения скопилось в комнате.

— Попробуешь? — мягко спрашивает он.

Я недоверчиво щурюсь, задержав взгляд на протянутом кусочке, а затем перевожу его на Орфея. Выдыхаю и всё-таки пробую. Вкусно, но фисташковый был лучше.

— У тебя тут мило.

Я громко фыркаю, ничуть не удивлённая тем, что он сменил тему. Видимо, это его фишка — сглаживать углы, которые сам же и затачивает.

— У тебя заниженные стандарты красоты.

— Красота кроется в мелочах, а не в общем стиле. Важнее, чтобы в каждом предмете была душа.

Он словно читает мои мысли.

Внутри моментально зарождается желание похвастаться уцелевшими картинами и эскизами, рассказать их историю, объяснить, что я в них вложила. Но я понимаю, что ему это будет неинтересно, и одёргиваю себя.

— Ты рисуешь? — неожиданно спрашивает Орфей.

Я так резко вскидываю голову, что шею пронзает боль.

— Откуда ты знаешь?

Он непринуждённо указывает на мою комнату, в дверном проёме которой виднеется мольберт с его портретом.

Внутри всё обрывается. Я краснею до самых пяток. Под столом лихорадочно чешу ногу, которая продолжает дёргаться.

— Это…

Орфей поднимается, засовывает руки в карманы и направляется в мою спальню.

— Подожди!

Я вскакиваю, едва не опрокинув стул, и бросаюсь следом, пытаясь его остановить. Но не успеваю. Теперь мне остаётся лишь стоять за его спиной и сгорать изнутри от стыда.

Какой позор. Он начнёт дразнить меня за то, что я влюблена в него. Но это не так! Я просто… просто не могу рисовать никого другого.

— Мне кажется, у меня подбородок острее, — задумчиво замечает он.

В его голосе нет ни отвращения, ни насмешки. Только спокойное замечание, с каким обсуждают чужой портрет.

— Э-э-э… Ну, я так тебя вижу, — тихо отвечаю я, сама не уверенная, стоило ли вообще что-то говорить.

Орфей переводит взгляд на стены моей спальни.

Здесь висят несколько мрачных пейзажей и сюрреалистических картин. Я достала их из угла и нашла в себе силы развесить. Но большую часть стен занимают листы бумаги с моими попытками нарисовать лица.

Здесь множество разных черт лица: глаза, носы, губы. Целые лица без чётких контуров, с чёрными провалами на месте глаз.

Мне страшно смотреть на Орфея. Он оказался внутри моего мира, куда я никого не впускаю. От одной мысли об этом становится не по себе: достаточно неверного шага — и я полечу вниз, не имея возможности за что-либо ухватиться.

Он подходит к эскизу с глазами и осторожно проводит пальцами по бумаге. Затем переходит к носу, а после — к губам.

— Почему здесь нет цельных лиц? — с любопытством спрашивает он.

Я прикусываю язык и опускаюсь на матрас.

Орфей оборачивается ко мне. В его глазах мелькает вопрос, но он не торопит меня и терпеливо ждёт.

— Когда ты начала рисовать? — наконец спрашивает он.

Он осторожно садится на другой край матраса. Его голос становится тише.

Я обнимаю колени и начинаю слегка раскачиваться.

— Сколько себя помню.

— Мне нравятся твои работы.

Поднимаю на него глаза, пытаясь разглядеть ложь.

— В них есть что-то цепляющее, — продолжает он, разглядывая одну из работ. — Знаешь, иногда достаточно один раз увидеть что-то, чтобы потом уже никогда не смотреть на мир по-прежнему.

Чего?

— Что за внезапный философский выпад?

Вся задумчивость стирается с его лица в мгновение ока. На смену ей возвращается привычная ухмылка. Я совершенно не успеваю уследить за его реакциями.

Орфей вытягивается на матрасе и невзначай задевает головой мою ногу.

— А что? Неожиданно для курьера?

— Ты не курьер.

Он смотрит снизу прямо мне в глаза, затягивая в воронку своего взгляда.

— А если и так? Тебе становится страшно?

Я хмурюсь, не понимая, шутит он или нет.

— Расслабься, Лисандра.

Он отводит взгляд и немного отодвигается, а затем похлопывает ладонью по матрасу рядом с собой.

— Ложись рядом.

Я начинаю отнекиваться, но он тянет меня за руку, и я заваливаюсь рядом с ним. Уже собираюсь возмутиться его наглостью, как он прикладывает палец к губам.

— Послушай.

Закрываю глаза, прислушиваясь. Несколько секунд ничего не происходит, а потом я различаю голос Неолы на лестничной площадке.

— Вальтер! Постой! А ну-ка, пошли за мной!

— Я-я-я… Я занят! — смущённо восклицает он.

— Нет, негодяй, ты свободен! Что за извращения ты вообще покупаешь?! — негодует Неола.

Я резко поворачиваю голову к Орфею, не веря собственным ушам.

Мы лежим совсем близко, но я даже не думаю отодвигаться. Всё моё внимание приковано к нему: он прикусил губу, изо всех сил сдерживая смех.

— А кто, по-твоему, ещё в этом подъезде будет заказывать секс куклу?!

— Н-не ройт-тесь в моей почте, — едва выговаривает Вальтер.

— Она сама ко мне приходит! Хоть бы постеснялся!

По лестнице грохочут торопливые шаги. Судя по всему, Вальтер решил, что спасение заключается в бегстве.

Орфей взрывается смехом. Я во все глаза смотрю на него, приоткрыв рот.

— Какие занимательные личности здесь живут, — замечает он, постепенно успокаиваясь.

— Это ты ещё с ними не знаком.

— Ещё? — Он тут же цепляется за последнее слово и поворачивается ко мне. В его глазах вспыхивает знакомый озорной огонёк. — Планируешь познакомить меня?

— Нет! Что ты вообще…

Я не успеваю договорить. Орфей протягивает руку и убирает прядь волос мне за ухо. Простое, почти невесомое прикосновение и я забываю, что собиралась сказать.

— Тебе кто-нибудь говорил, какая ты прекрасная?

Язык словно распухает во рту. Не могу ни ответить, ни отвести от него взгляд. В голове остаётся звенящая пустота.

— Нет, — наконец выдавливаю я.

— И хорошо. Иначе я бы их убил, — беспечно произносит он.

Я смотрю на его губы, пытаясь осмыслить услышанное. Он шутит? Угрожает? Или каким-то образом умудряется делать и то и другое одновременно?

Мысли путаются. Я чувствую только собственный пульс, гулко отдающийся в ушах, и свежее мятное дыхание Орфея.

— Что?..

Он чуть склоняет голову, не сводя с меня глаз.

— Хочу, чтобы это право оставалось только за мной.

Орфей сокращает расстояние между нами. Его взгляд на мгновение опускается к моим губам, а я задерживаю дыхание.

А затем он касается моих губ своими.

Так нежно и ласково, что я забываю обо всём. Внутри поднимается тёплая волна, разливается по груди, добирается до кончиков пальцев. Я едва успеваю вдохнуть, прежде чем Орфей снова накрывает мои губы своими.

Его язык скользит по моей нижней губе, проверяя, позволю ли я ему продолжить. Я приоткрываю рот, впуская его, и в тот миг, когда наши языки соприкасаются, меня прошивает жаром.

Пальцы сами собой цепляются за его плечи. Сердце колотится так сильно, что я почти не слышу собственного дыхания. Орфей издаёт низкий звук, и от него по моей спине пробегают мурашки. Я никогда не слышала, чтобы он звучал так. Будто я добралась до чего-то, что он не собирался мне показывать.

Я зарываюсь пальцами в его мягкие волосы, притягивая ближе. Он отвечает мгновенно, обхватывает меня за талию и прижимает к себе так крепко, что между нами не остаётся ни сантиметра. Я оказываюсь на нём, не понимая, как перемещаюсь, и снова целую его.

Орфей тихо усмехается мне в губы, но смех тут же сменяется глухим стоном, когда я сильнее сжимаю пальцы в его волосах.

Он скользит губами к моему подбородку, оставляет поцелуй у уголка рта, затем касается шеи. Я резко втягиваю воздух. Его ладони крепче сжимают мою талию, удерживая рядом, а горячее дыхание обжигает кожу. Когда его губы снова прижимаются к моей шее, я запрокидываю голову, и из горла вырывается стон.

— Муза… — хрипло произносит он мне в кожу.

Я сама нахожу его губы, не давая ему договорить. Орфей отвечает с такой жадностью, что у меня перехватывает дыхание. Его пальцы скользят по моей спине, вновь притягивая меня ближе. Я прижимаюсь к нему теснее, путаюсь пальцами в его волосах и уже не пытаюсь скрыть, насколько сильно хочу этого поцелуя.

Всё, чего я обычно стыжусь, отступает перед этим голодом. Мне больше не хочется прятать лицо, отшучиваться или делать вид, что происходящее ничего для меня не значит.

Пусть он ведёт меня за собой. Я устала думать, сомневаться, держать себя в руках.

Он смотрит на меня потемневшими глазами, и в его взгляде есть что-то почти безумное. От этого взгляда внутри всё сладко сжимается. Я хочу знать, что довела его до такого состояния. Хочу снова услышать его сорвавшийся голос, почувствовать, как крепче сжимаются его руки, когда я целую его первой.

Я снова приникаю к его губам, и остатки здравого смысла рассыпаются в пыль.

Наш поцелуй превращается в пожар, которому плевать на приличия и осторожность. Я тону в нём, цепляясь за Орфея, как за единственную опору посреди бушующей воды.

Это похоже на глоток воды из святого Грааля. Только жажда не исчезает, она становится невыносимее.

Телефон разрывается звонком.

Звук врезается в сознание, и наваждение рассыпается в одно мгновение. Я вздрагиваю, и наваждение рассыпается в одно мгновение. Меня выдёргивают из горячей воды на ледяной воздух.

Я смотрю вниз на Орфея. На его припухшие от поцелуев губы, на сбившееся дыхание, на красный след от моих зубов у него на шее.

Я его укусила?

Возбуждение отступает, оставляя после себя пугающую ясность. Я вдруг чувствую себя до невозможности открытой. Он увидел во мне то, с чем я сама боялась столкнуться.

Я поспешно сползаю с него и дёргаю за край лонгслива, натягивая ткань на обнажившееся плечо.

Орфей приподнимается, опираясь на локти. Он смотрит на меня так спокойно и пристально, с той хищной уверенностью, от которой у меня сжимаются бёдра. На его губах играет едва заметная улыбка, и я ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда мне хочется провалиться сквозь землю, я снова смотрю на его рот.

Я вскакиваю и почти выбегаю из спальни. Телефон лежит на кухне. Сейчас он как последняя ниточка, связывающая меня с нормальной реальностью.

Господи, мы ведь едва не…

Я прижимаю пальцы к губам. Они всё ещё покалывают, храня память о его поцелуях. На языке остаётся привкус мяты, а кожа помнит каждое прикосновение. Я судорожно втягиваю воздух и хватаю телефон, даже не глядя на экран.

Кошусь в сторону спальни, высматривая Орфея. Я не знаю, что он делает, смотрит ли мне вслед или уже успел вернуться к своей невозмутимости. И даже представить не могу, что он скажет, когда мы снова останемся наедине.

От собственного нетерпения мне становится тошно.

Я отвечаю на звонок.

— Лисандра.

Голос отца окончательно придавливает меня к полу. Спина сама собой выпрямляется, а внутри всё леденеет.

— Привет, папа.

— Ты решила? — сухо спрашивает он.

— Что?..

Я рассеянно опускаюсь в кресло, пытаясь вспомнить, что именно должна была решить.

Отец тяжело вздыхает. Он всегда так реагирует на наши разговоры — словно я не оправдала даже тех ничтожных ожиданий, которые он на меня возлагал.

— Ты всегда была уникальным ребёнком, — холодно замечает он. — С переизбытком эмоций и страхов.

Каждое слово вонзается под кожу. Одно за другим они пригвождают меня к стене, не оставляя возможности пошевелиться. Я чувствую, как его презрение медленно проникает внутрь, отравляя всё, до чего добирается.

— Твоя мать настояла на том, чтобы я дал тебе ещё один месяц на размышления. Но я склоняюсь к тому, чтобы отправить тебя куда подальше. Слишком много хлопот от одного маленького человека, — безразлично говорит он и сбрасывает звонок.

Мои ногти впиваются в предплечье, пытаясь пробраться до самых костей. Мне нужно заглушить страх, поднимающийся из глубин моей души хоть чем-то ощутимым. Глаза начинают стекленеть, очертания комнаты распадаться на части.

Внезапно чужая ладонь накрывает мою руку.

Тёплые пальцы осторожно отцепляют мои от предплечья — один за другим. Я даже не осознаю, когда Орфей оказывается рядом.

— Посмотри на меня, — мягко просит он.

Я мотаю головой, отчаянно цепляясь за остатки самообладания. Только не сейчас. Только не при нём.

Орфей опускается передо мной на колени, удерживая мою руку в своей.

— Что бы ни произошло, я здесь.

Внутри меня всё ломается.

Я шмыгаю носом, торопливо вытираю глаза рукавом, но слёзы продолжают течь. Чем отчаяннее я пытаюсь их остановить, тем сильнее они прорываются наружу. Мне стыдно. Стыдно за дрожащие губы, за сбившееся дыхание, за то, что я опять не справляюсь. Что снова становлюсь той самой маленькой девочкой, которой вечно чего-то недостаёт.

Орфей встаёт и без труда подхватывает меня на руки. Затем садится на моё место, усаживает меня к себе и притягивает ближе. Я не сопротивляюсь и даже не пытаюсь сохранить видимость независимости. Просто поджимаю ноги, утыкаюсь лицом ему в грудь и позволяю себе разрыдаться.

Он ничего не говорит. Только зарывается носом в мои волосы, обнимает крепче и позволяет мне выплакать всё, что накопилось внутри. Его ладонь медленно движется по моей спине, снова и снова повторяя успокаивающий жест.

Я выплакиваю яд, которым меня годами отравляли самые близкие, в объятиях человека, о котором почти ничего не знаю. И с каждой слезой внутри становится чуть меньше боли.

Чужая воля

Завтра День святого Валентина.

Я узнаю об этом, открыв телефон. Орфей, кажется, решил заполнить собой весь экран.

Идиот: Завтра наш праздник, да?

Идиот: Если захочешь подарить мне открытку, то только в полный рост. Я высокого о себе мнения.

Идиот: Сходим завтра на свидание? Отказы не принимаются.

Идиот: У меня есть план, чтобы сразить тебя наповал.

Я отвечаю, что подумаю. Мне действительно нужно разобраться в том, что произошло вчера, прежде чем соглашаться на свидание.

Я отпустила Орфея только к вечеру, всё это время коря себя за то, что отнимаю его время. Однако он даже не намекал, что ему пора домой или куда-то ещё. Напротив, вёл себя так, словно его место рядом со мной. В конце концов мне пришлось настойчиво выпроваживать его, повторяя, что я уже в порядке.

Мне приятно, что он не вспоминает о том, как я буквально рассыпалась у него на руках. Не говорит ни слова о моём состоянии, не смотрит на меня с жалостью и не пытается снова и снова утешать.

Не хочу, чтобы он считал меня слабой и немощной. Такой, которую достаточно вывести на разговор с отцом, чтобы от неё самой ничего не осталось.

Поэтому я дала себе обещание: это был последний раз.

Потерев переносицу, я продолжаю доедать кусочки торта, оставшиеся со вчерашнего дня. Сладкое немного поднимает мне настроение.

Или дело всё-таки в завтрашнем свидании?

Стоит мне подумать о том, чем мы занимались на моём матрасе, как к лицу приливает жар. Видимо, я ханжа. Даже на простой поцелуй реагирую так, будто произошло нечто неприличное.

Простой поцелуй?

Нет. Это был вовсе не поцелуй. По крайней мере, не такой, каким я его себе представляла. Это был взрыв. Что-то, к чему я совершенно не была готова. И уж точно не ожидала от себя подобной раскованности.

А что будет, если мы…

Я закрываю лицо ладонью, пытаясь прогнать образы, которые тут же возникают в голове.

Взлохмаченные волосы. Дикий взгляд серо-янтарных глаз. Язык, скользящий по коже.

Господи.

Вскакиваю на ноги и закуриваю. Нокт вертится у моих ног, и я подхватываю его на руки.

— И что мне делать?

Котёнок принимается покусывать мой палец.

— Жаль, что я не Сабрина, а ты не Сэйлем. Могли бы поболтать.

Я целую его в нос и опускаю к полной миске.

На столе раздаётся звонок телефона. Я тянусь к нему.

Элизабет.

Все посторонние мысли тут же вылетают из головы.

— Да?

— Привет. Не строй сегодня планов. Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

И почему вокруг меня одни властные люди? Или все такие, а я одна безвольная?

— Если ты насчёт отца, то он сказал, что у меня есть месяц.

— Да, об этом. Но мне также нужно рассказать тебе о некоторых нюансах.

Её голос звучит холоднее обычного. Похоже, она всё ещё обижена из-за нашей прошлой встречи.

— Прости, — осторожно произношу я, надеясь, что это её смягчит.

Я не выдержу ещё одного разговора, после которого буду чувствовать себя ненавистной всем.

Мама молчит несколько секунд, а затем едва слышно выдыхает.

— Увидимся сегодня за ланчем.

Она присылает мне адрес кофейни. Я докуриваю сигарету, после чего принимаю душ.

Расчесать влажные волосы не получается, поэтому вскоре я бросаю эту затею и просто собираю их в хвост.

В шкафу, среди кучи вещей, нахожу водолазку и джинсы. Одеваюсь на автомате, несколько раз ущипнув себя за руку, будто это поможет окончательно проснуться.

Погладив Нокта, выхожу из дома, не забыв очки и кепку.

Сегодня светит солнце. Весна уже не за горами. Но вокруг всё те же лужи и серый камень. Вряд ли смена сезона изменит мои взгляды на жизнь. Я привыкла замечать прежде всего плохое, да и сложно винить себя за это, когда хорошего вокруг так мало.

Проверив время и расстояние до кофейни, решаю идти пешком.

Я поправляю очки и шагаю по узким улочкам, поглядывая на прохожих. Иногда полезно просто смотреть.

Люди — декорации к моей собственной муке.

У каждого свои проблемы, своя жизнь. Я почти забыла, что за пределами моей головы тоже существует целый мир.

Женщина проходит мимо, ругаясь с мужем по телефону. На другой стороне улицы ребёнок падает с велосипеда. Неподалёку парочка обнимается, что-то шепча друг другу.

Все продолжают жить. А мне кажется, словно я застряла.

Какой бы калейдоскоп событий ни разворачивался вокруг, я всё равно остаюсь запертой внутри себя.

Но с появлением Орфея что-то изменилось. Я не могу дать этому название.

Меня всегда осуждали за переизбыток эмоций, поэтому я научилась прятать их. Так глубоко, что сама забыла, где искать. И только рядом с ним я расслабляюсь, позволяя гневу, презрению и страсти вырываться наружу.

— Лисандра.

Голос мамы заставляет меня поднять голову.

Когда я успела дойти?

Мама выходит из «Порше». Её образ, как всегда, безупречен: бежевая блузка, длинное пальто винного цвета и серые брюки.

— Пойдём.

Она окидывает меня взглядом, явно не одобряя мой выбор одежды.

Мы заходим в уютное кафе, оформленное в нежных пастельных тонах. Официант провожает нас к столику у окна.

Не зная, куда деть руки, я беру меню. Я бы заказала тыквенный латте, карамельный мокко…

— Два американо, — говорит мама официанту.

Я машинально тянусь к карману за сигаретой, но вспоминаю, что здесь нельзя курить, и разочарованно опускаю руки на колени.

— Ты совсем не спишь?

Я перевожу взгляд на морщинку между её бровями.

— Сплю.

— Врёшь. Тебя записать к сомнологу?

Я морщусь и подпираю голову рукой.

— Он тебе помогал, когда ты была младше.

— Тебе так казалось. На втором сеансе он заставлял меня спать на кушетке в своём кабинете. Я отказалась, и он меня выгнал. А тебе сказал, что я его послала.

Тот врач был толстым и любил выпить. Одна только мысль о том, что он может сделать со мной, если я останусь в его кабинете, заставила меня бежать со всех ног.

Мама задумчиво отводит взгляд, но по её лицу я не вижу, чтобы она мне поверила.

— Ты принимаешь лекарства?

— Нет, — признаюсь я.

У неё красивые пальцы, украшенные кольцами с драгоценными камнями. Наверное, она всегда была красивой.

Я разглядываю её лицо, пытаясь собрать воедино отдельные черты. Но чем дольше смотрю, тем сильнее они расплываются, превращаясь в чёрные пустоты.

Поспешно опускаю взгляд.

Нам приносят кофе. Я делаю глоток и морщусь. Он слишком… кофейный.

— Чего ты хочешь, Лисан? — неожиданно спрашивает мама.

— Я…

Мне казалось, я знаю, чего хочу. Что это желание навсегда выжжено у меня под коркой мозга. Но стоит попытаться сформулировать его, как я понимаю: там больше ничего нет.

Я ничего не хочу.

— Я так и думала.

Мама отпивает кофе и отворачивается к окну, всем своим видом демонстрируя недовольство моим ответом.

Нёбо зудит, требуя сигарету, но вместо этого я тянусь к меню и выбираю десерт. Хотя бы в этом я вольна распоряжаться собой.

— Ты что, хочешь растолстеть?

Я втягиваю голову в плечи и медленно откладываю меню.

— Люди перестали о тебе шептаться, если для тебя это хоть что-то значит. Так что перестань позориться. Не хватало ещё одного пятна на нашей репутации.

Её глаза такие же холодные, как и голос. Пожалуй, в последний раз я видела её настоящие эмоции, когда она плакала на моей кухне.

— Хорошо.

Слово слетает с губ раньше, чем я успеваю решить, хочу ли вообще отвечать.

— Я договорилась с твоим отцом.

Мама выдерживает паузу, прежде чем продолжить.

— Тебе не придётся возвращаться в Кембридж. Мы пришли к выводу, что ничего полезного из этого не выйдет.

Я едва заметно выдыхаю. Возвращение в Кембридж — последнее, чего я хотела. Туда, где меня презирали. Где каждый взгляд напоминал, что мне здесь не место.

— Как только ты вернёшься домой, я познакомлю тебя с одним мужчиной. Очень красивым и обеспеченным.

Я мрачно смотрю на неё.

— Я не собираюсь выходить замуж.

— Собираешься. Другого пути нет.

Мама произносит это так, словно вопрос уже решён.

— Бери пример с Ирмы. У них с Джеймсом нет любви, но она им и не нужна. Ты просто забыла, как пахнут деньги.

Она кладёт ладонь поверх моей, изображая заботу. Мне хочется стряхнуть её руку, но я лишь сильнее сжимаю челюсть.

— Я смогу продолжать рисовать?

Вопрос вырывается сам собой. Впервые за весь разговор мне действительно важно услышать ответ.

— Конечно, дорогая. Немного изменим твой стиль, и ты сможешь открыть собственную галерею.

— Правда?

Я хватаюсь за её слова, боясь, что она заберёт их обратно.

Это ведь была моя мечта. Картины — то, чем я жила и продолжаю жить по сей день. Единственное, что до сих пор принадлежит мне целиком.

— Конечно.

Её губы растягиваются в улыбке.

Изменим стиль.

Я прокручиваю эти слова в голове, пытаясь понять, что именно она имеет в виду. Много ли от меня останется, если я соглашусь?

Но я всё-таки киваю.

Телефон вибрирует рядом с чашкой. Я смотрю на экран.

Идиот: У меня к тебе серьёзный вопрос. Если я весь день буду думать о тебе, это считается свиданием на расстоянии или мне всё-таки придётся тебя украсть?

Уголки губ предательски дёргаются. Я тут же прикусываю костяшку пальца, пытаясь скрыть улыбку.

Орфей.

У меня будет муж и фальшивая жизнь. И как я должна сказать об этом человеку, который ещё вчера бережно держал меня на руках, обращаясь со мной с такой осторожностью, будто боялся причинить боль?

Я всё ещё смотрю на экран телефона, когда голос мамы заставляет меня вздрогнуть.

— Ты влюблена, — обвиняет она.

Я резко перевожу на неё взгляд. Пугает и её тон, и сам вывод.

— Что? Нет!

— Лисандра Рэя Форд, ты что, врёшь мне? Кто он? Преступник, бездельник или наркоман?

Последнее слово она выплёвывает с отвращением.

— Он курьер, — мямлю я.

Глаза Элизабет становятся до комичности круглыми.

— Курьер?

Я прикусываю щёку изнутри, пока на языке не появляется металлический привкус.

— Я не для того тебя рожала, чтобы отдавать тебя какому-то мальчишке-курьеру. Заканчивай эти… отношения.

Я ещё никогда не слышала в её голосе столько презрения. Само существование Орфея, кажется, оскорбляет её. Будто его присутствие рядом способно запачкать её саму.

Я решительно мотаю головой.

— Ты не понимаешь, мам…

Ещё один взгляд — и я замолкаю.

— Я и не собираюсь понимать. Предпочту забыть этот разговор.

Мама прикладывает пальцы ко лбу и на мгновение закрывает глаза, словно пытается стереть из памяти сам факт моего признания.

— Мне пора.

Она встаёт, оставляет деньги на столе и уходит, не оглядываясь.

Внутри будто что-то вырвали с корнем, оставив пустоту.

Я вызываю такси. Пока жду на улице, выкуриваю одну сигарету за другой, но легче не становится. Под кожей зудит всё тело. Мне хочется куда-то деть себя, вытряхнуть из собственной оболочки.

Каждая секунда тянется мучительно долго, пока такси наконец не останавливается у подъезда. Потом бегу на пятый этаж, влетаю в квартиру и стягиваю с себя одежду прямо на ходу.

Меня выворачивает над унитазом. Глаза слезятся, желудок болезненно сокращается, но даже после этого легче не становится.

Я безвольная кукла, которую снова собираются убрать в упаковку.

У меня нет голоса. Нет выбора. Моё будущее уже расписали за меня, а мне остаётся только кивать и благодарить за возможность хоть иногда дышать.

Я ползу в душевую кабинку, включаю воду и ударяюсь головой о стену, пытаясь заглушить мысли, которые становятся всё невыносимее. Когда они наконец отступают, я сползаю на пол и какое-то время просто сижу, обхватив себя руками.

Я могу отдать себя родителям. Позволить им распоряжаться моей жизнью, выбирать за меня мужа, решать, какой мне быть. Могу даже изменить стиль своих работ, пожертвовав частью себя ради возможности продолжать рисовать.

Но как я могу отказаться от того, что впервые за долгое время заставило меня почувствовать себя живой?

Как бы я ни пыталась отгородиться от Орфея, он всё равно проник внутрь меня. Наша встреча изменила что-то в моей голове. Я вижу его лицо и чувствую то, чего не испытывала раньше.

Я не знаю, что такое влюблённость. Не знаю, можно ли назвать этим словом то, что происходит со мной. Но если мама права, если это действительно она, то я не против.

Я не доверяю Орфею. Почти ничего о нём не знаю. Возможно, мне вообще не стоило подпускать его так близко…

— Лисан?

Я лениво поднимаю голову. Неола заглядывает в дверь.

— Ты в порядке? У тебя дверь открыта…

Она замолкает, увидев меня, а в следующую секунду уже бросается ко мне.

— Милая, что случилось?

Я не отвечаю, просто смотрю сквозь неё, всё дальше отдаляясь от собственного тела.

Неола выключает воду, хватает полотенце и осторожно вытирает мне лицо.

— Давай вставать, хорошо?

Она берёт меня за руки. Я позволяю ей поднять себя.

— Сейчас оденем тебя потеплее, а то ещё заболеешь.

Она растерянно оглядывается, выходит из ванной и вскоре возвращается с моим свитером и штанами.

— Я в порядке.

Голос звучит глухо, словно доносится откуда-то издалека. Я забираю одежду и медленно натягиваю её на себя.

Поднимаю глаза. Неола прикладывает ладонь ко рту, а затем отворачивается. Это вызывает у меня горький смешок.

Моё тело и правда выглядит ужасно. Кожа, испещрённая шрамами. Выступающие кости. Острые углы там, где должны быть мягкие изгибы.

Отвратительное зрелище.

Одевшись, я вытаскиваю сигареты из пальто, валяющегося на полу, и направляюсь на кухню. Падаю в кресло, закидываю ноги на подоконник и наконец закуриваю.

— Хочешь есть?

Неола садится за стол и нервно вертит сигарету в пальцах, прежде чем вставить её в мундштук.

— Я сыта по горло, — безразлично отвечаю я.

Она понимающе кивает и прикуривает.

Некоторое время мы молчим. Дым медленно поднимается к потолку, заполняя пространство между нами.

— Лисан, я не знаю, что с тобой происходит, — наконец произносит Неола. — Но я всегда здесь. Просто скажи, если захочешь поговорить.

Я выпускаю дым и окидываю её взглядом.

— Зачем?

Она удивлённо моргает.

— Что значит «зачем»?

— Зачем тебе слушать мои проблемы?

Соседка на несколько секунд замолкает.

— Чтобы тебе стало легче.

Я невесело смеюсь и вдавливаю тлеющий окурок в стену.

Легче.

Какое пустое слово.

— Я должна выйти замуж за человека, которого даже не знаю, чтобы вернуться в семью.

Неола хмурится. Её взгляд мечется по кухне, останавливаясь то на одном предмете, то на другом.

— Ты не можешь отказаться?

— Нет.

Хотя, вообще-то, есть и второй вариант. Чемодан и билет в один конец. Но справлюсь ли? Последние годы я захлёбываюсь в самой себе. Какова вероятность, что где-то там наконец удастся всплыть?

Нет. Это не вариант. Проще вернуться туда, где я знаю каждый угол и правило. Там хотя бы понятно, чего ожидать. А неизвестность… неизвестность пугает куда сильнее.

Неола впервые не находит, что ответить.

Впрочем, всё это неважно. Какая разница, с кем мне жить, если я сама едва чувствую себя живой?

— Иногда люди, которые неожиданно появляются в нашей жизни, посланы нам судьбой.

Я настороженно смотрю на неё.

— Может быть, именно этот мужчина и есть твоя судьба.

Я устало откидываюсь на спинку стула, не желая слушать эту нелепицу.

— Лисан! А давай проверим, так ли это. Сегодня ночью незамужние девушки будут гадать на яблочных косточках!

Медленно моргаю.

— Это самое нелепое, что ты говорила за всё время.

— И почему же? — парирует она. — Когда я была моложе, никогда не пропускала гаданий.

— И это привело тебя к твоей судьбе? — язвлю я.

Неола замирает и опускает взгляд.

Мне тут же хочется ударить себя за эту жестокость. Она не виновата в том, что я такая дрянь.

Уже собираюсь извиниться, когда слышу её тихий голос:

— Да. Привело.

Она делает паузу.

— Но судьба бывает жестокой. И моя, похоже, — остаться одной.

Я вскакиваю и бросаюсь к Неоле, опускаясь перед ней на колени.

— Неправда. У тебя есть я.

Слова вырываются сами собой. И только теперь до меня доходит: эта женщина не враг мне.

Укладываю голову ей на колени.

— Котёнок…

От этого слова в горле встаёт ком. Неола гладит меня по голове и целует в макушку.

— Да, у меня есть ты.

Вытираю слёзы и смотрю на неё снизу вверх.

— Давай погадаем. Может, хоть это будет весело, — криво улыбаюсь я.

Неола улыбается в ответ и кивает, смахивая слёзы рукой.

— Я приду ночью, тогда и начнём. А сейчас тебе нужно поспать перед встречей с суженым.

Она снова начинает щебетать о предстоящем гадании и поднимается на ноги, напоследок взъерошив мне волосы.

Когда Неола уходит, я и правда отправляюсь в спальню. Пожалуй, сон сейчас — единственное, на что у меня хватит сил.

***

Почти полночь. Я хожу по квартире, прижимая к груди спящего Нокта. Не понимаю, откуда эта нервозность, но избавиться от неё не получается.

Я так и не ответила Орфею ни на одно сообщение. Не могу. Мне нечего ему сказать, кроме лжи, а он её не заслуживает.

Какая же я ужасная…

От тяжёлых мыслей отвлекает стук в дверь. Спешу открыть дверь Неоле.

— И где ты только берёшь такую одежду?

Не сдерживаю смех, разглядывая её белый свитер с сердечками и огромной надписью: «Секс не предлагать, могу не отказаться».

Она захлопывает за собой дверь и присоединяется к моему смеху.

— Для важных мероприятий у меня припасено только лучшее.

Неола гладит Нокта по голове, а я опускаю его на пол.

— Так, идём в спальню, к зеркалу.

— К зеркалу?

Я тяжело сглатываю. С зеркалами у меня отношения так себе.

— Конечно! Как иначе ты увидишь своего мужчину? Зеркала — это портал в потусторонний мир, — важно заявляет она.

Молча иду в спальню и стягиваю ткань с зеркала в полный рост.

Ничего не изменилось. Меня по-прежнему нет.

— Суть вот в чём, — начинает Неола, протягивая мне нож и яблоко. — Ты садишься перед зеркалом, я выключаю свет и зажигаю свечу. Смотришь на своё отражение, разрезаешь яблоко на девять частей и съедаешь их. Последнюю дольку бросаешь через левое плечо — и в этот самый момент в зеркале должен появиться образ мужчины!

В её голосе столько восторга, словно впереди нас ждёт величайшее приключение. Мне совсем не хочется участвовать в этом, но ещё меньше хочется обижать Неолу. Я хочу хоть что-то сделать для неё.

Поэтому лишь киваю. Неола ставит свечу на тумбочку и гасит свет. Комната погружается в темноту, прорезанную слабым пламенем. Из приоткрытого окна тянет прохладой. На мгновение прищуриваюсь, привыкая к пляшущим теням.

— Так, я выхожу, а ты начинай! — шепчет она и скрывается за дверью.

Всматриваюсь в размытое отражение и принимаюсь резать яблоко, как велела Неола. Лезвие соскальзывает, оставляя на пальце порез, но я не останавливаюсь.

Я съедаю восемь долек вместе с косточками. Последнюю бросаю через левое плечо и жду.

Проходит пара минут. Ничего не происходит. Я пытаюсь разглядеть в зеркале не только собственное отражение, но и то, что находится за моей спиной. Портрет Орфея виден в зеркале совершенно отчётливо. Никакого другого образа нет.

Всё. Надоело.

Сильный порыв ветра из открытого окна гасит свечу. Вслед за этим раздаётся грохот — стоящий рядом мольберт опрокидывается, и портрет Орфея падает на пол.

Неола врывается в комнату и щёлкает выключателем.

— Что случилось?!

Я медленно поднимаю на неё глаза.

— Похоже, моя судьба только что объявила о себе.

Лживая страсть

У меня раскалывается голова. То ли от долгих попыток привести волосы в порядок, то ли от мыслей, которые не дают покоя. Я глотаю обезболивающее и прислоняюсь к столешнице.

Ночь была ужасной. Очередные кошмары душили меня, пока я не проснулась с криком, задыхаясь от ужаса.

В обед мне позвонил Орфей, чтобы уточнить, согласна ли я пойти на свидание сегодня. Я лишь промычала в ответ что-то невнятное.

Мне так чертовски стыдно. Как я буду смотреть ему в глаза сегодня? Как вообще посмею туда явиться?

Я прикусываю предплечье.

Нокт, как всегда, веселится. Пока я копалась в шкафу, он забрался в кучу одежды, и теперь оттуда доносится непрекращающееся шуршание.

Мы договорились встретиться в семь. Осталось полчаса, а я всё ещё не решила, что делать: исчезнуть, оставив после себя записку, или всё-таки пойти и признаться во всём.

Я ненавижу ложь, но сама стала её продолжением.

Орфей даже не осознаёт, во что ввязывается. Он не знает, кто я. Не знает о моих проблемах.

Но ведь я тоже не знаю его.

Мысли мечутся, сталкиваются друг с другом, не позволяя ухватиться ни за одну. Я теряю контроль над собственным разумом.

Потому что я лицемерка.

Я поднимаюсь и заставляю себя одеться. Я должна это сделать, если хочу доказать себе, что не тону.

Должны же где-то внутри меня оставаться желания? Неужели я действительно ничего не хочу?

Я даю себе пощёчину. От удара на мгновение возвращаюсь в собственное тело, а комната снова обретает чёткие очертания.

Опускаюсь на гору одежды, которую Нокт успел вывалить из шкафа, и начинаю перебирать вещи одну за другой. Белая блузка? Нет, слишком просто. Коричневый свитер? Тоже нет. Футболки летят куда-то за спину, вслед за остальными вещами.

Наконец, добравшись до самого дна, нахожу лёгкий свитер в чёрно-красную клетку. К нему отлично подойдут мои чёрные джинсы. Орфей не говорил, что надевать, так что решаю остановиться на этом.

Быстро переодевшись, насыпаю Нокту корм, но, судя по продолжающемуся веселью в шкафу, он не слишком заинтересован в еде.

Вздохнув, надеваю кепку, очки и пальто, закидываю рюкзак на плечо и выхожу из квартиры.

— Привет! Куда спешишь?

Я оборачиваюсь на голос Неолы. Она поливает цветы возле своей двери.

— На свидание, — отвечаю я, небрежно пожимая плечами.

От собственной легкомысленности становится так смешно, что хочется рассмеяться.

— Да ты что! Только ночью гадали тебе, и тут уже свидание! — восторженно восклицает Неола, всплеснув руками.

— Мне пора.

Я спускаюсь по лестнице, но вслед мне раздаётся:

— Не упусти свой шанс покататься на нём!

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, не сразу понимая, о чём она.

— На ком?

Неола лишь смеётся и многозначительно подмигивает. Я заливаюсь краской и бросаюсь вниз по лестнице.

Выскочив на улицу, я врезаюсь в чью-то грудь и от неожиданности отшатываюсь. Споткнувшись о ступеньку, едва не лечу на землю.

Орфей подхватывает меня за талию.

— И я тоже рад тебя видеть, муза.

От его глубокого голоса я окончательно сбиваюсь с мысли, но, заметив насмешливую улыбку, тут же беру себя в руки.

— А может, я хотела упасть? — рявкаю я, отталкивая его.

— Никогда бы не позволил.

Он наклоняется и быстро целует меня в щёку. Я толкаю его плечом и направляюсь к его «Форду», старательно игнорируя жар, разливающийся по коже. Щека всё ещё горит, и я неосознанно касаюсь её ладонью.

— Ты прекрасна.

Орфей медленно скользит взглядом по моей одежде и на мгновение задерживается на губах. Я замечаю, как он облизывает свои.

Дышать становится труднее. Достаточно вспомнить, какие они на вкус.

Он открывает передо мной дверь, и я забираюсь в салон, скрестив руки на груди. Парень устраивается за рулём и заводит двигатель.

На улице довольно тепло, а внутри машины и вовсе жарко, поэтому я стягиваю пальто. Уже готовлюсь услышать какую-нибудь банальную шутку про стриптиз, но он лишь включает передачу и трогается с места.

— Куда мы едем?

— Праздновать наш праздник.

— Я спрашиваю про место. И мы не влюблены, — отрезаю я, поворачиваясь к окну.

— Ты, может, и нет. Но это пока.

Поражённая его заявлением, я пытаюсь придумать что-нибудь остроумное, но в голову не приходит ни одной достойной фразы.

Орфей включает музыку. Слова песни мне незнакомы, но я всё равно жду, когда он начнёт петь.

Проходит несколько минут, но он молчит, и я не выдерживаю.

— И почему ты не поёшь? — Я возмущённо всплёскиваю руками, не зная, как ещё выразить своё недовольство.

Он косится на меня.

— Ты не поцеловала меня, чтобы заслужить мой чарующий голос.

Я сжимаю зубы до скрипа, представляя, как впиваюсь пальцами в его горло. Но стоит мне взглянуть на открытую воротом чёрной рубашки шею, как вся злость испаряется. Там остался след от моих зубов.

Я поспешно достаю из кармана сигарету, приоткрываю окно и закуриваю.

— Мне плевать.

Он издаёт что-то похожее на насмешливое мычание. Моя нога начинает нервно подёргиваться.

— Да пой уже!

Я резко наклоняюсь к нему, намереваясь едва коснуться губами его щеки, но Орфей поворачивает голову, и вместо щеки мои губы встречаются с его.

Я пугаюсь, вспомнив, что он за рулём, и пытаюсь отстраниться. Однако он успевает притянуть меня ближе. На секунду я забываю обо всём, кроме него, — и о том, что мы всё ещё едем.

Наши губы смыкаются, и по телу прокатывается жаркая волна. Я забываю, что собиралась сказать ему, как собиралась отомстить за его выходку и почему вообще сержусь.

Орфей первым отстраняется и невозмутимо возвращает взгляд на дорогу, словно ничего особенного не произошло.

Я ещё несколько секунд сижу неподвижно, пытаясь осознать случившееся, а затем отворачиваюсь к окну и дрожащими пальцами подношу сигарету к губам.

Да почему здесь так чертовски жарко?

Выбросив окурок в окно, прислушиваюсь к приятной мелодии из динамиков. Вскоре Орфей начинает петь. Его голос звучит мягко и нежно, пробираясь куда-то под рёбра и сжимая сердце.

Мне нравится, как он поёт, но вслух я этого никогда не скажу. У него и без того самомнение до небес.

Украдкой наблюдаю за его профилем, за тем, как движется кадык. Он невероятно красив. Золотистые волосы небрежно растрёпаны, и эта беспорядочность только добавляет ему дерзости.

Орфей поворачивается ко мне, и его губы растягиваются в улыбке.

— Не смотри так, иначе я уже подумаю, что ты солгала.

Моё сердце ухает вниз.

Он знает про мужа? Как он узнал?

— О чём солгала? — тихо спрашиваю я.

— О том, что не влюблена.

Я растерянно смотрю на него, пытаясь скрыть замешательство, но он внимательно изучает мою реакцию. Я вновь отворачиваюсь, молясь, чтобы он ничего не заметил.

Лгунья, лгунья, лгунья.

Впиваюсь ногтями в бедро, но почти сразу чувствую, как Орфей накрывает мою ладонь своей, останавливая меня. Он никак не комментирует происходящее, продолжая вести машину.

Я смотрю на его пальцы поверх моих, и внутри что-то надламывается. Он осторожно переплетает наши пальцы, подносит мою руку к губам и целует тыльную сторону ладони.

Мне хочется плакать.

Я высвобождаюсь и до конца поездки молча смотрю в окно.

Мы останавливаемся у причала на Темзе. Вдоль берега покачиваются пришвартованные лодки и небольшие яхты.

Вопросительно смотрю на Орфея.

— Я арендовал нам яхту, — поясняет он, легонько щёлкнув меня по носу, и выходит из машины.

Я растерянно смотрю на воду, пытаясь осмыслить его слова, но вскоре он уже открывает мою дверь.

— Не стоило.

Орфей помогает мне выбраться, а затем снова переплетает наши пальцы. На этот раз я не пытаюсь высвободиться.

Глубоко вдыхаю речной воздух. От Темзы тянет прохладой, а где-то у причала чувствуется запах мокрого дерева и ила. Холод касается лица, но я позволяю себе ненадолго расслабиться. Просто постоять рядом с ним и ни о чём не думать.

— Ты готова провести со мной ночь, Лисандра?

Он наклоняется к моему уху. Голос становится ниже, приобретая хриплые, бархатистые нотки. По рукам пробегают мурашки.

Я фыркаю и толкаю его в грудь.

— Будешь так говорить — отправлю тебя в реку.

Орфей посмеивается, закидывает руку мне на плечи и ведёт к причалу. Там покачивается на воде небольшая изящная яхта.

В голове тут же раздаётся предостерегающий голос: это может быть опасно. Я ведь окажусь наедине с мужчиной, которого едва знаю.

Я медлю, наблюдая, как Орфей ступает на трап и протягивает мне ладонь. Заметив моё замешательство, он перестаёт улыбаться.

— Ты правда думаешь, что я причиню тебе вред?

— Я тебя не знаю.

Он закатывает глаза и убирает волосы со лба.

— Как и я тебя. Но вот сюрприз — для сближения люди придумали свидания.

Я бросаю на него уничтожающий взгляд и всё-таки ступаю на трап.

— Ты слишком неоднозначен, — бросаю я, следуя за ним на борт.

Орфей никак не реагирует на обвинение. Мы оказываемся на палубе, и я оглядываюсь по сторонам, разглядывая незнакомое пространство.

Под ногами гладко отполированные тиковые доски отливают тёплым золотом в свете причальных фонарей. Вдоль бортов тянутся аккуратные поручни, а металлические детали тускло поблёскивают в темноте.

Порыв ветра пробирает до костей. Я ёжусь, вспоминая о пальто, оставленном в машине.

— Пойдём в каюту, — говорит он.

Орфей спускается первым, и я следую за ним.

Внутри небольшое, но уютное помещение, пропитанное запахом дерева. Мягкий диванчик занимает почти всю стену, рядом стоит столик, на котором под двумя серебристыми клошами скрывается ужин. По соседству ждёт бутылка вина, а несколько свечей пока остаются незажжёнными.

Орфей поднимается по лестнице, видимо, к штурвалу. Спустя минуту корпус едва заметно вздрагивает, и яхта начинает отходить от причала.

Я прикуриваю сигарету, а затем зажигаю свечи. На стенах дрожат тени, а лунный свет пробивается сквозь иллюминаторы, ложась серебристым отблеском на столешницу.

Я и правда здесь. Я всё-таки смогла доказать себе, что способна быть нормальной. Хотя бы на несколько часов перестать бояться собственных мыслей и позволить себе жить.

Уголки моих губ сами собой приподнимаются, выдавая предвкушение чего-то приятного.

Тут же стираю улыбку.

Проходит несколько минут, а Орфея всё нет. Я тушу сигарету в пепельнице и поднимаюсь по лестнице, накинув на плечи плед.

Он стоит за штурвалом. Тусклый свет ложится на его золотистые волосы медовыми бликами. Я подхожу сзади и упираюсь лбом ему в спину.

Орфей вздрагивает и оборачивается.

— Ты замёрзла.

— Мне всегда холодно.

Я пожимаю плечами, не желая ничего объяснять.

Он хмурится, притягивает меня к себе и усаживает за штурвал, уступая своё место. Затем берёт мои руки и кладёт их на руль, оставаясь позади и не прижимаясь вплотную.

Мы уже достаточно далеко отплыли от берега. Пальцы зудят от желания самой управлять яхтой. Я осторожно поворачиваю штурвал. Судно слегка кренится влево, и у меня вырывается смешок.

Как приятно чем-то управлять.

Орфей накрывает мои ладони своими, прижимаясь ближе.

— Тебе идёт быть такой властной, — хмыкает он.

Несколько минут я делаю всё, что вздумается: кручу штурвал, постукиваю по нему пальцами, а потом откидываюсь затылком на грудь Орфея.

Он смотрит на меня сверху вниз так проницательно, будто пытается прочесть мои мысли.

— Почему ты всегда так на меня смотришь?

— Как?

— Будто у тебя есть планы, о которых я ничего не знаю.

— Может, так и есть.

Он едва касается моих губ своими, но не углубляет поцелуй и почти сразу отстраняется.

— Пойдём вниз, Лисандра.

Я провожу языком по губам и следую за ним.

В каюте Орфей снимает куртку и убирает её в шкафчик, пока я устраиваюсь на диване.

— И что же на этот раз мы будем есть?

— К сожалению, не то, чего бы я хотел.

Он нарочито вздыхает и задерживает на мне взгляд.

— Ты идиот.

Я заливаюсь краской. Орфей смеётся, а я поспешно снимаю крышки с обоих блюд.

На тарелках — стейки с жареными грибами и картошкой фри. Желудок тут же предательски урчит, напоминая, что за весь день я так ничего и не съела.

Орфей разливает вино по бокалам и садится рядом.

Запах кедра и яблока окутывает меня. Я прикрываю глаза, позволяя себе насладиться знакомым ароматом.

— Выпьем за судьбоносную встречу.

Он приподнимает бокал.

Я вспоминаю его упавший портрет вчера и тянусь за своим бокалом дрожащей рукой.

— Ты не похож на человека, который верит в судьбу.

— Как ты и сказала, я неоднозначен.

Мы чокаемся и принимаемся за ужин.

Я стараюсь есть аккуратно, хотя уже почти забыла, какого это — есть с кем-то рядом. За три года одиночества я, кажется, совсем одичала.

Даже за столом парень двигается с врождённой грацией. И всё же меня не отпускает вопрос: откуда у него деньги на аренду яхты? И почему он вообще умеет ею управлять?

— Ты точно не курьер.

Он поднимает на меня взгляд.

— Мы уже обсуждали это, разве нет?

Я хмурюсь, пытаясь припомнить тот разговор.

— Ты тогда так и не ответил, — напоминаю я, крепче сжимая столовый нож.

Орфей откладывает приборы и подносит бокал к губам.

— Потому что это скучная тема, а скуку я не выношу.

Я непонимающе смотрю на него, мысленно проклиная этого чертового…

Лгунья. Лгунья. Лгунья.

Но ведь я тоже лгу. Мы не так уж сильно отличаемся друг от друга.

Я слишком резко хватаю бокал, и вино выплёскивается на рубашку Орфея, холодными брызгами попадая на моё запястье.

Испугавшись его возможной реакции, я вжимаюсь в обивку дивана и смотрю на него снизу вверх. Орфей приподнимает бровь, но на его лице нет ни малейшего намёка на раздражение.

— Давай вытрем тебе руку.

Он поднимается, скрывается в ванной комнате и возвращается с влажным полотенцем.

— Прости, мне так стыдно. Я такая неуклюжая и…

— Лисандра, это просто вино, — перебивает он.

Морщинка между его бровями будто говорит, что случившееся даже не стоит обсуждать.

Орфей принимается вытирать моё запястье. Я сижу неподвижно, боясь лишним движением нарушить это хрупкое спокойствие.

— Но твоя рубашка…

— Считай, тебе повезло: увидишь меня без неё, — нагло подмигивает он.

Обычно я бы не упустила возможности ответить колкостью, но сейчас собственные обвинения не оставляют места ни для одной остроумной мысли.

Закончив вытирать моё запястье и промокнув рукав свитера, Орфей уносит полотенце обратно в ванную.

Он достаёт из шкафчика кожаную куртку, которую прежде повесил туда, и скрывается за дверью, прикрыв её не до конца.

Сквозь щель между дверью и косяком видно, как он стягивает мокрую рубашку. Орфей поворачивается к зеркалу боком, и мой взгляд задерживается на его прессе.

Прикрываю лицо ладонью, смущённая собственной реакцией. Чувствую себя подростком, совершенно не умеющим справляться с собственными желаниями. Но сквозь раздвинутые пальцы я всё равно продолжаю наблюдать.

Когда рубашка окончательно соскальзывает с его плеч, моя рука медленно опускается на колени.

Его спина испещрена глубокими шрамами.

Орфей встречается со мной взглядом в зеркале, а затем опускает глаза. Надевает куртку и возвращается в каюту, словно ничего не произошло.

— Сыграем в «Правду или действие»?

Атмосфера меняется так резко, что я не успеваю даже удивиться. Орфей усаживается рядом, почти вплотную ко мне.

Его куртка расстёгнута, и мой взгляд снова скользит по торсу. Он изящный, без излишней мускулатуры, но кубики пресса очерчены так чётко, словно прорисованы кистью.

Я уже представляю, как переношу на холст его тело, руки…

Орфей подхватывает меня за подбородок и произносит, почти касаясь моих губ:

— А почему ты так смотришь? — возвращает он мне мой недавний вопрос.

Я смотрю на него во все глаза, замечая, как расширяются его зрачки, почти скрывая золотистое кольцо вокруг них.

— Я не…

Я запинаюсь, и Орфей тут же ловит мою заминку. Его губы накрывают мои.

Он прикусывает нижнюю губу, и стон срывается с моих губ. Орфей тут же накрывает мои губы своими, углубляя поцелуй.

Я касаюсь его обнажённой груди, впиваясь ногтями в кожу. Он удовлетворённо стонет и вжимает меня в обивку дивана, нависая надо мной.

Я отвечаю ему теми же укусами, забывая обо всём, кроме его прикосновений.

Его рука скользит к моей шее, и пальцы задевают длинный шрам. Я съёживаюсь. Становится неловко, хочется спрятаться, исчезнуть, чтобы он не видел меня такой. Туман возбуждения рассеивается, оставляя после себя болезненное смущение.

Но Орфей опускает голову и проводит языком по шраму.

Я ахаю, ошеломлённая его поступком.

— Ты так прекрасна, муза.

Он отстраняется и наливает нам ещё вина.

Не могу перестать думать о том, что он только что сделал.

— На чём мы остановились? — Он протягивает мне бокал вина. — Точно, игра. Правда или действие?

Я делаю большой глоток, почти осушая бокал, и прикуриваю сигарету.

— Правда. Но отвечать будем честно, без попыток увильнуть от темы.

Он постукивает пальцами по столу, словно перебирает клавиши фортепиано, и кивает.

— Рисуя, ты чувствуешь себя свободной?

Я задумчиво отставляю бокал.

— Не то чтобы свободной. Просто так я даю волю своим эмоциям. Правда или действие? Я не оставляю ему времени прокомментировать мой ответ.

— Правда.

В голове крутится миллион вопросов, но вслух я задаю только один.

— Откуда у тебя шрамы на спине?

Он проводит языком по внутренней стороне щеки. Не сразу отвечает, и эта заминка заставляет меня приготовиться к чему угодно.

— У моего отца были свои понятия о том, как нужно воспитывать детей.

Меня неожиданно накрывает жалостью к нему.

Он сказал «были»? Значит ли это, что его отец мёртв? Если так, то заслужил.

— Правда или действие?

Орфей закидывает руку на спинку дивана позади меня. На губах играет лёгкая улыбка.

— Правда, — отвечаю я.

— Я тебя пугаю?

Вопрос застаёт меня врасплох.

— Всё никак не могу забыть нашу первую встречу. Ты так испугалась. Мне интересно, что именно тебя напугало.

Он внимательно изучает моё лицо, но я отворачиваюсь к иллюминатору.

— Конкретно ты меня не пугаешь, — слова слетают с языка удивительно легко. — Просто я тогда не была готова встретиться с тобой.

Я впервые увидела цельное лицо за всю свою сознательную жизнь. И совершенно не была готова к тому, что это окажется его лицо.

Но рассказывать ему об этом я не собираюсь. Мой диагноз — моя проблема. Ему необязательно знать.

Лгунья.

— В этом есть доля правды, — задумчиво протягивает Орфей. — Я слишком неотразим. К моему появлению действительно нужно готовиться заранее.

Напряжение рассеивается. Я гневно смотрю на него.

Он улыбается, демонстрируя свои чертовы ямочки, наклоняется ко мне и целует в нос.

— Но вот незадача: ты намного неотразимее меня, маленькая муза.

Я кривлю губы. Впрочем, вопрос у меня уже готов: почему он всё время называет меня музой?

— Правда или действие?

— Действие.

Я недовольно указываю на бутылку, в которой осталось чуть больше половины.

— Пей до дна.

Он недоверчиво переводит взгляд с меня на вино.

— Что за детские шалости? Неужели у тебя нет для меня чего-нибудь более коварного?

Я скрещиваю руки на груди. И тут меня осеняет. Ухмыльнувшись, я подаюсь вперёд.

— Танцуй.

Пусть позорится. Хоть немного посмеюсь над ним.

Орфей медленно поднимает на меня глаза.

— Ты уверена, что хочешь именно этого? — Он облизывает нижнюю губу и неторопливо поднимается с дивана.

Что-то я уже не уверена.

Орфей достаёт телефон и включает музыку. Из динамика льётся низкий, вязкий бас, поверх которого ложится сухой, почти гипнотический ритм ударных. Музыка не столько заставляет двигаться, сколько диктует, как долго можно позволить себе одно движение, прежде чем сделать следующее.

Орфей отходит на несколько шагов, оставляя между нами пространство, и начинает танцевать.

Он переносит вес с одной ноги на другую, чуть поворачивает плечи, ведёт рукой по расстёгнутому вороту куртки. Он двигается так, будто музыка звучит исключительно для него. А потом поворачивает голову и ловит мой взгляд.

Улыбка на моих губах медленно угасает.

Орфей плавно разворачивается, лениво подхватывая ритм бёдрами. Он не торопится, позволяет каждой паузе растянуться чуть дольше, чем нужно, а затем резко меняет темп. Плечо уходит назад, корпус следует за ним, и на мгновение мне кажется, что он просто играет с музыкой, как с невидимым партнёром.

Нет. Он играет со мной, не сводя томного взгляда.

Я пытаюсь сохранить насмешливое выражение лица, но это становится всё труднее. В нём нет ни капли смущения, ни тени неловкости. Только спокойная уверенность человека, который прекрасно знает, какое впечатление производит.

Орфей медленно стягивает куртку с плеч, не разрывая зрительного контакта. Она скользит по его рукам, и он небрежно отбрасывает её в сторону.

Он приближается, двигаясь в такт басу, и останавливается в нескольких шагах от меня. Чуть склоняет голову, продолжая смотреть прямо на меня, а затем проводит ладонью по торсу и цепляет пальцами пояс брюк.

Я перестаю улыбаться.

Нет-нет-нет.

Он ведь не собирается…

— Так, стоп!

Орфей замирает. На его губах появляется медленная усмешка.

— Что такое, муза? Ты же сама попросила меня танцевать.

— Я не просила тебя раздеваться!

— А разве это не часть танца?

— Орфей!

Он довольно усмехается, явно наслаждаясь моей реакцией.

Я прячу лицо за волосами, отодвигаюсь подальше.

Орфей разливает вино по бокалам и вальяжно откидывается на диване, прижимаясь коленом к моему.

— Ты исчерпала все «правды». Теперь моё действие.

Я напрягаюсь, предчувствуя неладное.

— Сядь мне на колени.

Я громко фыркаю, а он молча склоняет голову набок, выжидая. Мысленно посылаю его к чёрту и перебираюсь к нему на колени.

Он тут же притягивает меня вплотную к себе, обхватывая руками за талию. Всё внутри сжимается от жара его прикосновений и этого взгляда. На меня никогда так никто не смотрел. Будто я принадлежу только ему.

— Сколько тебе лет? — Я цепляюсь за первый попавшийся вопрос, лишь бы разрядить обстановку.

Он убирает мои волосы за уши и касается своим носом моего.

— Мы продолжаем играть? — Его голос заметно охрип.

Я меняю положение у него на коленях, пытаясь хоть немного справиться с жаром, разливающимся по телу. Орфей крепче сжимает мои бёдра, и из его груди вырывается низкий, почти утробный звук.

— Мне двадцать семь.

Я целую его, но он мгновенно перехватывает инициативу.

Запускаю пальцы в его волосы, провожу языком по скуле и спускаюсь к шее. Его пальцы болезненно сжимают мои рёбра, и по телу разливается сладкая истома.

Я прикусываю его шею с другой стороны, оставляя след рядом с прежним синяком.

— Такая ненасытная.

Наши губы вновь встречаются в борьбе за власть.

Руки Орфея скользят по моему телу, и я теряюсь в его прикосновениях. Внутри меня рушится всё, что я годами лелеяла и оберегала. Последние осколки той, кем я привыкла себя считать.

Этот человек меняет меня. Но я пока не знаю, в какую сторону.