Читать книгу: «Дурдом»

Нина Че

ДУРДОМ

Памяти Юлии и Янины Юдиных,

которые верили в меня даже тогда,

когда для этого не было никаких оснований

Ведьма

1995

Скосив глаза вбок, Катька украдкой наблюдала за Ведьмой.

Никаких писем и передачек Ведьма не получала, видно, одна была на белом свете или и на воле всех достала своим высокомерием. А вот сегодня вдруг получила! Письмо в простом белом конверте с двумя неброскими марками. Вот это они все обалдели, включая получательницу! Впрочем, та молча сунула его в карман, будто не особо и удивилась.

Страшно любопытно было Катьке, от кого письмо и что такого пишут в нём неприятной соседке.

Ведьма тем временем брызнула взглядом по сторонам, извлекла из кармана мятый конверт, разгладила и, недоуменно дёрнув бровью, перечитала обратный адрес, видно, что не в первый раз. Затем аккуратно надорвала край конверта и вынула оттуда обычный клетчатый листок. Глаза её быстро пробежали по строкам и остановились, а рот глуповато приоткрылся.

Катька в изумлении повернула голову, больше не скрывая жадного любопытства. Она увидела, как расширились зрачки соседки, заливая жуткую светлую воду радужных оболочек, и замерли, остановившись в самом низу страницы.

Взгляд Ведьмы остекленел, а затем она издала страшный длинный хриплый вой, яростно комкая тетрадный лист.

И тут случилось чудо, только страшное: лицо её разом оплыло и поехало на сторону, обвисая концами тонких губ, будто всё время держалось благодаря узлу на затылке, который вдруг лопнул. Мелкие хищные зубы обнажились, а челюсть бессильно отвалилась вниз.

Катя ойкнула и испуганно прикрыла ладонью рот.

Болтовня, перебранки и смешки по углам затихли, на них стали оборачиваться из дальних концов барака, ища глазами источник шума. С верхних нар свесились настороженные подсолнухи опрокинутых лиц, обрамлённых лепестками волос. Гомон сквозняком пронёсся по камере, достигнув ушей смотрящей.

Пожилая цыганка Нана, мотающая четвёртый срок вместо непутёвого мужа и троих сыновей, крякнула, тяжко поднялась, оправила юбку и вразвалочку подошла к нехорошему месту. С долгим холодным вниманием энтомолога она смотрела на скрюченные судорогой пальцы Ведьмы и перекошенное узкое лицо. Пожевала губами, морща лоб, с видимым сожалением вздохнула, полыхнув золотом зубов:

– Ладно, бабы, день-то сегодня какой – Навечерие Христово!

И, размашисто перекрестившись на окно, пошла звать надзирателей.

Дождавшись, когда удивительную соседку уволокут в лазарет и стихнут злорадные охи да ахи, Катька быстро нагнулась и незаметно выудила из-под комковатого одеяла загадочное письмо, произведшее такой переполох. Аккуратно расправила и разгладила на бедре клетчатый лист.

Ломкими печатными буквами, пьяно гуляющими по строкам, там было старательно выведено несколько фраз:

«ЗДРАСТВУЙ МАМА.

КАК У ТИБЯ ДЕЛА? Я ЖИВУ ХАРАШО.

ЕСЛИ ТИБЕ ЧТОТА НАДА НАПИШИ.

ОДЕЖДУ ТЁПЛУЮ. ИЛИ ИШО ЧИВО.

МАША».

В самом низу стояла приписка:

«Я НА ТИБR НИ АБИЖАЮС».

Слово «мама» ржавой проволокой царапнуло по сердцу. Катька прочла письмо ещё дважды, жадно ища объяснения внезапному ведьминому припадку. Но не преуспела.

Она не могла ответить себе, какие именно чувства преобладают в её отношении к Ведьме, – страх или ненависть. А ненавидела она в ней всё: сухие сомкнутые губы, подчёркнуто презрительную отстранённость, а в особенности бездонные пустые рыбьи глаза. И зенки эти, и вытянутое бледное лицо с высокими скулами, и тонкие лошадиные лодыжки бесили Катьку, в чём она не желала признаться даже себе: была в её сокамернице, заразе, какая-то порода и утончённость, которой не было в ней самой. На ведьмином фоне казалась Катька себе беспородной дворнягой – с круглым простецким лицом, глуповатыми выпуклыми глазами и коротким вздёрнутым носом. Не говоря уж о веснушках, чёрт бы их побрал!

Присутствовали в этом, по Катькиному мнению, вселенская несправедливость и подлая насмешка судьбы, зачем-то замаскировавшей Ведьму под нормального человека.

И вот, оказывается, у сокамерницы тоже осталась на воле мелкая дочь, которую та чем-то обидела.

Прозвище «Ведьма» та получила сразу и единогласно, с тех пор как цыганка Нана, не ощутив положенного почтения, выплюнула это слово ей вслед. Была ли Ведьма настоящей колдуньей, Катька ответить затруднялась. Ведьм да колдунов любой специализации нынче развелось, как прусаков в заводской столовой, чего только не предлагали – от избавления от зависимостей до снятия сглаза и возврата в любящие семьи блудных мужей. Да только Катьке, всё время исподтишка наблюдавшей за странной сокамерницей, трудно было поверить в случайность: когда Рябая Зойка, которую на днях вместе с Катькой должны были выпустить условно-досрочно, плюнула Ведьме в жидкий суп-баланду под молчаливое одобрение других баб, та, исподлобья воткнув в обидчицу ледяной взгляд, сквозь зубы прошипела единственное слово: «Прокляну». А вечером же разболелся у Зойки передний зуб. Маялась, бедняга, двое суток, пока не вырвали – со стоматологией в стране бесплатной медицины и на воле было так себе, а уж тут и вовсе не церемонились. Так и ходила с тех пор со старушечьей щелью на самом видном месте, но длинный язык оставшимися зубами благоразумно прикусила.

Бойкая Анька, не сделавшая выводов из Зойкиной беды, громко сказала про Ведьму, что душить надо таких тварей голыми руками, без суда и следствия. И на другой же день прострочила на швейной машинке ладонь, да так здорово, что пришлось швы накладывать в тюремном лазарете.

После того случая Катька на внутренний отворот халата пристегнула булавку – от дурного глаза. Так, для собственного спокойствия. Она ж не бабка деревенская, верить во всякую нечисть! Ведьму больше не трогали, ярились молча, за спиной плевались, а она ненавидела в ответ всех без разбору.

Ненависть, мудро рассуждала Катька, это боль, не нашедшая другого выхода. Её можно какое-то время скрывать от окружающих, и даже довольно успешно, учитывая, что большинство людей слепы и глухи к чужим переживаниям. Можно долго прикидываться обычным, прислушиваясь, как тикает внутри запущенный часовой механизм. Но если не найти этой муке выхода, то рано или поздно она взрывается изнутри и наносит повреждения сродни тем, что наносит граната помещению с наглухо запертыми окнами и дверями.

Дурой Катька никогда не была и в человеческой натуре отлично разбиралась… хотя как не была, раз сюда загремела? Дура она и есть, самая что ни на есть дурацкая: «Катюнь, будь ласка, закинь подруге подарочек на днюху, а? Всего два квартала от тебя, а мне через весь город переть». Вот с этим «подарочком» её и приняли, прямо в подъезде.

Но по выходе на волю вынашивала Катька масштабные планы, первым и главным из которых было найти и забрать свою обожаемую дочь. А уж после можно замахнуться и на вожделенный институт. Мужик что, даже вовсе тупой и безголовый, он и так в жизни пробьётся, одними голыми руками да громким голосом, а женщине без высшего образования никуда. На фабрику она больше не вернётся – на всю жизнь нашилась, спасибо. Нет, у Катьки имелись амбиции, и «вышка» на пути к ним была первым шагом… ладно, вторым, после отсидки. Выучится она на психолога, чтобы за версту распознавать всякую больную на голову нежить. Такую, как ЭТА.

Сразу почуяла Катька звериным женским чутьём, тем, что дураки называют интуицией и что на самом деле – обычный опыт, внимательность и знания, что граната внутри Ведьмы уже взорвалась: видела там, на дне её прозрачных глаз, выжженную ледяную пустошь персональной преисподней, чуяла носом гарь и копоть чёрной жизни.

Одно радовало: выйдет отсюда Ведьма глубокой старухой, далеко за сорок. Если вообще теперь выйдет.

Катька пожевала губами, недоумевая, что же именно так поразило в роковом письме непробиваемую дрянь. Перечитала его в третий раз, перевернула конверт и вздрогнула: в графе «Откуда» значился г. Приволжск, улица Ленина, 43.

Приволжск! Катькин родной город! И улицу эту она отлично знала, по молодости тусовалась там с ребятами в парке на дискотеке-«Пятаке»! Выходит, Ведьма-то – Катькина землячка! Вот это пердимонокль! Отправителем послания значился некто Семёнов В.В.

Катька ещё некоторое время вертела в руках конверт, бормоча вполголоса и шевеля бровями. Не найдя ответов, аккуратно сложила листок в конверт и задумчиво убрала в тумбу.

Падение

1994

Выбирая клочки чистого асфальта и ступая по льду, как по минному полю, Таня пробиралась всё ближе к дому. Оставалось пересечь только унылый, истекающий влагой двор и пустырь, когда ухо уловило какой-то шум. Она замерла и насторожилась. Кожа под одеждой ощетинилась крупными мурашками. Вслед за подозрительным звуком раздался то ли стон, то ли птичий вскрик, а затем глухой удар о землю. Ещё до того, как обернуться, Таня поняла, ЧТО там увидит. Сердце тревожно оборвалось в желудок, вызвав резкий всплеск тошноты. Оборачиваться не хотелось, но она уже знала, что сделает это. И повернула голову, будто за бечёвку потянули.

На снегу под стеной панельной пятиэтажки темнело тело. Мимо прокатился круглый цветной предмет, который порывом ветра утянуло за угол дома. Тогда Таня и услышала этот сверлящий душу визг, поднимающийся к темнеющему небу, дробящийся о стены нахохленных домов и опадающий обратно на землю острыми осколками. Она всхлипнула и набрала в лёгкие побольше воздуха. Звук исчез, и только тогда она поняла, что визжала сама. В паузе между вдохом и выдохом кто-то внутри головы спокойно сказал:

– Ну же, не видишь, люди только напугались.

Действительно, Таня заметила, как в двух окнах панельной хрущёвки мгновенно задёрнули шторы, а в одном моргнул и погас свет. Граждане, чьи сердца так ждали перемен, очень настороженно отнеслись к их приходу и предпочитали не высовываться, если дело не касалось непосредственно их шкуры.

– «Пожар» надо орать, не помнишь, чему на курсах учили? – скучливо проворчал голос в голове.

Таня мысленно кивнула и пронзительно заорала, судорожно вздохнув:

– Пожар! Гори-и-и-м!!!

Тут же раздвинулись шторы и сквозь подступающую темноту Таня услышала хлопанье оконных рам и встревоженное разноголосье.

– Ну всё, теперь без тебя справятся, – похвалил внутренний советчик.

Таня вяло удивилась, сколько же всего успело произойти в голове за такое короткое время, но тут её накрыла с головой горячая волна адреналина, выброшенного в кровеносную систему, накрыла и поволокла в густую бурую тьму бессознательного.

Рывшийся в соседней помойке бомж вздрогнул и обронил что-то обратно в контейнер – морозную тишину разорвал пронзительный, режущий барабанные перепонки женский вопль. Большой чёрный пёс у его ног встрепенул ушами, шерсть на мохнатой спине встала драконьей гривой.

– Шшш, Кант, – тихо окликнул бездомный. – Нам не нужны проблемы.

Одновременно с визгом мимо пронесло порывом ветра пёстрый предмет, нелепый для января. Зонт был цветным до клоунского, каждый клин разного цвета – голубого, цыплячьего, алого, фиолетового. Рассмотреть его в подробностях не получилось: зонт прибило к заметённой лавке, от угла дома метнулась длинная тень, подхватила увязшего в кустах беглеца, ловко сложила и мгновенно скрылась за домом.

Бомж озадаченно повертел головой и вернулся к прерванному занятию – подтянулся и быстро извлёк из контейнера несколько крохотных томиков. Воровато оглядываясь, сунул добычу за пазуху, тихо свистнул собаке и поспешил прочь из неспокойного двора, черепашьи втянув в воротник лохматую голову.

Домой Таня попала гораздо позже, чем планировала, насквозь продрогшая и измученная. Долго отогревалась в горячей ванне, а после задумчиво сидела на крохотной кухне, тяжело привалившись к стене, с кружкой сладкого чая с лимоном.

Напрасно тратил с нею время симпатичный опер: ну какой она свидетель? Ничего и не видела, просто мимо пробегала.

Нет, никаких других прохожих.

Нет, совсем никого.

Да точно, точно.

Под локтями хрустели крошки, оставшиеся с завтрака. Таня не считала себя неряхой, но утром проспала, не услышала будильника. Надеялась на тихий вечер, и вот. Она с досадой смахнула крошки на пол, прокручивая память в обратном направлении и старательно восстанавливая злополучные события в мельчайших деталях, вплоть до собственных мыслей, которые к делу не имели никакого отношения.

Она спешила со смены, забежав по пути в гастроном на углу. Низкое влажное небо тяжело наваливалось на плечи, подумать только – всего четыре, а темно, будто сумерки! Идёшь на работу в темноте, возвращаешься в ней же. Не жизнь, а убогое существование дождевого червяка, – мирно размышляла она всего несколько часов назад…

Таня оторвалась от бесполезных воспоминаний, тяжело, по-старушечьи, поднялась, вытерла стол, пол под ним и плеснула в кружку кипятка. В кухоньке было свежо, чугун батарей едва теплился.

Она кинула новую лимонную дольку в кружку и устало побрела в зал.

Вот же привязался! – накатила внезапная злость на давешнего опера. Таня вообще шла с обратной стороны дома, где нет подъездов. Так что никаких тебе соседей с мусором, неуёмных собачников, родителей с колясками – шутите? в такую-то погоду? – ни-ко-го. И какая разница, о чём она в это время думала? Какое отношение имеют её личные мысли к погибшему ребёнку?

Да и глупости всякие лезли в голову, чумную после смены. Вслух сказать стыдно.

Последние несколько лет Таня яростно мечтала, чтобы после Нового года сразу наступала весна. Зима, конечно, хороша: праздники, горки, лыжи и всё такое, но уж больно длинна, зараза. Ясное дело, что весна в их широтах так желанна именно из-за зимы, а то в какой-нибудь Африке, где зимы вовсе нет, скукота смертная: ни тебе трепетного ожидания оттепели, ни тревожного влажного ветра перемен и счастливых предвкушений, которым никогда не суждено сбыться, но в которые упорно веришь, как свято веришь в новогоднее чудо. Вот о чём она тогда думала.

За спиной в прихожей щёлкнул выключатель. Таня вздрогнула и чертыхнулась, выплеснув чай себе на коленку – никак не могла привыкнуть к хрущёвской звукоизоляции.

В соседской квартире что-то стукнуло, брякнуло, хихикнуло девичьим голосом. Видимо, Алик снова притащил какую-то бабу, поспать нормально не удастся. В подтверждение этой мысли из-за стены сразу же раздались надрывные звуки шансона, что-то про родную маму и голубей. И почему наши люди так любят тюремную романтику?

Таня усилием воли согнала разбегающиеся мысли в кучу, как пастушья собака сгоняет овец в стадо.

Голос за стеной жалобно взвыл с просьбой наколоть ему купола. Таня сердито сплюнула и заткнула пальцами уши. Купола настырно пробивали защиту.

Она решительно запахнула плед и выскочила в подъезд. Тусклая лампочка нервно мигала, обещая через пару дней, а может, уже сегодня, оставить жильцов в потёмках. Таня яростно вдавила кнопку соседского звонка и прислушалась: внутри кто-то тихо пробежал, хихиканье и шорохи смолкли. Однако открывать дверь не спешили. Она нетерпеливо забарабанила кулаком в дерматиновую обшивку. Круг поутих, продолжая мольбы вполголоса. Не откроют, поняла Таня и вернулась в квартиру, протестующе шарахнув дверью.

Дома она достала из серванта аптечку, вынула из пакета пучок стерильной ваты, ловко свернула тампоны и сунула в уши.

Итак, она брела по луже, осторожно ощупывая ногами льдистое дно. И всё же поскользнулась, но успела ухватиться за нависающую над тропинкой ветку – реакция у неё была отменная, спортивная. Голова под меховой шапкой мгновенно вспотела от выброса адреналина. А потом она услышала тот короткий стон – от воспоминания её снова пробрали мурашки, – звук падения, и стала звать на помощь.

Вот и всё, и вспоминать больше нечего!

«А больше ничего странного не заметили?» – глупее вопроса трудно себе представить: она же каждый день находит под окнами разбившихся детей, само по себе это недостаточно странно!

Таня гневно ткнула ложечкой в кружку, попав ровно в серединку лимонной дольки. Плавает там, в тепле, яркий и самодовольный, как… зонт! – рассердилась она на невинный цитрус.

Зонт… Зонт! Цветной зонт, колоритный, как лимон! Таня его краем глаза заметила, когда «Пожар!» орала. Он же мимо прокатился, а потом его ветром за дом унесло. Вроде не нашли его, зонт-то. Может, подобрал кто. Значит, чисто теоретически этот кто-то мог видеть то, чего не заметила Таня.

Она нахмурилась, выловила из кружки и высосала кислую дольку. Бросила взгляд на ходики: стрелки двигались к девяти. Таня заколебалась: глупости, конечно, из-за зонта людей ночами беспокоить. Мент же про людей спрашивал, не про зонты. Да и ушёл уже домой наверняка. С другой стороны, сам и виноват: выпытывал про странное и необычное, а зонт в январе – не самый обычный предмет. Особенно дикой расцветки. Хотя в такую погоду впору в резиновых сапогах и под зонтом ходить, колебалась Таня.

Бросив лимонную кожицу в кружку, она решительно поднялась, вынула из ушей вату, прошла в прихожую и выудила из кармана влажной куртки мятый клочок бумаги с телефонным номером. Странное или нет, не ей решать. Сами там пусть разбираются.

После звонка ей заметно полегчало и мысли перестали крутиться хороводом вокруг трагедии. Блатняк в соседской квартире смолк: очевидно, Алик с «невестой» перешли к постельным процедурам.

Таня вернулась в комнату и зачем-то полезла на антресоль. Сопя и подпрыгивая, вытянула из-под вороха пожелтевших газет школьный фотоальбом. Утащила свою добычу в продавленное низкое кресло, дёрнула шнурок бра и, плотно закутавшись в мамин плед с тяжёлыми кистями, раскрыла на последней странице. Их выпуск, двадцать один человек: тринадцать девочек и восемь мальчиков, каждый – в круглом крохотном окошке, напомнившем ей сейчас фотографии на кладбищенских памятниках. Кому только приходит в голову подобное художество! – внезапно возмутилась она.

В середине композиции помещались портреты учителей: классной русички Ирины Юрьевны, химички Лидии Петровны, физички Аси Тихоновны, математички Нины Матвеевны и вечно хмурого физрука по кличке Человек-Свисток.

Щурясь от скудости света, Таня вглядывалась в одновременно знакомые и забытые лица одноклассников, заново их узнавая. Её поразила их невинность и открытость, совершенная детскость. Она усмехнулась, вспомнив, какими взрослыми они считали себя тогда.

А вот и он: слева от Леночки Соколовой, как обычно, растрёпанный, с непослушными вихрами, вечно торчащими в стороны бешеными огненными пружинами. Он один не улыбался, смотрел растерянно и серьёзно. «Семёнов Виталий», значилось под снимком. Таня ласково погладила знакомое лицо на карточке подушечкой пальца.

Веки изнутри защипало. Не хватало завтра притащиться на работу с пельменями вместо глаз и полдня отбиваться от любопытствующих коллег! И вообще она никогда не отличалась сентиментальностью.

На альбомный разворот капнуло. Это ещё что такое? – удивилась она и жёстко приказала себе:

– Не реветь!

Обычно это срабатывало. Но не сейчас.

Последний раз так горько, по-девчачьи, взахлёб, она рыдала по своему хомячку Хомке, забравшемуся по ковру под самый потолок и сорвавшемуся с высоты двух с половиной метров.

Кукушка

Я быстрым шагом пересекаю частный сектор, немного завидуя лежащей у забора беззаботной псине, хотя по морде её видно, что знавала она непростые времена, и тяну на себя калитку Дома ребёнка для психохроников «Кукушка», для своих просто – дурдома.

В раздевалке моей группы у стены горкой валяются обломки стула.

– На-адь, – зову я сменщицу. – А что со стулом случилось? Он же новый был совсем.

Вместо ответа та бочком просачивается мимо меня в дверь.

– Новенькую-то привезли? – продолжаю я, расстёгивая ветровку.

– Привезли, – отвечает Надька, и выражение лица у неё при этом загадочное.

– И чё? – настораживаюсь я.

– Сама увидишь, – Надька мышкой шмыгает наружу, на ходу натягивая кофту.

Странно, обычно мы с ней всегда немного болтаем.

Я наскоро переодеваюсь в халат и распахиваю дверь в группу, откуда мне навстречу несутся детские вопли. Вернее, вопль.

В центре комнаты, как тигр на манеже, с рычанием носится фурия. Остальные ребята робко жмутся вдоль окна на детских стульчиках.

– Стул в раздевалке – её рук дело? – быстро соображаю я.

Столбом стоящая у стены няня Жанка нервно кивает, не отрывая глаз от представления, и втягивает голову в плечи.

Завидев свежего зрителя, буйная издаёт грозный рык и с разбегу бросается на стену, рикошетит и в три огромных прыжка пересекает зал. Подлетев к чугунной мойке, она резко тормозит и рывком выдёргивает её из стены вместе со встроенным шкафом. Я чувствую, как моя нижняя челюсть отвисает, а брови ползут высоко на лоб.

За всё время работы в дурдоме я ещё ни разу не видела настоящих сумасшедших. Поэтому, с минуту полюбовавшись моноспектаклем, вжимаюсь в стену и, не поворачиваясь к мелкому чудовищу спиной, шмыгаю за дверь.

– Не бросай меня! – несётся вслед отчаянный Жанкин крик.

Перескакивая через три ступеньки, мчусь в кабинет старшего воспитателя и, едва справляясь с дыханием, с порога выкрикиваю азбукой Морзе:

– Она!.. Там!.. Мойка!.. И стул!..

– Вижу, ты познакомилась с Аней, – догадывается Людмила Ивановна, отрываясь от бумаг.

Я быстро киваю и продолжаю ябедничать:

– Они сидят! Она орёт!

– Разберёмся, – успокаивает старшая, и мы торопимся в группу.

Обстановка не изменилась: сумасшедшая продолжает бесноваться, вдохновлённая новой публикой. Меня даже восхищает такая нескончаемая энергия!

– Здравствуйте, дети! – спокойно говорит Людмила Ивановна. – Здравствуй, Аня.

И, ловко увернувшись от летящего в ответ стула, подскакивает к маленькой дьяволице и твёрдо берёт за локоть.

– Мы сейчас с Аней побеседуем, а вы не заходите, – велит она, утаскивая разрушительницу в спальню и плотно закрывая за собой двери. Обычно невозмутимое лицо Людмилы Ивановны опасно налито кровью.

– Думаешь, поможет? – испуганно кивает на дверь Жанка.

– Тут экзорциста надо вызывать, – сомневаюсь я.

Мы сидим неподвижно. Я осторожно разглядываю детей: все целы, только у косоглазого Вовки запотели очки, а немая Света моргает чаще обычного.

Через несколько долгих минут дверь открывается. Буйная бредёт рядом с воспитателем, опустив взъерошенную голову. Её красное лицо перекошено сдавленной яростью.

– Потерпите до вечера, Юлия Борисовна, – просит меня старшая.

– Как вам это удалось? Вы настоящий укротитель драконов! – восхищаюсь я.

Людмила Ивановна польщённо смеётся:

– Она не сумасшедшая, а просто крайне избалованная девочка. Так ведь, Аня?

Та гневно сопит, испепеляя нас угольками глаз из-под свесившейся чёлки, но больше не орёт и не крушит мебель.

Мы с Жанной прибираем помещение группы, и я наблюдаю, как дети с опаской обходят по окружности юное чудовище.

Теперь Аня одна сидит в углу на стульчике, пока все играют.

– Била она её, что ли? – надеется Жанка.

Это вряд ли, – пожимаю я плечами не без сожаления.

Вечером сумасшедшую забирают родители, и мы никогда её больше не видим.

Я укладываю детей, собираю раскиданные игрушки и мою посуду после ужина – Жанки уже нет, няня уходит вечером, а воспитатели работают сутками.

В интернатской группе можно спать по-королевски, свернувшись калачиком в детском манеже или на батуте, которые прислали с американской гуманитарной помощью. Не то что внизу, в прежней четвёртой, где приходилось ютиться на скользком подоконнике или на разъезжающихся от малейшего движения стульях в коридоре.

Кроватей для персонала не предусмотрено, видимо, предполагается, что мы обязаны бодрствовать всю суточную смену. Но мы, конечно, нарушаем, перехватывая часок-другой, а то так и кукухой поехать недолго.

По старой традиции перед сном я каждую Ритину смену забегаю к ней в изолятор на чай и просто потрепаться. В группах, как и в изоляторе, на смене по двое, только у нас няня помогает воспитателю, а в изоляторе вместо воспитателя работает медсестра.

Рита ставит уколы так ловко, что никто даже не успевает заплакать.

– Рит, научи меня! – загораюсь я.

– Разве вас не учили в педучилище? – удивляется она.

– Уколы – нет, только перевязки учили делать, шины накладывать и детские болезни определять. Я и шапочку из бинтов могу на скорость сделать. Показать? – воодушевлённо предлагаю я.

Шапочка – мой конёк, но после уроков медзнаний этот навык мне ни разу так и не пригодился. Впрочем, как и геометрия. И химия. И много чего ещё.

Подруга со смехом отказывается.

– Ну давай, – она набирает в шприц из ампулы и щёлкает по нему пальцами, выгоняя пузырьки воздуха.

Мы снимаем с Алины колготки.

– Смотри: мысленно делишь полупопие на четыре части и колешь в верхнюю левую. Ну, или правую, зависит от стороны.

Рита протирает спиртом левое полушарие попы и ловко тычет в него иглой, быстро давя на поршень.

– Поняла?

Я киваю: с виду ничего сложного.

– Если не выходит мысленно, можешь расчертить ногтем, так будет понятнее.

На очереди Олеся. Рита передаёт шприц мне.

– Теперь давай сама.

Я набираю лекарство, выгоняю воздух, мажу попу, заношу шприц… и понимаю, что не могу воткнуть иглу в живого человека.

– Не бойся, – подбадривает Рита. – Она же парализована ниже пояса, всё равно ничего не чувствует.

Я снова поднимаю шприц… и с сожалением мотаю головой.

– Ничего, – успокаивает подруга. – В другой раз попробуем, это совсем не сложно, не то что внутривенные.

Она кипятит чай, а я бегу к себе проверить детей.

Олеся

Наташка заканчивала второй носок, когда за спиной в соседской квартире раздались громкие сладострастные стоны, быстро перешедшие в неистовые крики. Послышался стук, набирающий силу и темп.

Наташка густо покраснела – не слышит ли папа, прикорнувший в спальне? На всякий случай громко закашлялась и заскрипела креслом.

На прошлой неделе она заходила к соседке со свежим пирогом, мило поболтали, выпили чаю, и она спросила у Вали, нельзя ли покурить на балконе. Та шёпотом ответила, что в целом не имеет ничего против Наташкиного курения, и даже сама иной раз не брезгует подымить, но лучше не подавать дурной пример ребёнку – Майка была дома. Наташка понимающе кивнула.

Сейчас она поняла, что это ей стоит кое-чему поучиться у «ребёнка». Надо будет аккуратно намекнуть Вале, что детёныш требует большего присмотра.

Майя росла умненькой и красивенькой девочкой. С большими, чуть печальными глазами. Валя хвасталась, что читать дочка начала в пять, сама, никто не занимался. В школе тоже хвалили. Не медалистка, конечно, но училась сильно, ровно. И проблем никогда с ней у матери не было. По крайней мере, до старших классов.

Валька растила дочь одна. Наташка не спрашивала, куда подевался Майкин отец, но участия в воспитании девочки никто больше не принимал.

Соседка оказалась не кем-нибудь, а графиней. По крайней мере, по её словам. Это было немного обидно: сама Наташка происходила из чистокровных воронежских босяков, при этом обладая тонкими «породистыми» запястьями и лодыжками, прозрачной тонкой кожей с голубыми прожилками сосудов и длинными «музыкальными» пальцами, непонятно, каким генетическим ветром надутыми в ДНК потомственной крестьянки.

И вообще, с чего это аристократы так носятся со своим происхождением? Его скрывать надо, как дурную болезнь!

Когда-то все люди были одинаковыми, землю пахали, грибы-ягоды собирали. А потом самые бессовестные решили, что они лучше других, и отобрали честно заработанное у своих одноплеменников, объявив себя их богоизбранными начальниками-князьями-ханами, окружив себя такими же наглыми варварами. Нынешние «аристократы» – потомки тех паразитов, отнимавших у сограждан последнее, чтобы сытно кушать и давать своим детям лучшее за счёт ущемления детей тех, кого они грабили веками. Ясное дело, что они и институты заканчивали, и науки изучали, и стишки клепали, пока кто-то дох с голоду и ломал на них спины, обеспечивая всеми этими благами.

По Наташкиному мнению, заявить: «я – потомственная княгиня» – всё равно, что открыто признаться «мои предки столетиями паразитировали на труде ваших прадедов, отнимая последнее. Это именно мои пращуры твою прапрабабку насмерть запороли на конюшне, а твоего прапрапрадеда отдали в солдаты, от чего его жена и дети померли с голоду, пока мои прапра музицировали в салонах и изящно кружились в вальсе на пышных балах в собственных имениях. На основании их сомнительных заслуг я и теперь считаю себя благороднее и выше тебя».

Пакость какая!

Но, если честно, графиня вышла бы из Вальки недурная: была она всё ещё женщина интересная, тихая, неконфликтная, с горделивой осанкой и лёгкой девичьей фигурой.

Трудилась ваша светлость в пригороде, в интернате для слабовидящих. Выглядела бы она и лучше, но подрастающий Майкин организм требовал полноценного питания и хорошей одежды, поэтому Валентина работала на полторы ставки, сутки через двое.

А выросла Майка вдруг: за пару месяцев из девчонки превратилась в юную девушку.

Мать перемены тревожили, но поделать она ничего не могла: домой приходила, чтобы отоспаться, да впрок заготовить Майке еды на следующие сутки. Аппетит у дочери был отменный – как потом оказалось, кормила Валя не её одну.

Известно, что на распустившийся цветок слетаются не только пчёлы. Вот и Майкино цветение первым приметил наркодилер Вован.

Вован был человеком ответственным и щедрым. Ответственность его выражалась в том, что предлагаемый товар он дегустировал лично. А широта души не позволяла кайфовать в одиночку, поэтому он охотно разделил свою порочную страсть с юной возлюбленной.

Несмотря на краткость перерывов между сменами, внимательная родительница приметила неладное и потащила дочь к психологу. Та выслушала обе стороны, выгнала Майку за дверь, а Валю успокоила: мол, подростковый возраст, бурный пубертат, не надо давить на ребёнка, уровень гормонов спадёт и всё само собой устроится.

Валя совету вняла: специалисту виднее, вон какие деньги отвалила!

Психолог оказалась права: всё устроилось уже к осени, когда Вована повязали за наркоту. Ему дали два года, а Майке один. Впрочем, отпустили её уже месяца через четыре, спасибо Вовану: оказалось, он не только сорвал Майкин цветок, но и опылил его.

Родила Майка дочку. С большими, чуть печальными мамиными глазами. Только у мамы не было ДЦП, а у Олеси был.

Майка с пороком завязала и с упоением растила дочь: катала в коляске по парку – так дочка лучше засыпала, часами сидела возле детской площадки, чтобы ребёнок смотрел на играющих малышей, читала яркие книжки. Жизнь маленькой семьи налаживалась.

Но тут из колонии откинулся принц. Вместе с ним в двухкомнатную квартирку вернулась прежняя жизнь. Днём и ночью стояли в подъезде страждущие, желавшие приобщиться к дурману. Гулко грохали двери подъезда, сочно хрустели под ногами инсулиновые шприцы, ветер задувал в разбитые окна.

Жильцы роптали и пытались гонять незваных пришельцев, пока соседу с четвёртого мстительные торчки не подожгли обитую дерматином дверь. Кожзам тлел, наполняя квартиру ядовитым дымом. Сосед с четвёртого так угорел бы к утру вместе с женой, болонкой и маленькой внучкой, если бы не сосед с пятого, которому за полночь приспичило покурить в подъезде и обнаружить возгорание.

После инцидента делегация возмущённых активистов постучала в Валину квартиру и настоятельно попросила Майку прекратить безобразие. Иллюзий по поводу своего ультиматума соседи не испытывали, однако он неожиданно сработал: Майка запретила клиентам входить в подъезд, велела ожидать на улице. Спускалась лично, выносила товар.

Маленькую Олесю забрала бабушка, прижившаяся у какого-то военного пенсионера-инвалида.

Умерла Майка быстро, за неделю управилась. Говорили, от цирроза. Вот ведь жуть – на вид совсем здоровая девка была!

Двухкомнатная квартира оказалась идеально пустой: два матраса да голые стены. И такой же идеально чистой. Полы, стол и нехитрая утварь вымыты, постельное постирано. До последнего держалась. Не опускалась.

Да и саму Майку ни разу никто из жильцов не видел неопрятной или невменяемой…

Приходила Валя. Собирала подписи соседей для суда: оформляла опеку над Олесей. Овдовевший Майкин супруг внезапно воспылал отцовскими чувствами и отказался отдавать дочь добровольно. Объяснялся этот феномен просто: своего криминального бизнеса он так и не бросил, а одинокому отцу от суда всегда снисхождение.

Бумаги, конечно, все подписали, включая соседей из подпалённой квартиры.

Ещё через год Валя мыла кухню, когда у неё внезапно и резко заболела голова. Она уронила тряпку и тихо осела на пол. Там, с ещё мокрой тряпкой, судорожно стиснутой в руке, её и обнаружил супруг.

Врачи сказали, в мозгу лопнула какая-то аневризма. И откуда взялась? Никогда Валя на здоровье не жаловалась.

Человек незлой и сердечный, отставной военный долго колебался, решая судьбу калеки-сиротки. Но, трезво взвесив свои и Олесины перспективы, снял телефонную трубку. Так она и попала в «Кукушку».

Майкина Олеся растёт красивенькой девочкой. С большими, чуть печальными глазами…

По пути из прачечной ко мне забегает Лилька с мешком чистых колготок. Я мою посуду после обеда, мы сплетничаем, обмениваемся новостями и хихикаем.

Распахивается дверь, и Лариса Петровна прямо с порога орёт:

– Лилька! Ты чего это тут делаешь? Заняться нечем? А ну марш к себе в изолятор! А окна на хрена распахнули? – завхоз стремительно пересекает игровую и возмущённо захлопывает створки.

Я растерянно перевожу взгляд на Лилю, ожидая ответа, но та съёживается и послушно тянется к двери.

– Здравствуйте, Лариса Петровна. Лилию Владимировну пригласила я, чтобы она помогла мне накрыть обед, – ледяным голосом говорю я, отмирая. – Моя няня на больничном. Это раз. Второе: с какой стати вы хозяйничаете в моей группе?

– Холодно же, – мгновенно сникает кладовщица, как человек, получивший отпор впервые в жизни.

– Температура в игровой должна составлять не более двадцати четырёх градусов. Я свою работу знаю, а вы идите и делайте свою! – распаляюсь я, хотя причина моего гнева не столько Крыса-Лариса, склочный характер которой известен всему дурдому, сколько безропотная Лиля.

– Извините, Юлия Борисовна, – бормочет завхоз, осторожно прикрывая за собой дверь.

Борисовна, надо же! Даже отчество моё вспомнила!

– И впредь извольте стучать! – ору я вслед и сердито оборачиваюсь к подруге:

– Ты что, овца? Почему ты позволяешь какой-то хамке так обращаться с собой?!

– Ну, она вроде как моя начальница, – оправдывается та.

– И это даёт ей право вытирать об тебя ноги?? – напираю я.

Лилька виновато пожимает плечами, хватает колготки и торопится в изолятор.

Я спускаюсь в изолятор чуть позже. Лилькина смена закончилась, и Рита одна.

– Ну всё, теперь тебе хана! – смеётся она. – Ты же знаешь Крысу-Ларису, она любого с дерьмом съест.

Лилька, конечно, уже поведала о нашей стычке.

Остыв, я тоже немного переживаю, хотя мне завхоз и не начальник.

В изоляторе прибавление, девчонка лет пяти.

– Что с ней? – интересуюсь я у Риты.

– Как минимум церебральный паралич и астма.

– А чем её лечат?

– Это ничем не вылечить, да мы и не больница. Мы просто оказываем паллиативную помощь.

Рита бросает на меня взгляд и поясняет, заметив мою поднятую бровь:

– Облегчаем страдания и поддерживаем жизнеспособность. Насколько это возможно.

– Думаешь, им больно? – спрашиваю я.

Рита кивает:

– Думаю, они страдают физически.

– Тогда зачем это всё? Они безнадёжны, так ещё и мучаются! Вон Ленка с грыжей могла раза два умереть, а вы её всякий раз откачивали. Зачем? Пусть бы ушла спокойно, – горячусь я.

– Я всё понимаю и согласна с тобой. Но только не в мою смену! Скажут потом, что у Маргариты Наильевны в смену часто мрут, – оправдывается Рита.

– Обидно, сколько денег государство тратит впустую, когда можно было помочь тем, кому действительно можно. Например, дэцэпэшников реабилитировать, косому Вовке операцию сделать или ещё что, – возмущаюсь я.

– Ну эти-то тоже люди, – возражает Рита.

– Ну как сказать: в прямом смысле слова их нельзя считать людьми, ведь человек – это разумное социальное существо, обладающее членораздельной речью, а посмотри на них: у них нет разума, не говоря уже о речи. Они только с виду напоминают людей.

– Мне кажется, дело не в том, люди ли они. Дело в том, люди ли мы, – задумчиво отвечает подруга.

Некоторое время я молча смотрю, как Рита фасует таблетки на утро, и бегу проверить своих.

В группе темно и тихо. Обхожу кроватки, принюхиваясь: никто не обгадился.

Я поправляю спящим ребятишкам одеяла, а в голове крутится наш разговор. Как всегда, лучшие аргументы находятся после окончания дебатов.

Вернувшись в изолятор, я продолжаю:

– Мне нравятся принципы гуманности, даже если они противоречат рациональности, как в нашем случае. Только почему эта гуманность касается лишь тех, кто похож на людей, пусть даже только с виду? Любая собака умнее любого обитателя изолятора – она реагирует на голос, радуется, обижается, проявляет эмоции. У того же Гены отсутствуют простейшие инстинкты, он не реагирует вообще ни на что, даже на еду! При этом Гену государство окружает заботой, а собаку можно запросто ударить или «усыпить», и тебе ничего за это не будет! Что это вообще за лингвистические эрзацы: «усыпить» вместо «убить»? Почему бы нам не набраться смелости называть вещи своими именами? Усыпить – это значит УБИТЬ, а вовсе не поставить волшебный укольчик и нежно убаюкать, спев колыбельную!

– Думаю, в глубине души нам стыдно, вот мы и подменяем слова, чтобы заглушить совесть и не испытывать чувство вины, – отвечает Рита. Пухлые белые руки её стремительно порхают над кучей белья на пеленальном столике. – Мясо коровы мы ведь тоже называем говядиной, хотя такого животного не существует. Просто нам жалко коров, они такие славные и безобидные.

Я вспоминаю бабушкину рыжую Милку с её печальными кроткими глазами, грустными влажными вздохами и длинными белёсыми ресницами. Есть корову и вправду ужасно: «отрежьте мне спину коровы, пожалуйста…». Бррр!

– А войны? Любая война – это зло и смерть, об этом знают даже дети. Поэтому мы подменяем её словами «интернациональный долг». Что это за долг такой – убивать людей, да ещё в другой стране? И тех, кто это делает, у нас называют героями и воинами-интернационалистами, хотя они убийцы, – заключаю я.

– Почему же убийцы? – Рита поворачивает ко мне круглое лицо, удивлённо распахнув карие глаза, и руки её прерывают свой полёт.

– По словарю. Убийца – «тот, кто совершил убийство». Почему одних убийц мы честно называем убийцами, а других героями, ведь и те, и другие лишили кого-то жизни? Только потому, что герои убивают тех, кто не угодил государству? То есть, при необходимости государство переобувается в воздухе, временно снимая табу, и переименовывает преступление в подвиг. И общество это съедает, хотя от перестановки слов суть дела не меняется!

Рита со словарём не спорит, но осторожно спрашивает:

– А если это самозащита? Например, на тебя напали, и ты убил нечаянно, защищая свою жизнь.

– В твоём предложении уже содержится ответ: ты сказала «убил». Раз убил, значит, убийца, без вариантов. Тут надо или крестик снять, или трусы надеть, или словарь переписывать и добавлять: «…совершил убийство, кроме лишения жизни моджахедов, душманов…» и других лиц, убийство которых не считается преступлением. Только переписывать словарь придётся частенько, – заключаю я. – Что же касается милосердия и гуманизма, разве они не должны применяться ко всем живым существам? Милосердие к своим сородичам – это просто внутривидовая солидарность. Но даже её у нас нет, нам и друг друга не жалко.

Рита задумчиво разливает чай, мы дружно хрустим сушками, оставив философию Платонам с Диогенами и мирно перемывая кости коллегам и знакомым.

Через два дня я сталкиваюсь на лестнице с Крысой-Ларисой. Она, единственная из персонала, в своей обычной униформе – цветастом халате и домашних войлочных тапочках. Я собираюсь пройти мимо, не утруждая себя приветствием, тем более что Лариса никогда на них не отвечает.

– Здравствуйте, Юлия Борисовна, – заговаривает завхоз первой, и её двойной подбородок колышется от радости видеть меня.

Мне кажется, или я слышу льстивые нотки в её голосе?

– Представляете, девчонки! Она поздоровалась со мной ПЕРВАЯ! – делюсь я впечатлением с коллегами.

– А меня она теперь зовёт по имени-отчеству, – хихикает Лилька. – Раньше тыкала всегда. Что это с ней? Юлька её поломала?

– Она всем тыкает, кроме начальства, – говорит Рита. – Всё с ней в порядке: такие люди как животные: им надо показать зубы, чтобы они начали тебя уважать.

– Девчонки, а вы журналистов видели? – переводит тему Лилька.

– Не-а. Чё за журналисты? – удивлённо вскидываемся мы с Ритой.

Ого, вот это новость!

– Вчера приходили, аж три человека! – хвастает Лилька, будто те приходили к ней лично.

– Мы же вчера не работали. И чё хотели? – интересуюсь я. – Узнать, как стырили целую фуру гуманитарки из музыкального зала?

Рита тихо прыскает. Гуманитарная помощь пришла то ли из Америки, то ли из Европы. Её выгрузили в музыкальный зал и заперли. Кто видел, говорили, весь был завален под потолок.

А когда зал открыли через пару месяцев, он оказался практически пуст. Нам же на шесть групп досталось по шоколадке – «сладкое им всё равно нельзя», по несколько мягких игрушек и в интернатские группы перепало по деревянной машинке-дрезине, манежу и странному гигантскому мячу с резиновой ручкой – непонятно, что с таким и делать.

Продвинутая Лилька – и откуда всё знает? – объяснила, что на мяч надо садиться верхом и скакать, держась за ручку. Мы с ней и скакали по очереди под бурный хохот ребятни – сами дети огромных мячей пугались и играть с ними отказывались наотрез.

Весь дурдом, кроме причастных к распределению гуманитарки лиц, злобно смеялся, воображая, как два мяча, два манежа и две машинки катались из угла в угол по огромной фуре, следующей из Европы до Приволжска.

– Да ничё эти газетчики не хотели: вначале часа два сидели у главного, коньяк хлестали. Потом пробежались по группам, фотографировали. В твоей бывшей были, четвёртой. Наташка говорит, еле на ногах стояли, морды красные у всех. Алкоголики! – презрительно кривится Лилька.

– Наверное, у Оли с Геной интервью брали, – ехидничаю я.

– Не, ничего не брали, никого не спрашивали. Просто поснимали прямо из дверей, да ушли, – сообщает Лилька. – Даже в группу проходить не стали, хотя Наташка предлагала, наверное, сама в газету надеялась попасть. Сказала, брезговали, и даже не скрывали: Лёшка опять свою мочу из лужи хлебал, так одного прямо на пол чуть не вырвало.

– А из какой хоть газеты? – любопытствует Рита, тоже не заставшая писак.

– Вроде из «Приволжского вестника».

Интересно будет почитать, что про нас накалякают.

Афина

Людочка всю жизнь была женщиной, осторожной до нерешительности. Благодаря этой черте, воспетой советской идеологией под именем скромности, она не сделала карьеры, которую ей прочили с молодости – всё опасалась кого-то обидеть, невольно подсидеть, прослыв выскочкой и карьеристкой.

Благодаря ей же не делала попыток удержать мужа, мучительно долго уходившего из семьи к юной студенточке, по иронии судьбы тёзке. А что, очень удобно: не надо опасаться оговориться в постели, никаких тебе нейтральных кисонек и заек, была одна Люда, не первой свежести, а стала другая, из новой коллекции, не мальчик ведь уже, на память надежда невеликая.

А может, встала бы у двери уверенно, пока он нарочито долго собирал манатки, паковал штопанные ею, Людой, семейники в новый кожаный чемодан, купленный к будущему летнему – семейному! – отпуску, крикнула бы хрипло: «Не пущу!», и остался бы дома, выбросил из головы юную стерву, наглую воровку, присвоившую чужое брачное имущество, да и жили бы дальше до самой смерти, как и планировали двадцать лет назад.

Может, не зря он, терзаемый чувством вины и ещё больше – страха, пытался поймать её ускользающий взгляд: ждал, пока остановит, не даст сделать роковой шаг в неизвестность. Видела ведь, как отчаянно он этого боялся. Но не остановила, отвела глаза и молча закрыла дверь за их общим прошлым, повернув ключ на два оборота.

Не то чтобы сейчас Людочку особенно мучили сожаления об утраченном счастье, тем более бывший давно обжился на новом месте, да и сама она обзавелась милым другом.

А вспомнилось к случаю – секретарша Ленка, тщательно обводя перламутровой помадой овал приоткрытого рта, взахлёб хвалилась счастьем подруги, вложившей деньги в новую финансовую компанию «Афина» и за полгода наварившей на трёхкомнатную квартиру. Она, Ленка, тоже вложила – мечтала о машине, о том, как по утрам станет подъезжать к крыльцу института не на трамвае, как простые обыватели – тут Ленка презрительно скривила на сторону свежеокрашенный рот, и так-то не особенно ровный – а на новенькой девятке, желательно цвета «мокрый асфальт», но на первый случай сойдёт и любого цвета. Восьмёрка, впрочем, тоже прокатит.

– А ты чего сидишь? – обернулась Ленка к Людочке. – Так и будешь всю жизнь с сыном жить? Ни он личную жизнь не устроит, ни сама.

Ленка попала в цель. Машина Людочке была без надобности – и ездить на ней некуда, и водить некому, сын Виталик в технике полный неумеха, даром что закончил политех. А вот вторая квартира пришлась бы очень кстати, чтобы отселить сыночку. Не то чтобы тот сильно напрягал её присутствием, но пора и честь знать, своей семьёй обзаводиться. Милый друг Гена, кандидат в новые Людочкины мужья, опять же, намекал, что надо выталкивать из семейного гнезда прожорливого птенца-переростка. Впрочем, вопреки мнению милого друга, жрал сын немного и что дадут, не выпендривался и в одежде, да и вообще был привередлив только к проклятым своим книгам.

Самого Виталика установленный порядок бытия, похоже, нимало не смущал, зарплату он ежемесячно клал на сервант, всю до копейки, иногда только просил на книги. Но если Людочка определяла более важные финансовые приоритеты, например, покупку одежды или поездку, не перечил, а молча шёл читать в городскую библиотеку. Они, книги, были ему и друзьями, и любовницами. Мать только вздыхала и ерошила огненные кудри сына, залипшего в очередной роман. Да и то сказать – какие девушки? Куда, в их с Виталиком хрущёвскую двушку? Ну уж нет, ей этакого счастья – толкаться на крохотной кухне с чужой девицей, пусть и самой распрекрасной, даром не надо!

И вот, пожалуйста, Ленка со своими заманчивыми россказнями об инвестиционных чудесах, немыслимых ещё пять лет назад. Но МММ в Приволжске не было, так что «купить жене сапоги» можно было, лишь вложившись в местную финансовую компанию с божественным названием «Афина», пышная реклама которой красовалась с начала года на разворотах всех местечковых газет, от «Приволжского вестника» до «Городского обозрения». Проблема заключалась в том, что вкладывать Людочке было совершенно нечего: их с сыном совместного дохода едва хватало на сносный быт, но никак не на приличный вклад.

Пару недель она тяжело засыпала, долго ворочалась в постели, вздыхая об упущенном счастье ответственного квартиросъёмщика, пока её не посетила блестящая идея. Людочка пошушукалась с коллегами и знакомыми, произвела несколько десятков звонков и нашла риэлтора, согласившегося за подъёмное вознаграждение продать их квартиру. Квартирка в центре, пусть и не хоромы, ушла влёт, за две недели.

Когда стали наведываться незнакомые люди посмотреть на жильё, а потом мать начала деловито паковать вещи, снимая репродукции Шишкина и Саврасова с выцветших обоев, Виталик наконец оторвался от очередного томика, на этот раз Бунина, и удивлённо поинтересовался, что происходит в доме. Людочка возбуждённо призналась, как решилась на серьёзный шаг, возможно, впервые в жизни, и всё ради блага наследника, и какие радужные перспективы их ожидают буквально через несколько месяцев. Деньги за квартиру, полная сумма за минусом затрат на переезд, уже покоились в «Афине», обрастая, словно метастазами, невиданными процентами.

Виталик пожевал губами и осведомился, где они будут обитать до этого благословенного времени – так и сказал, дословно. Людочка немного обиделась на сыновнее недоверие, поскольку всё заранее и тщательно продумала: договорилась с друзьями и знакомыми, что поживут у них, у каждого по неделе – дней по десять, чтобы чрезмерно не стеснять. Не безвозмездно, конечно. Все согласились, иные даже с радостью – с работой нынче было тяжко, и лишняя копейка в семейный бюджет не повредит: кто копил на отпуск, кто на школьные принадлежности будущим первоклассникам, кто на зимнюю резину.

Таким образом, всё было расписано Людочкой до лета этого года, времени, когда Семёновых ждало новоселье. Вернее, сразу два новоселья.

Они снесли в подвальную кладовую скарб и некоторую мебель – купят новую, оптимистично уверила Людочка, таская на помойку нехитрые пожитки. Новая жизнь – новые вещи.

Потянулась череда мытарств. Виталику что: в каждом временном доме он мгновенно обживал укромный уголок, где уютно и незаметно, как мышь в капусте, устраивался с очередной книжонкой и уплывал в иные миры. А вот Людочка ужасно страдала – ей приходилось ладить с хозяевами и часто милые люди при близком контакте оказывались не такими приятными, как хотелось бы.

Между тем в Виталиковом НИИ становилось беспокойно, прошла волна массовых сокращений, а удержавшимся на местах счастливчикам нещадно урезали зарплату, задерживая выдачу и этих крох.

Катастрофа грянула ближе к весне, когда в талой воде поплыли нечёсаные облака: поползли тревожные слухи о банкротстве «Афины». Людочка в панике бросилась в офис финкомпании, перед запертыми дверями которой обнаружилось сборище вкладчиков человек в сто. Толпа возбуждённо бурлила, периодически колотила в затворённые двери и гневно требовала объяснений. Из-за дверей визгливым женским голосом отбрёхивались, что гендиректор уже едет и беспокоиться не о чем, а толпиться и сеять панику не надо, иначе они позовут милицию. После упоминания милиции заводилы несколько присмирели, однако через полчаса стояния вновь раздались недовольные возгласы. Как раз тут у массивных двустворчатых дверей с золочёной надписью «Афина» причалил длинный чёрный автомобиль, какие вкладчики видали только в редких зарубежных фильмах.

Дверь автомобиля торжественно отворилась, явив миру холёного господина в дорогом костюме и очках в золотой оправе. Брезгливо обойдя небольшую лужу, господин аккуратно оправил полы длинного чёрного, в масть Мерседесу, пальто и звучным голосом привыкшего повелевать человека сказал:

– Господа!

Толпа сместилась с крыльца вниз, послушно образовав перед гендиректором полукружие.

– Господа! – откашлявшись, повторил человек в костюме. – Я хорошо понимаю ваше беспокойство.

Толпа зашумела в ответ. Человек возвысил голос и воздел руку, призывая к вниманию:

– Уверяю вас, что для этого нет никаких причин!

Голос у человека был низким, с приятными вибрациями. Толпа несогласно, хотя и значительно тише, загудела. Гендиректор высоко вскинул обе ладони в примирительном жесте:

– Слухи о нашем банкротстве распускают конкуренты. Однако... – тут директор сделал внушительную паузу, – вы можете забрать свои вклады хоть сегодня. Но есть одно «но», – последовала вторая пауза, в толпе окончательно затихли, и, кажется, перестали дышать, ловя каждое слово оратора, – без процентов.

Вкладчики заволновались, последовали выкрики:

– Это как это – без процентов?

– А как же проценты?

– Зачем нам без процентов, мы не затем вкладывались!

Гендиректор печально покивал, осеняя толпу золотыми бликами импортных окуляров, дождался паузы и с понимающей улыбкой заключил:

– Господа, с каждым из вас был заключён договор, в котором подробно прописаны все условия. Проценты на вклады начисляют ТОЛЬКО, – он выделил особо это слово, – при условии соблюдения сроков вклада.

Тут он с явным сожалением развёл руками, показывая, что и сам не в восторге от ситуации, но повлиять на неё никак не в состоянии.

Вкладчики, рождённые в стране, где «без бумажки ты букашка», свято верили в мощь официального документа. Советского гражданина «бумажки» сопровождали всюду: военные, профсоюзные, комсомольские и читательские билеты; личные дела; сберегательные книжки, водительские удостоверения ну и, разумеется, главная гордость – краснокожий серпасто-молоткастый.

Договор с «Афиной», безусловно, являлся важным документом.

– Итак, господа, кто всё-таки, не дожидаясь начисления процентов, хочет забрать свои вклады, – прошу, распоряжусь их вам выдать, – сделал щедрый жест владелец дорогого автомобиля. – В порядке очереди, разумеется, так как деньги находятся на счетах, и их нужно будет снять.

Толпа вновь вспенилась, выбросив в воздух брызги отдельных выкриков, и забурлила. Не обращая внимания на волнение, оратор продолжил:

– Те же, кто не поддался панике и хочет получить вместо внесённой тысячи две ВСЕГО ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ, могут всецело рассчитывать на это. Мы – солидная финансовая организация, а не какая-нибудь шарашкина контора. Засим прощаюсь с вами, господа.

Гендиректор короткими кивками на три стороны благословил толпу, развернулся к ней спиной, аккуратно обошёл грязную влагу на асфальте и царственно опустился на мягкое пассажирское сиденье, не забыв поддёрнуть штанины дорогих штанов над роскошными туфлями мягкой кожи. Немецкий автомобиль резко газанул, вкрадчиво скрипнув широкими шинами.

Толпа возле крыльца недоумённо погудела и медленно растаяла. Лишь несколько непробиваемых граждан вошли внутрь здания, решив остаться без выгоды и забрав только то, что вложили.

Людочки в их числе не было: её вполне убедил респектабельный генеральный директор на престижном автомобиле и в особенности льстящее обращение «господа», сулившее новую шикарную жизнь с небывалыми перспективами.

А через пару недель слух о банкротстве солидной фирмы представительного господина в дорогом костюме принял характер доказанных фактов. Финансовый пузырь громко лопнул, обдав зловонными брызгами разорения доверчивых вкладчиков. Генеральный же директор, оказавшийся в анамнезе бывшим партийным работником и по совместительству бывшим же семинаристом, что и объясняло выдающееся ораторское мастерство, стыдливо скрылся в Штатах или каких-нибудь Европах, где и положено пребывать в безмятежности людям с чистой по причине малого использования совестью.

Резные двери «Афины» навеки захлопнулись для простых постсоветских граждан, тоже мечтавших, но так и не сумевших выбиться в господа.

Секретарша Ленка свои вложения предусмотрительно изъяла за месяц до неприятных событий, то ли забыв, то ли не пожелав доложиться Людочке.

Виталик, изначально не особо веривший в маменькину затею, принял известие стоически, чего нельзя было сказать о самой Людочке, впадавшей поочерёдно то в глубокий сплин, то в истерику.

Несколько раз с мазохистским упорством они прогуливались мимо окон бывшей своей квартиры, такой желанной и теперь недосягаемой, как созвездие Большого пса. Маман неизменно причитала и кляла собственную глупость вкупе с ребяческой верой в чудеса, Виталик же отстранённо, подобно археологу, изучающему место грядущих раскопок, рассматривал чужие занавески в знакомых с детства окнах, розовые, с обильными рюшами, и голубой отсвет чужого телевизионного экрана.

Мальчик с крыши

– А с чего ты взял, что он не сам упал? Может, играл на крыше или с балкона сорвался? – спросил опер Андрей Федькин, наблюдая, как сутулый дворник сбивает остатки красного снега под окнами пятиэтажки и присыпает свежим.

Сергей Сашин в ответ на вопрос напарника скептически скривился:

– Ну, во-первых, не мог он сам сорваться: вскрытие установило, что у него аппендицит был с перитонитом, он уже и ходить сам не мог с такими болями, не то что на чердак взобраться. Кстати, выпал именно с чердака, а не с балкона или из окна.

Андрей разочарованно выдохнул.

– Но это ещё не всё, – безжалостно продолжал Сергей. – Пацана этого никто из соседей раньше здесь не видел, и никто его не ищет. Во всяком случае, пока.

– Ну, это как раз объяснимо, – встрял напарник, – может, он из соседнего двора, вот его здесь и не замечали.

– О пропаже тоже никто не заявлял, в базах пропавших детей его нет. Не мальчишка, а человек-невидимка... Но самое любопытное, – на этом Сергей картинно воздел вверх указательный палец, – пацан – инвалид. У него синдром Дауна. Согласись, такого ребёнка сложно не заметить даже в соседнем дворе. К тому же он был в домашней одежде, это зимой-то! Не, явно не из соседнего двора он в одних носках и майке пришёл.

– А что свидетели? – обречённо поинтересовался Федькин.

– Да как обычно, – развёл руками Серёга, – никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

Андрей чертыхнулся.

– А, да: свидетельница – она слышала звук падения – заметила кое-что необычное, а именно зонт.

– Зонт? – поразился Андрей. – Какой ещё зонт?

– Разноцветный, – пожал плечами Сергей.

– Погибший его в руках держал или что? – уточнил Федькин.

– Или что: по двору он пролетал, – отозвался Сашин.

– Так и где же он? – оглянулся Федькин, будто ожидая, что Серёга тотчас же вынет улику из кармана.

– А пёс его знает, – ответил Серёга, сплёвывая в сугроб комок жвачки. – Не нашли.

– Этот зонт имеет отношение к делу? – уточнил напарник.

– А пёс его знает, – задумчиво повторил Сашин. – Во всяком случае, больше ничего необычного свидетельница не помнит. Если не считать самого факта падения.

Отлично! Похоже, намечается очередной висяк, скривился Андрей. Вытянув из кармана блокнот с шариковой ручкой, он попытался расписать на морозе застывшую пасту. Не преуспев, сердито хмыкнул и потрусил на поквартирный обход.

Серёга потоптался на месте, продавливая во влажном снегу глубокие канавки следов, и потащился следом.

Конечно, он и без криминалистов понял, что мальчишка – даунёнок.

У них в селе такой же был, только звали его попросту – дурачок. Толик-дурачок приходился родным сыном Прасковье Петровне, старой школьной учительнице, которую любили и считали немного блаженной: та всегда улыбалась светлой, не от мира сего, улыбкой, привечала сельскую детвору, коленки зелёнкой мазала, карамельками угощала и родителям не ябедничала, даже когда Сашинская Зорька, которую Серый упустил, заигравшись с пацанами в войнушку, всю капусту ей в огороде потравила. Хотя с чего бы ей было улыбаться: единственный поздний сын – идиот, непонятно, зачем вообще из роддома привезла, предлагали ведь оставить! – муж, смолоду хворый, и помер рано, оставил одну с дурачком на руках.

В соседнем Митькино такой же даун, только постарше, хоть стадо пас, копеечку в дом приносил себе же на прокорм, а у них, в Кунеево, коров пасли по очереди семьями, так что и в таком нехитром деле проку от Толика не было никакого.

Конечно, продавщица Нюрка из сельпо иной раз просила Толика пособить хлеб выгрузить из машины, иная одинокая старуха – дров наколоть, корову заблудшую пригнать или воды натаскать. Не потому, что без помощи справиться не могли, самим легче сделать, пока дурачку объяснишь, что от него требуется. Прасковью жалели.

Так что большей частью болтался Толик без дела вместе с деревенскими малыми ребятишками, хотя самому ему уже минуло четырнадцать. Был он высокий и рано обрюзгший, с заплывшими узкими глазками, коротким плоским, будто веслом ударили, носом и слюнявым красным ртом, раздвинутым в вечной блуждающей ухмылке.

Играть его брали, когда нужна была мужская сила или не хватало игроков. В войнушку Толик всегда был беляком или фрицем, и никогда не пререкался, благодарный, что вообще позвали. В остальное время слонялся в пределах видимости ребят, корчил рожи, будто с его собственной в этом была необходимость, и со свистом сбивал прутком репейные головки.

В тот день стояла страшная жара, пацаны валялись в тени посадки и лениво перебрёхивались.

– Айда на пруд? – вяло предложил Серёга и с размаху шлёпнул муху, усевшуюся на руку.

Муха от расправы увернулась, зато на плече осталось красное пятно, повторяющее очертания пятерни.

– Та ну-у, – скривился Шурка. – Тащиться неохота.

– А валяться тут – охота? – буркнул Серёга, всё ещё злой из-за подлого насекомого.

Шураня промолчал. Зато поддержал Витёк, резко поднимаясь на ноги и стряхивая с колен солому.

– Айда купаться, Серый, чё сидеть! – скомандовал он.

Серёга с Шураней поднялись. Краем глаза заметили в кустах круглую башку Толика, как обычно, отирающегося поблизости.

Дурачок с надеждой смотрел на них.

– Ладно, – сжалился Витёк, – давай с нами.

Жалко, что ли – пруд большой, на всех хватит.

Идти до места нужно было вдоль посадки, мимо фермы, через луг, километра два. Не так и далеко, если не по жаре. Да ещё Толик, вне себя от радости, всю дорогу носился кругами, то топоча позади, то выскакивая на тропу перед идущими, бил своим прутком по луговым травам, точно шашкой, осыпая мальчишек цветочными головками и тряся толстыми боками. И откуда столько энергии в таком жирдяе?

Серый поморщился: не надо было брать, уж и в глазах от него рябит. Какого чёрта Витёк его позвал?

Берега у пруда скользкие, илистые, все заросшие рогозом и истоптанные колхозным стадом – пастухи пригоняли скотину пить, и сейчас вдали по оврагам мелькали пятнистые спины колхозных бурёнок. Ребята скинули штаны и майки и в одних трусах побежали в воду, по икры увязая в чёрной жиже. Пару лет назад купались и без портков, чтобы матери не задали трёпки из-за налипшей тины, но то они были совсем мальцами, а теперь им, как-никак, уже по девять, а Витьку и все десять. Мужики!

Толик вылез из воды последним. Ноги его по самые колени были облеплены илистой грязью, словно обутые в высокие болотные сапоги. Дурачка эта картина чрезвычайно забавляла, и он радостно гыкал, тыча пальцами в грязевую «обувь», привлекая внимание пацанов.

Серёга презрительно фыркнул и отвернулся.

– А слабо на тот берег переплыть? – вдруг спросил Шураня, швырнув в дурачка початок рогоза.

Толик вздрогнул и поднял голову.

Серёга посмотрел на Шурика удивлённо: пруд в этом месте был нешироким и мелким, но старики божились, что где-то посередине имелся омут. Что такое омут, он точно не знал, но само слово звучало пугающе.

– Слабо, да? Сдрейфил? – подначил Шураня, отвернувшись от Серёгиного взгляда.

– Да куда ему, дауну! – презрительно подхватил Витёк.

– Да! Дурачок ты, Толик! Слабак! – обидно захохотал Шураня.

На дауна Толик оскалился – знал, что обзываются. Прокашлял невнятно что-то в ответ, мол, сам ты дурак. И полез в воду.

Серёга пихнул приятеля в бок: хватит, поржали, и довольно. Но Витёк отмахнулся досадливо – не мешай!

Толик, покачивая руками, будто нёс коромысло, медленно дошёл до середины пруда – тут воды ему было по пояс, и робко поплыл. Точнее, истерично заколотил ногами и руками, точно масло из воды сбивал.

– Во дурак! – восхитился Шурик. – И ведь переплывёт!

Серёгу кольнула зависть: стрёмно будет, если дурачок Толик первым из них переплывёт пруд.

Только чуда не случилось: метрах в двадцати от дальнего берега Толик резко взмахнул руками, нырнул, вынырнул, потом нырнул ещё раз и пропал. И всё это – в полной тишине, не считая сытого плеска пруда. Витёк приподнялся на локтях – дауна не было.

– Эй, – тихо позвал Серёга. И крикнул громче: – Эй!

Все трое вскочили на ноги, жадно вглядываясь в водную гладь.

– Утоп, что ли? – тихо спросил Шураня.

Они в панике забегали по берегу и заорали, а Витёк залез в воду по самую грудь, выкрикивая имя идиота.

На крики прибежали пастухи.

Достали Толика только через час…

Конечно, их никто не винил: чего взять с дурака? Попёрся в воду, не умея плавать, вот в омут и утянуло, спасибо, хоть мать освободил, теперь вздохнёт спокойно, поживёт без лишнего рта. Напротив, похвалили даже, что не растерялись, – ага! – догадались взрослых кликнуть, а не сами на выручку полезли. Пожалели, посетовав, что пришлось им, мальцам, стать свидетелями такой трагедии.

На поминки всё село собралось. Понятное дело, не из-за утопшего дауна – царствия ему небесного, конечно! – а ради матери его, выучившей три поколения сельских жителей, и ни один худого слова от неё не слышал и про неё не мог сказать. Ну, местные пьяницы, конечно, на дармовую выпивку сползлись.

Прасковья Петровна во главе стола сидела, тихонько улыбаясь, и медленно раскачивалась, глядя в пространство над головами. Встрепенулась только на них с Шуриком и Витьком, вскочила, покачнувшись, усадила рядом с собой, возле фотокарточки утопленника, блинов подкладывала, говорила ласково, по плечам и спинам оглаживая. Друзьями Толичкиными звала. Серёге те блины в глотку не лезли, несмотря на мёд. Ёрзал на стуле, сухо сглатывая, на фотографию Толикову косился и, улучив момент, тихо ускользнул вон.

Репортаж

Никакой транспорт до дурдома не ходит, стоит тот в глубине частного сектора, и от любой остановки приходится шлёпать километра полтора. В хорошую погоду, как сегодня, я не прочь и прогуляться, разглядывая окружающие сады и домишки. Погода прекрасная, хотя календарь уже уныло пророчит приближение осени.

Если задуматься, все наши беды от календарей!

Вон в лужице солнца на асфальте нежится старая дворняга, вытянула длинные мосластые ноги и просто наслаждается теплом, ни о чём плохом не думая. И только мы, люди, начинаем преждевременно хоронить лето, из-за чего целый летний месяц отравлен ожиданием близкой разлуки. Это всё равно что с момента рождения долгожданного первенца каждый день вспоминать, что он когда-нибудь, да умрёт.

Собака мудра, оттого её радость без примеси горечи и мыслей о скорой зиме, холоде и голоде.

К чёрту часы, мешающие нам быть в моменте! В топку календари, предвестники будущих печалей! На хрен цифры, безжалостно падающие на плечи, как блины от штанги!..

Рядом с моей любимой голубой избушкой с резными белыми наличниками, старенькой, но ухоженной, обозначающей, что больше половины пути до дурдома пройдено, меня окликает мальчишеский голос:

– Девушка, а девушка!

Я оборачиваюсь на ходу: у кованой калитки на той стороне улицы топчется цыганёнок лет двенадцати.

– Пошли, я тебя трахну! – предлагает он, нагло скаля жемчужные зубы.

– А пошли! – злорадно соглашаюсь я и, круто развернувшись, быстрым шагом пересекаю дорогу ему навстречу.

Малолетний извращенец юркает за калитку и быстро щёлкает замком.

Вот говнюк! И где научился таким словам?

Не то чтобы я обладала такой восхитительной реакцией, просто буквально накануне Лилька жаловалась, как в холле общественной бани её облапал такой же, только ещё младше, пока она сушила волосы. Так что этому малолетке не удалось застать меня врасплох.

Дурдом гудит, как улей: наконец-то вышел репортаж в «Приволжском вестнике».

В переходе между корпусами меня жёстко хватает за локоть моя бывшая нянька Наташка из четвёртой группы и буквально уволакивает к себе.

– Не, ты глянь, какие сопли: «…вина этих деток только в том, что они родились больными. Этого хватило, чтобы родители отказались от них…», – злобно выплёвывает Наташка, потрясая свежим изданием. – Вот ведь гады! Да чтоб у вас самих родилась такая «больная детка»!

От возмущения её и без того длинное лошадиное лицо вытягивается ещё больше.

– Ну-ка, дай! – выхватываю я газету у няньки.

Нам отвели аж целый разворот!

«Гнездо „Кукушки“: как живётся в детском доме больным сиротам?» – вопрошает читателя заголовок.

Статью иллюстрирует парадный портрет Генки в кукольной коляске. Генке уже пять, а весит он четыре килограмма, как грудничок, и мыть его носят, держа на вытянутой руке за завязки ползунков.

Я читаю вслух вредным голосом:

«Вот сидит малыш Гена. Он задумчиво смотрит в окно. Интересно, какие мысли бродят в маленькой голове бедного сиротки? Вспоминает ли он маму, которая бросила его одного в холодном чужом казённом доме?»

Вот ведь суки! Если бы они спросили у той же Наташки, «о чём думает Гена», она бы популярно объяснила, что никакую маму он не вспоминает, потому что идиот. И это не ругательство, а медицинский диагноз – у Гены идиотия, крайняя степень умственной отсталости. Разум его настолько недоразвит, что в нём нет места даже базовым инстинктам, таким, как реакция на боль, температуру, еду. Когда приносят ужин, все обитатели группы нетерпеливо орут и воют на разные голоса, сползаясь к столам со всей комнаты. Только не Гена, которого покормишь – хорошо, не покормишь – всё равно.

Целыми днями инвалид совершает одно автоматическое движение: большим пальцем левой руки методично и неустанно царапает левую щёку. Когда щека расцарапана до крови, Гена орёт от боли. Руку пробовали привязывать к коляске – тогда он вопит из-за того, что не может её поднять. Это бесконечное действо удалось прервать, когда я сообразила надеть на руку Гене варежку. Теперь он так же карябает щёку, но мягкая рукавичка мешает членовредительству.

«Вот девочка Алина…» – подхватывает Наташка, вырвав газету обратно, – «в её глазах грусть и тоска по маме…».

Нянька затейливо матерится, и я боюсь, что её хватит удар – всё-таки она уже немолодая, хорошо за тридцатник. Наташка плюётся, швыряет в меня прессой и начинает яростно напяливать соски на бутылочки с кефиром, после чего стремительно скрывается в спальне, гулко шарахнув дверью.

Грустной девочке Алине пять, у неё диагноз кретинизм, низкий, в два пальца, лоб, покрытый тёмной растительностью, и блуждающий бессмысленный взгляд косых глаз – я долго пыталась понять, который из них нормальный, но так и не разобралась. Она целыми днями ползает на заднице по полу, крепко сжав негнущиеся парализованные ноги. Испытав разрядку, громко вопит, распялив огромный рот с редкими испорченными зубами, падает на бок и мгновенно засыпает. Проснувшись, начинает заново свою бесконечную половую жизнь. Всё, чем мы можем помочь Алине, это натянуть обратно сползшие до колен колготки, оттащить её, обессиленную, на палас и сменить испачканное бельё на чистое.

– Раз им так жалко Гену с Алиной, могут их усыновить и подарить родительское тепло, – язвительно предлагаю я неведомым писакам.

Из спальни доносится грохот и гневный рёв. Я поднимаю бровь.

– Олька, – объясняет Наташка.

Ясно: кефир несладкий, Оля его терпеть не может и мощным броском посылает бутылочку через всю спальню, орошая пол и стены белыми каплями. Вот бы кому в бейсбол играть!

Я захожу в спальню, выуживаю кефир из-под Лёшкиной кровати. Всё это время разъярённая Оля орёт, как паровозный гудок. Сажусь на край кровати, сую соску бутылочки ей в рот и, пока она не спохватилась, что кефир всё тот же, глажу пергаментную кожу тоненькой птичьей руки. Вой немедленно смолкает.

– Ты чё с ней сделала? – поражается няня, изумлённо глядя на пустую тару.

– Ничего, просто погладила, – пожимаю я плечами. – Слушай, а может, не такие уж они и дураки? Ну, хотя бы некоторые.

Нянька закатывает глаза к потолку, выхватывает у меня бутылочку и начинает мыть посуду, яростно гоняя её по мойке.

– Ольке уже шесть, давно пора переводить из нашего дурдома во взрослый, в Соколовку, да Пал Ильич жалеет, – поворачивается она ко мне.

– Почему жалеет? – удивляюсь я. – Разве ей не пофигу, где именно лежать и куда швырять кефир? Она и не заметит, что вокруг что-то поменялось.

– Так такие там долго не живут, год максимум, – авторитетно сообщает няня.

– Брось! С чего бы им умирать в шесть лет? У Ольки никаких смертельно опасных диагнозов нет, а от церебрального и слепоты не умирают, – не верю я. – Она, может, ещё нас с тобой переживёт.

– Точно говорю: это мы тут с каждым возимся, а там кинут миску каши в комнату, и кто успел, тот и съел. Только ходячие и выживают, – уверяет Наташка, вытирая распаренные руки о халат.

– Что за свинство?? Быть такого не может! – сомневаюсь я.

– А ты как хотела? У них там комнаты все с решётками, для безопасности. И работают только мужики, – делится познаниями няня.

– Это ещё почему? – разеваю я рот.

– Так страшно же! Представь себе нашего Лёшку лет через десять. Он и сейчас весит килограммов сорок, а будет больше тебя. А если навалится? Хрен чё сделаешь, это ж он на башку инвалид, а физически-то мужик, – разводит руками Наташка.

Руки у неё после мытья красные и какие-то изношенные.

Мне тоже не хочется оставаться в одной комнате со взрослым Лёшкой, хотя я не особо верю сплетнице Наташке. Зачем-то я возвращаюсь в спальню и смотрю, как спит сытая Олька. Хотя, может, и не спит: слепые глаза её всегда закрыты, так что и не понять.

Интересно, жила ли она когда-то в семье, любили ли её или отказались сразу после рождения, и всю жизнь Оля лежала в вечной тьме на этой узкой казённой койке?

Оля

Вика и Валера пошли в дворники осознанно, и не за квартиру, а по внутреннему стремлению делать мир чище. Квартира, разумеется, тоже была не лишняя.

К работе супругов у жильцов претензий не было – в любую погоду по двору разносилась их задорная матерная перекличка, шарканье метлы или скрежет лопаты. В самую свирепую метель подходы к подъездам были тщательно расчищены, и приличному человеку не приходилось мочить ноги и пачкать обувь.

Вопросы к дворникам возникали на стадии их законного отдыха.

Будучи урождёнными сельчанами, Валера с Викой по праву считали вверенный им участок личной территорией и распоряжались им по своему усмотрению. По вечерам, и не только в выходные, выставляли на подоконник распахнутого окна магнитофон и на полную мощь – не жалко! – врубали Высоцкого и Цоя, демонстрируя признаки художественного вкуса и политически грамотный настрой.

С соседнего двора на огонёк подтягивались коллеги, Ленка с Лёхой, и вечеринка набирала обороты.

Однако несознательные жильцы не желали приобщаться к творчеству Владимира Семёновича и Виктора Робертовича, а желали ночью спать. Возможно, бардов дискредитировало нестройное дворницкое караоке, заглушавшее гениальные тексты.

Дворницкие дети, две сопливые девчонки двух и трёх лет, тёрлись тут же, на лавочке, рядом с родителями. Вика кормила будущих наследниц родительской однушки твёрдой, как фанера, сушёной рыбой, гулко отбивая трупики об лавку, а когда девки орали, яростно растирая грязными кулачками слипающиеся глаза, угощала пивом, раздавая подзатыльники и грозя отправить спать.

Обозлённые соседи звонили в милицию, но милиция на дворовые распри не спешила: ментов больше беспокоили разборки между кланами покойного Миши Толстого и здравствующего Подкидыша – щедрые россыпи трупов на местах стрелок обнаруживали каждую неделю, ибо музыка разбойной жизни играла весело, но недолго. Многие, чинами пониже, были бы не против, чтобы бандиты глушили друг друга сами, но милицейское начальство придерживалось иного мнения – на него давили сверху.

Однако похоронный марш бандитской жизни беспокоил обитателей дома по улице Коммунистической значительно меньше, чем популярные песни из магнитофона дворницкой, и закончилось тем, что однажды какой-то особо упорный гражданин не поленился и лично навестил участкового с жалобой на концертный беспредел и полуночное безобразие.

Участковый недовольно крякнул, но натянул фуражку, застегнул на упругом пузе тесный мундир и наведался в нехорошую квартиру.

Здесь его ждал сюрприз: помимо двух известных всему двору замызганных девчонок за дверью шкафа в тесном углу обнаружилась третья, о которой никто и не подозревал.

Разразился грандиозный скандал при участии неравнодушных обывателей, старшей по дому, органов опеки, участкового и недоумевающей от внезапных претензий четы дворников.

Исполнительница главной роли, Оля, молча лежала за шкафом, яростно вращая незрячими глазами под плотно сомкнутыми сиреневыми веками.

Олю у родителей торжественно изъяли и поместили в специализированное учреждение «Кукушка», единственное на весь Приволжск и окрестные поселения, где ребёнку могли обеспечить должный уход.

Валера с Викой погрустили, уйдя в недолгий трёхдневный запой, и вернулись к прежнему образу жизни. Были они неисправимыми оптимистами, а потому уже через пару лет произвели на свет новое чадо: на этот раз долгожданного мальчика, в перспективе – надёжу и помощника.

Вздохнув, я отнимаю у няньки гнусную газету и несусь в изолятор: меня распирает от возмущения, срочно требуется разделить его с девчонками.

Внизу, возле окна, стоит Ирочка, няня из первой группы. Ирочка устроилась в дурдом вместе с сыном Ромкой, инвалидом-аутистом. Вначале Ромка подавал какие-то намёки на разумность, а сейчас полностью ушёл в себя, несмотря на лечение.

Солнце озаряет Ирочкину фигуру, образуя сияние вокруг хрупкого силуэта. Заслышав шаги, она поворачивает ко мне лицо с припухшими красными веками. Я быстро прячу паскудный листок за спину, и мы молча киваем друг другу.

По-хозяйски ворвавшись в изолятор – сегодня Ритина смена, – я с порога ору, размахивая газетёнкой:

– Девчонки, вы уже читали статью про «Кукушку»?

– Ещё бы! Да как им хватает совести упрекать родителей этих детей? Стервятники чёртовы! Им плевать на всех, лишь бы нажиться на горяченьком! – сердито хмурится Лиля.

– Вряд ли они понимают, что выпало их родителям. Мало того, что у них беда – родились дурачки, так ещё за спинами шипят «добрые люди», мол, курят-пьют, а потом дураков рожают. Да и в диагнозах журналюги не разбираются, тут врачи-то руками разводят, столько всего намешано! У каждого карточка размером с «Войну и мир», – примирительно вставляет Рита.

– Конечно, не понимают! Чтобы это понять, нужно разговаривать с персоналом, а не коньяк жрать у главврача! Или хотя бы включить мозги и представить, как себя чувствуют родители наших дураков, в особенности матери, которых и так осуждает общество, будто они сами виноваты, что таких родили, так ещё и жить не на что, ведь дурачков одних на минуту не оставишь, а пособие копеечное! – возмущаюсь я.

– Общественное мнение формируют люди, не имеющие собственного, – вздыхает Рита.

Ирочка

Ирочку Андрей приметил давно – та всегда ходила домой пешком, не дожидаясь автобуса, никогда не стояла на остановке вместе с толпой. Так и запомнил её – летящая стремительная походка, русалочьи зелёные глаза и лёгкие волосы, развевающиеся на ветру.

Другая.

Несколько раз проезжал мимо стройной фигурки, пока не собрался духом и не предложил подвезти. Конечно, она знала, кто он – все на заводе знали вороную «бэху» молодого начальника отдела маркетинга. Но и он предварительно навёл справки: оператор, не замужем.

Она робела – вначале казалось, что от осознания социальной пропасти, их разделяющей. Потом стало ясно, что такой уж у неё характер.

Так и завертелось: с его возможностями вскружить девушке голову не составляло проблем. Но он не собирался её соблазнять – сам соблазнился, купился, попался на прозрачные серьёзные глаза, негромкий колокольчиковый голос и длинные ноги с острыми коленками, тронутые ровным загаром.

Мать не одобрила, конечно – экий мезальянс! Но открыто не возражала, помня Андреев поперечный характер. Станет давить – назло по-своему сделает, даже зная, что не прав. С детства такой был, и начальником в двадцать пять стал не только отцовыми и дедовыми стараниями. Хотя, что греха таить, те тоже протоптали наследнику дорожку к самым вершинам.

Ирочка будущей свекрови побаивалась: просторная сталинка с выпуклым эркером, рояль, библиотека, мебель красного дерева, фамильные портреты на стенах – не фотографии, а настоящее масло! – хозяйка при параде, когда ни приди. Впрочем, Андрей к матери без приглашения не являлся, всегда прежде звонил. Разумеется, телефон в доме был, тяжеленный аппарат с высокими министерскими рожками и полновесной хромированной трубкой.

– А вы, Ирина, кем работаете? – любезно спрашивала Ираида Марковна, изящно скрестив ноги в мягких комнатных туфлях на каблуках.

– Оператором, – отвечала Ирочка, опустив глаза в скатерть ручной вышивки – вышивала не хозяйка, ещё чего! Она и окна перед Пасхой мыть нанимала женщин из Бюро услуг, работу принимала придирчиво, каждую капельку примечала.

Хозяйка осуждающе поджимала тонкие вишнёвые губы и интересовалась:

– А читать вы любите?

– Люблю, – кивала избранница сына.

– И какая же книга у вас любимая? – продолжала Ираида Марковна, слегка приподняв тонко щипанную бровь.

Видимо, ждала, что Ирочка выдаст любовный роман или детектив, или что там, по её мнению, читают простолюдинки.

– «Мартин Иден», – отвечала Ирочка, немного подумав.

– Спасибо, ещё не читала. Надо прочесть, – вежливо отзывалась хозяйка и мгновенно переключалась на сына, потеряв к гостье всякий интерес:

– Кстати, Андрей, Оксана тебе привет передаёт. Ты же помнишь Оксану, Марины Сергеевны дочь?

– Помню, конечно, – откликался Андрей, кладя изрядный кусок маминого капустного пирога на тонкую тарелку с золотым ободком.

– В аспирантуру поступила, – замечала мать с непонятной укоризной.

Ирочка догадывалась, что недовольство это предназначено именно ей.

– Здравствуйте, Ирина! – здоровалась в другой раз так, словно была несказанно поражена, увидев её вновь. – Спасибо, прочла роман по вашей рекомендации. Очень увлекательно! Всё-таки Оскар Уайльд – несомненный гений! – великодушно одобряла Ираида Марковна великого ирландского драматурга.

– Джек Лондон, – робко возражала Ирочка.

– В смысле – Джек Лондон? «Портрет Дориана Грея» написал Оскар Уайльд! Вы же в прошлый раз утверждали, что это ваше любимое произведение, а автора не помните! – ликовала Ираида, поймав самозванку на лжи.

– Я имела в виду – «Мартин Иден». Наверное, перепутала, – миролюбиво соглашалась гостья.

Андрей тонко улыбался, снисходительно глядя на противостояние двух дорогих женщин.

Несмотря на молчаливый протест матери, на Ирочке он женился.

На росписи Ираида Марковна искренне плакала. И вовсе не от радости. Но всё оформили, как положено: ресторан, букеты, под сотню гостей. Ясно, что разбегутся через год-другой, но всё надо делать по-человечески, даже временное. Нормальную свадьбу с нормальной женой потом ещё лучше сыграют, а эта – так, генеральная репетиция. Главное, чтоб детей не родили, тогда и делить нечего будет: с чем – ни с чем – пришла, ни с чем и уйдёт.

Однако разводиться молодые не спешили: Ирочка бросилась наводить домашний уют, и Андрей, прежде любитель погулять с друзьями-коллегами, начал тянуться домой. Теперь там ждали. У жены оказались действительно лёгкий характер и прекрасное чувство юмора, она отлично готовила, шила, была бескорыстна, покорна и бесстыдна в постели. На людях оставалась всё так же сдержанна и закрыта наглухо, как створки устрицы. Раскрывалась, будто жемчужина, для него одного и только с ним одним.

– Андрей, а что с Ириной? Ей не скучно? – беспокоились хозяева вечеринок: Ирина облюбовывала дальний уголок и уютно устраивалась там, тихо улыбаясь и медленно потягивая шампанское из единственного за вечер бокала.

– Всё в порядке, это ей так весело, – с улыбкой любуясь супругой, успокаивал Андрей.

Весть о будущем наследнике он принял с восторгом. Вместе ждали, выбирали вещички, приглядывали кроватку с коляской, но не покупали заранее, хотя и дефицит, – плохая примета. Ничего, Андрей потом всё достанет, не проблема.

Даже свекровь как-то смягчилась к Ирочке, смирилась с неравным браком ради будущего внука. Фрукты свежие передавала, творожок. Специально на рынок ходила, придирчиво ощупывала-обнюхивала товар, яростно торгуясь. Заранее договорилась с нужными людьми, чтоб невестка рожала не на конвейере, как все, а под внимательным и добрым присмотром.

А только вышло всё не так, как планировалось.

Заветы Ильича

Отделы НИИ, в котором трудился Виталик, закрывались один за другим, как затопленные отсеки идущей ко дну атомной подводной лодки. Руководство героически пыталось выплыть, предлагая в аренду освобождённые территории любому желающему, от секций карате до лавок, набитых всякой всячиной – палёными адидасами, индийскими джинсами-варёнками и дефицитными болгарскими сигаретами «Родопи». Представленный на полках «французский» парфюм сомнительного гражданства по нервнопаралитической силе воздействия ненамного уступал зарину с зоманом.

Несколько кабинетов облюбовали кооператоры, юристы, риэлторы и люди других сомнительных видов деятельности. Да только разве могли эти буревестники перестройки вытянуть из болота бегемота отечественной науки? Несмотря на титанические усилия, НИИ тихо булькнул, и тёмные воды перемен сомкнулись над его бренным телом.

По странной директорской логике Виталика сократили последним, перед самым закрытием, гораздо позже, чем Наташу, одинокую мать, и Ирину Михайловну, без пяти минут пенсионерку. Сам директор, улыбаясь грустной отеческой улыбкой, объяснял рыдающим подчинённым женского пола феномен такого решения предельно просто: «А куда он пойдёт?», имея в виду Виталика.

И действительно: пойти Виталику было некуда – рынок труда переполнился квалифицированными специалистами всех мастей, оказавшимися за бортом жизни. Бывший начальник, уважаемый человек, торговал нынче возле подземного перехода напротив заводской проходной женскими лифчиками. Виталик как-то встретил его там, и они оба старательно сделали вид, что не заметили друг друга.

Человеку же без местной прописки ловить было вовсе нечего.

– Сынок, ты б съездил к бабе Зине, а? – как-то робко предложила Людочка. – Не видались давно, помог бы по хозяйству, всё равно пока без работы.

Это «пока» в исполнении матери прозвучало безнадёжно.

До бабусиной деревни было всего километров триста, но проходящий скорый поезд, вопреки названию, преодолевал это небольшое расстояние за восемь часов.

Дважды на полустанках в вагон забредали торговцы, один раз глухонемые или симулирующие, с кипой газет в кричащих заголовках, второй – тяжёлые женщины в толстых куртках, волочащие хрусталь, которым с ними расплачивались вместо денег по месту работы.

Мерно покачиваясь в такт движению, Виталик любовался хрупким акварельным пейзажем средней полосы с нежным вдовьим кружевом берёз и министерскими снеговыми сосновыми шапками.

Мир за окном алмазно сверкал и искрился, разливаясь мягкой благодатью внутри. Улыбаясь, Виталик перевёл взгляд на попутчиков, утирая ослепшие глаза. И чего все такие озабоченные и хмурые, удивился он. Как будто у каждого на плечах непосильный груз!

Вот мимо проплыл выкрошившийся бетонный полукрест с выцветшей ещё в лучшие времена надписью «Совхоз Заветы Ильича». Виталик вскользь подумал, что так и не успел узнать разницу между колхозом и совхозом, а теперь и не узнает, да уже и не надо.

Поезд замер возле знакомого полустанка «Пискалы». Виталик легко вылетел из душного вагона на воздух, необыкновенно вкусный и свежий, глубоко затянулся и направился вниз, под горку, аппетитно хрустя снегом. У бабы Зины он был в последний раз лет семь, а то и восемь назад. И чего, дурак, столько не ездил, удивился сам себе Виталик.

Он споро шагал по тропинке, огибающей голый лесок. Минута – и перед ним раскинулся бесконечный разворот великой равнины, расчерченный чёрными строками домов.

Бабусин дом стоял в конце улицы, на самом отшибе. Виталик прибавил шагу, с улыбкой готовясь к её охам и ахам, но ахнул сам: на серебристо-розовом холсте раннего заката темнел силуэт, мало похожий на бабусину избушку. Спина под синтепоновой курточкой взмокла и мгновенно остыла. Спотыкаясь ослабевшими ногами, он осторожно приблизился, близоруко щурясь на обгорелый скелет некогда хорошо знакомого дома.

Виталик долго и тупо стоял, не испытывая ничего, кроме полного опустошения. Ноги быстро окоченели, он потоптался на месте, заметил под снегом бугорок и ногой выкатил закопчённую глиняную крынку – молоко в такой откидывалось, выдавливая в узкое горлышко тягучие жёлтые сливки, которые бабуся извлекала деревянной ложкой и щедро кидала в салат или большую эмалированную миску с вишнёвыми варениками.

Странным образом не обугленные останки родного дома, не мертвенная тишина спящей деревушки, не одиночество, а именно эта невинная находка подрубила Виталика. Он воткнулся коленями в жёсткий снег и взахлёб зарыдал, раскачиваясь в стороны.

Тут-то и нашла его выглянувшая на шум соседка Клава, родная тётка друга детства Пашки.

– Ой, Виталя, да как же! Горе-то какое! – причитала она, мокро расцеловав его в обе щеки. – А мы ж вам телеграмму отбили сразу, в тот же день, Ваську-косого в райцентр посылали.

– Мы... это... переехали мы, – Виталик с трудом выпихнул из себя комок слов. – Не знали ничего.

– А я уж думала, не случилось ли чаво и с вами, – всхлипнула соседка, утирая передником слёзы, которые, впрочем, не мешали ей споро собирать на стол нехитрую деревенскую снедь.

– Бабушка твоя того… Сразу померла. Во сне угорела, ты не думай, даже не поняла ничего, – успокаивала она, ласково гладя Виталика по плечу. – Не мучилась совсем. А изба-то ужо опосля занялась. Видать, Зинаида ручку-то на печную дверку не накинула, ночью уголья на пол выпали, тлели долго, а после ужо и изба занялась.

Подперев рукой щёку, тётка жалостливо смотрела, как Виталик вяло ковыряет ложкой съестное.

– На погосте сельском положили, всё по-людски сделали – могилку, поминки справили, не переживай, – добавила негромко соседка.

У тёти Клавы Виталик прожил без малого месяц: чистил снег, колол дрова, собирал яйца да ходил за скотиной. Наведался и на кладбище, проститься с бабусей.

Растирая по горящему лицу слёзы, чувствовал себя обокраденным, будто без бабушки и её старого дома со стенами, насквозь пропахшими парным молоком и влажным деревом, с оглушительно тикающим в буфете будильником и двойными оконными рамами, густо промазанными синим пластилином, не было у него больше доказательств существования собственного детства. Будто выдумал он всё это – бабу Зину, душистые охапки летнего сена, грустно вздыхающую о чём-то пятнистую Зорьку с бело-розовым растопыренным выменем, задиристого дворового пса Буяна, чугунный рукомойник на облупленной стене, ранние рыбалки с отцом на парящем туманом пруду и рваные ломти хлеба с толстым слоем щедро присахаренного масла, поспешно сунутые бабусей в искусанную комарами руку.

Ближе к весне Виталик заскучал без дела и, главное, без книг: те несколько, что брал в дорогу, давно перечёл не торопясь, смакуя, возвращаясь по нескольку раз к полюбившимся местам. А в начале марта тепло попрощался с тётей Клавой – оба знали, что навсегда, и вернулся в город налегке, пустой и свободный от прошлого и всяческих обязательств.

Подвиги Геракла

На углу гастронома здоровенная очередь. По форме это просто толпа, потому что очередь предполагает какую-то систему, совершенно здесь отсутствующую. Очередь – это всегда хорошо, а очередь приличных размеров решительно обещает дефицит. Это очень приличная очередь, значит, выбросили что-то нужное.

– Чё дают? – ору я внутрь, сперва заняв место.

В прошлый раз давали лифчики. Странный ассортимент для гастронома.

– Колготки, – с ненавистью отзывается какой-то мужик с портфелем.

Я не обижаюсь, понимая, что ненависть адресована не мне, хотя и не совсем понятно, зачем женские колготки мужику с портфелем.

Человеческий сфинктер сжимается и расслабляется, исторгая наружу очередного мятого счастливчика с заветной коробочкой в руках, я максимально выдыхаю и в паузе между вдохами-выдохами колготочной толпы боком ввинчиваюсь внутрь, привычно орудуя локтями и бёдрами и не забывая крепко прижимать сумочку к груди. На выдохе меня прибивает к прилавку, и я ору краснорожему продавцу нужный размер – продаёт колготы тоже мужик.

Никогда, никогда не пытайтесь противостоять толпе! С толпою нужно сжиться, почувствовать дыхание, поймать её ритм, как ловят волну серфингисты, а затем оседлать. Тогда она будет работать на вас, как сейчас, готовно утянув меня в эпицентр, а затем выбросив обратно на берег с добытыми колготками в руках.

Я отхожу на безопасное расстояние от очереди, приглаживаю волосы, оправляю одежду и несусь на остановку: до смены осталось всего полчаса, но оно того стоило – колготки просто блеск, во всех отношениях, мало того что моего размера, так ещё и с люрексом, в таких ноги блестят и переливаются пластмассовым кукольным лоском! Красота!

– Ой, девочки! У нас новенькая, да какая хорошенькая! – умиляется Маринка, воспиталка из второй.

Иногда она тоже ужинает со мной, Ритой и Лилькой. И вот сейчас она восхищается новенькой, которую, по слухам, после изолятора должны перевести в мою группу. Трёхлетняя Наташка и вправду почти похожа на нормального ребёнка.

– Может, удочерить её? – Маринкины глаза вспыхивают фанатичным огнём.

– Марин, ну ты же понимаешь, что она психохроник, – напоминает Рита осторожно.

– А что с ней такое? – интересуется потенциальная мать.

– Не знаю, я не видела её карточки. Но к нам ведь здоровые не попадают.

– На вид она абсолютно нормальная, – отмахивается Маринка.

Притягивает к себе девчонку и вертит во все стороны, осматривая и ощупывая, как на рынке рабов. – Нет, ну куколка какая, вы только гляньте!

Куколка Наташка только на фоне остальных обитателей дурдома, но мы с Ритой больше не спорим: зная Маринкин азартный характер, решаем – само пройдёт.

Я возвращаюсь к себе, и очень вовремя: в нос ударяет неимоверная вонь. Хотя вовремя было бы минут двадцать назад, пока в обделавшемся Юре не проснулся художник. Он любовно выкрасил фекалиями не только кроватку, но и стену над ней, и стоит, растопырив неровно-коричневые пальцы и радостно гыкая. Какая-то умная строительная голова придумала вмонтировать трубы отопления в стену, отчего Юрины художества тотчас намертво впитались в штукатурку, придав стене экстравагантную небрежность.

Велев всем сидеть и не двигаться, я несусь через ступеньку в третью группу за Ольгой Палной в надежде, что впиталось не всё, что могло. Ольга Пална – старожил дурдома и ночами трудится дежурной няней.

Я быстренько обрисовываю размер ущерба.

– Ничего, Юля, и не такое видали, – уверяет она меня бодро, и мы спешим назад.

Ольга Пална с тщательной неторопливостью старого мастера надевает перчатки, вооружается ведром и важно заходит в спальню. Через пару минут оттуда доносятся характерные звуки, и я понимаю, что сейчас мне придётся убирать не только за Юрой, но и за ней.

– Юля, ну это же ужас какой-то! – выскакивает няня из спальни, захлопывая за собой дверь и зажимая пальцами нос. – За всё время ни разу такой гадости не встречала!

Пожилое лицо её перекошено и покрыто красными пятнами, а обтянутые резиной руки крупно дрожат.

– Ладно, – вздыхаю я. – Идите к себе.

– А как же ты?

– Как-нибудь, – успокаиваю я няню обречённо.

Она что-то смущённо лопочет и виновато юркает за дверь.

Я достаю из аптечки вату и набиваю себе полные ноздри, затем натягиваю на нос марлевую маску. Так почти не воняет, особенно если дышать ртом. Наливаю в ведро тёплой воды с изрядной порцией хлорки. В ящике под ванной нахожу толстые перчатки до локтя и резиновый фартук – это хозяйство Жанны с Анькой, и прежде мне не приходилось сюда заглядывать.

Вынимаю из кроватки довольного Юру, яростно оттираю докрасна и сажаю в манеж. Отодвигаю кроватку от стены и чищу жёсткой щёткой штукатурку. Мне ещё повезло, что Юрка мелкий и не достаёт высоко.

Ещё полчаса уходит на кроватку.

– Ты где пропала? – звонит снизу Рита. – Маринка уже спать ушла.

– Тебе лучше не знать, – уверяю я.

Я беру Юру на руки – теперь он ещё и обдулся. Не мог сразу всё сделать? – ворчу я и меняю колготки на сухие.

В дверь робко скребутся.

– Кто?! – ору я сердито, вытягивая намокшую вату из носа.

В щель робко протискивается Ольга Пална. Вид у неё сконфуженный.

– Юля, ты как?

Видно, неловко ей, что бросила меня одну в таком говнище.

– Прости, не знаю, что на меня нашло, прямо вывернуло всю, – винится она. – Ты не поверишь, я ведь и у себя блевала, только вот закончила! Хотя я не брезгливая, работа такая.

Я верю: глаза у Ольги Палны красные и из носа течёт. Да и с чего бы ей лгать?

– Всё отлично, не переживайте, – успокаиваю няню.

– Ты что, всё отмыла сама?? – поражается она.

Я киваю.

Она заглядывает в спальню и подозрительно принюхивается. Там всё ещё пованивает, но запах уже не такой насыщенный. Или это я уже притерпелась?

– Как ты это сделала?!

Я рассказываю свой маленький секрет с перчатками и ватой и по восхищённому взгляду няни вижу, что только что родился её новый кумир.

Ольга Пална – женщина общительная, и наутро весь дурдом в курсе моего пятого подвига Геракла.

Неправильный внук

Родила Ирочка действительно сына. И роды прошли без осложнений. Правда, акушерка на вопросы подозрительно отводила глаза. Может оттого, что гонорар был чрезмерно велик? Пустое, не тот случай, чтоб Ираида мелочилась.

А вот с внуком было что-то неладно. Вроде и кушал хорошо, как все, и плакал, как другие. Но было между ним и остальными детьми какое-то неуловимое отличие, кроме огромного родимого пятна на крохотном сморщенном личике.

Упоённая материнством Ирочка ничего не замечала: купала, пеленала, стирала-сушила бесконечные пелёнки – внук оказался порядочным засранцем, а памперсы Ирочка не использовала принципиально – ребёнку вредно, особенно мальчику. Надо признать, матерью невестка оказалась отменной.

Это уже потом, когда пришла пора агукать, реагировать на знакомые лица и тянуться к погремушкам, садиться, вставать и ходить, а Ромка и не подумал, стало очевидно, что с ребёнком что-то не так.

Потащили мальца по докторам, выяснять, что именно, да как исправить. Да только никто ничего вразумительного ответить не мог – ни какой диагноз, ни как лечить.

А когда и московский невролог развёл руками: что уж тут поделать – природа, стало окончательно ясно, что Ромка, любимый сынок и долгожданный внучок – безнадёжный психохроник.

Ираида Марковна с Андреем просто похолодели. Только Ирка, дура малахольная, молча взяла своего недоумка и к себе прижала, глядя любовно своими прозрачными глазюками в уродливое лицо с коричневой кляксой на щеке.

Первое время всё же надеялись, что мальчишка выправится, что ошиблось столичное светило в очках с золотой оправой.

А только так и сидел Ромка в коляске, на книжки с машинками на батарейках не реагировал, ел да мычал невнятное, глупо пуская обильные слюни.

Оскудел, а со временем и вовсе иссяк поток друзей-знакомых, привычных завсегдатаев хлебосольного дома. Кому охота смотреть на чужое несчастье, запах которого – мочи и фекалий – густо витает в воздухе, слушать животные звуки из соседней комнаты? Да сами они больше по гостям не ходили – Андрей не хотел. Неприятно было видеть других детей, нормальных, жадно разглядывать картинки чужого, счастливого отцовства.

Молодой отец болезненно морщился на сетования коллег и друзей, что их чадо порвало новую куртку, покрасило кошку зелёнкой или испортило фломастерами свежий ремонт. Глупцы! Плевать на ремонт, плевать на обои – только бы Ромка хоть немного был похож на человека!

Как-то по настоянию Ирочки сводили сына на заводскую ёлку, и одна пигалица в белом воздушном платьице, Ромкина ровесница, пробегая мимо, звонко сказала отцу:

– Папа! Купи мне такую же маску обезьянки, как у того малыша!

Андрей молча улыбнулся беспардонной снежинке, а отца её приметил и через неделю уволил – благо тот был на испытательном сроке. Мол, не соответствует занимаемой должности, хотя соответствовал, уже и костюм на него пошили для участия в московской выставке.

Когда уволенный уже стоял у двери, растерянно сжимая в руке листок с приказом, Андрей не сдержался, раскрылся, бросив в поникшую спину негромко:

– Детей вначале научитесь нормально воспитывать…

– И почему такое случилось? – осторожно недоумевала Ираида Марковна. – Никогда у нас в роду не было дураков! Не наши гены, это точно.

И невзначай добавляла:

– Оксана-то защитилась, слышал? О тебе спрашивала. Она так и не замужем, говорит, докторскую планирует писать.

Всё реже слышался в доме Ирочкин смех, всё чаще Андрей задерживался на работе. Смотреть на слюнявого сына не было сил. Рожать второго ребёнка Ирочка отказывалась наотрез: Ромка – вечный младенец, на минуту не оставишь, куда ещё другого?

И то правда: сын никогда не скажет «папа», никогда, взявшись за руки, не проводят они Ромку в первый класс, никогда он не пожалуется на школьных хулиганов и не попросит денег на мороженое; никогда не поступит в институт и не приведёт в дом девушку, такую же стройную и красивую, как его мать.

Ни-ког-да…

Навсегда останется в этом состоянии, как собака. Хуже собаки – от той хоть радость, душевная отдача и весёлая суматоха в доме.

Как-то у матери – теперь навещал её один, Ира дома сидела с Ромкой – встретил Оксану, дочку друзей семьи. Случайно заглянула по дороге с лекций. Запомнил её девчонкой с тонкими задорными хвостиками, а сейчас вон какая стала – яркая, успешная, насмешливая. Хотя она и в детстве была остра на язык.

В первый раз за последние годы Андрей смеялся искренне, отдыхал душой. Мать, та просто сияла – хлопотала, носила, подливала, достала из буфета парадную посуду, которую для них с Ирочкой ни разу не вынимала.

В салоне дорогого Оксаниного автомобиля пахло кожей и сигаретами. Разговорились, вспоминали детство, коснулись и нынешних событий. Целовались.

– Не моё это дело, Андрей, но мужик ты видный, здоровый. Будешь всю жизнь за инвалидом ходить? Ирина понятно – мать, такая её доля. А ты ещё можешь быть счастливым, тридцати нет, самый сок для мужчины. Роману всё равно, он твоей жертвы не оценит, – шептала Оксана правильное, что и самому думалось, прямо в больное место попадая.

– А как же Ира? – сопротивлялся он вяло.

– А что Ира? – возражала старая подруга. – Она свой выбор сделала. Оставь им квартиру, это порядочно, себе другую заработаешь. Можешь пока у меня пожить – я одна в трёх комнатах.