Читать книгу: «Проект Исход»

Глава 1

Небо над Нью-Йорком было цвета свинца – не из-за туч, а из-за взвеси сажи и пепла, висящей в атмосфере уже третий год подряд. Солнце, если и пробивалось сквозь эту серую завесу, выглядело тусклым, больным диском, который можно было разглядеть невооружённым глазом, не рискуя ослепнуть. Ветер, когда он всё же появлялся, нёс с собой запах гари и чего-то гнилостного, сладковатого – разлагающихся водорослей, отравленного океана, умершего всего несколько месяцев назад. Океан, некогда голубой и бескрайний, теперь подступал к самому Манхэттену, поглотив набережные и нижние этажи небоскрёбов. Вода была мутной, маслянистой, с радужными разводами нефтепродуктов и белёсыми пятнами мертвой органики.

Планета умирала медленно и мучительно, как старый больной зверь, который ещё цепляется за жизнь, но каждый вздох даётся ему с нечеловеческим усилием. Климатические катаклизмы следовали один за другим, словно удары гигантского молота, и у человечества больше не было сил ни отражать их, ни даже просто считать потери. Ураганы пятой категории бушевали месяцами, стирая с лица земли целые регионы, которые ещё недавно считались безопасными. Засухи превращали плодородные долины в пустыни за считанные недели – фермеры просто бросали технику и уходили, оставляя засохшие поля, покрытые трещинами, в которые можно было провалиться по пояс. Наводнения затапливали мегаполисы, вынуждая миллионы людей бежать вглубь континентов, где их никто не ждал. Температурные аномалии делали невозможным сельское хозяйство: то заморозки в июле убивали посевы, то жара под пятьдесят градусов в декабре плавила асфальт на дорогах.

В подземных убежищах, куда переселилась большая часть населения, царили эпидемии. Иммунитет людей ослаб из-за постоянного стресса, нехватки витаминов и загрязнения окружающей среды. Новые штаммы гриппа, кишечные инфекции и загадочные неврологические заболевания выкашивали целые кварталы. Лекарства помогали всё хуже – бактерии мутировали быстрее, чем учёные успевали разрабатывать новые препараты. Нехватка ресурсов стала нормой. Чистая вода продавалась по весу золота. Электричество подавалось лишь на несколько часов в сутки. Еда представляла собой синтетические брикеты с минимальным набором питательных веществ – серая масса, которая утоляла голод, но оставляла послевкусие горечи и отчаяния. Редкие поставки настоящих овощей и мяса доставались только элите.

Именно в этом мире, на восемнадцатом этаже подземного бункера в Женеве, собрались те, кто ещё мог принимать решения.

Зал заседаний Генеральной Ассамблеи ООН выглядел так, словно время прошлось по нему тяжёлой рукой. Люстры, некогда сверкавшие хрусталём, погасли – электричество экономили даже здесь. Вместо них над столом висели тусклые светодиодные панели, отбрасывающие бледный, больничный свет. Стены, помнившие выступления великих ораторов, теперь покрылись микротрещинами – последствия недавнего землетрясения, которое слегка встряхнуло Женеву, напомнив, что даже Швейцария больше не является островком безопасности. Места делегатов были заняты едва наполовину. Кто-то не смог прилететь – транспортные коллапсы сделали авиасообщение роскошью. Кто-то просто не выжил. Те, кто присутствовал, выглядели измождёнными: мешки под глазами, седые волосы, дрожащие руки, пустые взгляды людей, которые видели слишком много смертей.

Генеральный секретарь ООН, старик по имени Жан-Люк Дюваль, сидел во главе стола и слушал, как делегаты перекрикивают друг друга. Ему было семьдесят три, но выглядел он на все девяносто – кожа на лице напоминала пергамент, пальцы, сложенные перед собой, дрожали мелкой дрожью. Три года назад, когда он принимал этот пост, он ещё верил, что сможет что-то изменить. Теперь он знал правду: он просто последний, кто закроет дверь.

– Проект «Исход» – это утопия! – голос представителя Индии, Аруна Мехты, звенел от напряжения. Он вскочил с места, ударив кулаком по столу так, что графин с водой подпрыгнул. – Мы должны бросить все силы на стабилизацию климата здесь, на Земле! Геоинженерия, искусственные облака, охлаждение океанов – вот наш шанс!

– Шанс? – хрипло перебил его делегат из России, Виктор Сергеевич Козлов, седой мужчина с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Он даже не встал – сил не было. – Вы видели последние данные по уровню метана? Атмосфера уже перешла точку невозврата. Даже если мы остановим все выбросы сегодня, процессы, запущенные сто лет назад, уничтожат нас через поколение.

– Через поколение? – Мехта развернулся к нему, глаза горели лихорадочным блеском. – А что вы предлагаете, господин Козлов? Сбежать? Бросить Землю, как крысы с тонущего корабля?

– Я предлагаю спасти то, что ещё можно спасти, – спокойно ответил Козлов, хотя его спокойствие было обманчивым – пальцы сжимали край стола с такой силой, что побелели костяшки. – Мы теряем по пять миллионов человек в месяц. Пять миллионов, господин Мехта. Вы хотите, чтобы мы продолжали вкладывать ресурсы в то, что уже не работает?

– А вы уверены, что «Исход» сработает? – вмешался представитель Китая, Ли Вэй, молодой мужчина с уставшими, потухшими глазами. Он говорил тихо, но его голос перекрывал шум. – Квантовые врата – это теория. Теория, господа! Мы никогда не строили ничего подобного. Даже в симуляциях система даёт сбой в тридцати процентах случаев.

– В симуляциях, – подал голос французский делегат, женщина с короткой стрижкой и пронзительным взглядом. – А у нас нет больше времени на симуляции. Либо мы строим эти врата сейчас, либо…

– Либо что? – бросил Мехта.

– Либо мы все умрём, – просто сказала она. – Здесь. В этих подземных норах. От голода, болезней или когда планета просто вытряхнет нас наружу, как муравьёв из разорённого муравейника.

В зале повисла тишина. Тяжёлая, липкая тишина, которую нарушал лишь гул вентиляции – единственной системы, работавшей без перебоев.

Дюваль медленно поднялся. Он делал это всё медленнее в последние месяцы, словно каждое движение давалось ему с боем. Он обвёл взглядом присутствующих – тридцать семь человек из ста девяноста трёх. Столько осталось. Столько ещё дышало.

– Господа, – начал он, и его голос, тихий и надломленный, заставил всех замолчать. – Я слушаю вас уже три часа. Три часа. А за это время умерло ещё двести восемьдесят семь человек. – Он сделал паузу, давая цифре осесть. – Я не знаю, сработают ли врата. Я не знаю, сможет ли экспедиция построить второе кольцо. Я не знаю, выживут ли те, кто полетит. – Он посмотрел на Мехту. – Но я точно знаю одно: если мы ничего не сделаем, то через десять лет человечества не будет. Вообще. Не останется ни одного города, ни одной фермы, ни одного ребёнка, который смог бы сказать слово «мама».

Мехта открыл рот, чтобы возразить, но Дюваль поднял руку.

– Проект «Исход» – это не побег, господин Мехта. Это последний бой. Мы не бросаем Землю. Мы отправляем туда лучших, чтобы они построили мост. Мост, по которому мы сможем увести людей – если не всех, то хотя бы часть. – Он посмотрел на Ли Вэя. – Тридцать процентов риска? Я бы взял и девяносто, если бы это давало хоть один процент шанса.

Он снова сел, и в этом движении было столько усталости, что даже самые ярые противники проекта замолчали.

– Я предлагаю голосовать, – сказал Дюваль.

Голосование заняло пятнадцать минут. Из тридцати семи присутствующих «за» проголосовали двадцать четыре, «против» – восемь, пятеро воздержались. Когда результаты высветились на тусклом экране, Мехта встал, молча развернулся и вышел из зала. Козлов посмотрел ему вслед, затем перевёл взгляд на Дюваля.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – тихо сказал он.

Дюваль не ответил. Он просто смотрел на экран, где горели слова: «Проект „Исход“ – одобрен. Ресурсы – все. Сроки – немедленно».

Решающий поворот произошёл не в залах заседаний. Он произошёл там, где решения не принимают – там, где люди просто умирают.

Великое землетрясение в Токио случилось в три семнадцать утра по местному времени. Сдвиг тектонических плит произошёл на глубине всего пятнадцати километров, и энергия, высвободившаяся за двенадцать секунд, превысила мощность всех ядерных арсеналов Земли вместе взятых. Небоскрёбы, построенные с учётом самых строгих сейсмических норм, сложились, как карточные домики. Подземные убежища, которые должны были выдержать прямое попадание астероида, рухнули под тяжестью миллионов тонн бетона и стали. А затем пришла вода.

Цунами высотой в тридцать метров – волна, которую никто не ожидал, потому что даже самые пессимистичные модели предсказывали не больше двенадцати. Она смыла всё, что ещё оставалось после землетрясения. Пятнадцать миллионов человек. За двенадцать часов. Пятнадцать миллионов, о которых через неделю уже почти никто не говорил, потому что хоронить было некого, а считать – некогда.

Через месяц, словно природа решила добить человечество окончательно, проснулся Йеллоустонский супервулкан. Спутники зафиксировали выброс пепла на высоту пятидесяти километров за первые двадцать минут. Пепел, смешанный с сернистыми газами, начал расползаться по всей планете, закрывая солнце. Температура упала на пять градусов за неделю. Пять градусов. Урожаи, которые ещё как-то держались, погибли окончательно. Вода в реках стала кислотой. Небо, и без того серое, почернело.

После этих двух катастроф споры в ООН прекратились. Никто больше не кричал об утопии. Никто не требовал бросить всё на спасение Земли. Потому что всем стало ясно: Землю больше не спасти.

Финальное заседание длилось сорок минут. Не было ни споров, ни пафосных речей. Просто сухие цифры, просто отчёт, просто решение.

– Вложить все оставшиеся ресурсы человечества в проект «Исход».

– Строительство Квантовых врат, к новой Земле, объявить главной задачей цивилизации.

– Мобилизовать всех учёных, инженеров, рабочих, кто ещё способен держать инструмент.

– Сроки – два года на подготовку экспедиции.

Дюваль подписал последний документ, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Господин генеральный секретарь, – тихо сказал его помощник, молодой парень с бледным лицом. – Что теперь?

Дюваль открыл глаза. Он посмотрел на потолок, где горела тусклая лампа, и усмехнулся – горько, устало, почти по-стариковски.

– Теперь, мой мальчик, мы строим дверь. Самую большую дверь в истории человечества. А за ней… – он покачал головой. – А за ней, будем надеяться, есть что-то, кроме тьмы.

Орбита Земли превратилась в гигантскую строительную площадку. Если смотреть с поверхности сквозь пелену пепла, можно было разглядеть слабое свечение на востоке и западе – это работали тысячи лазерных сварочных установок, соединяя сегменты будущего кольца. На высоте тридцати шести тысяч километров над экватором началось возведение Кольца Квантовых врат – сооружения, которое должно было стать дверью в новый мир.

Масштабы поражали воображение даже тех, кто привык мыслить категориями космических масштабов.

Стапели для сборки конструкции имели диаметр, сравнимый с Луной. Шесть огромных дуг, каждая длиной в пять тысяч километров, вращались вокруг Земли на разных орбитах, постепенно сближаясь, чтобы через год сомкнуться в идеальное кольцо. На их поверхности, словно муравьи, копошились рабочие модули – тысячи герметичных сфер, где жили и трудились инженеры. Каждый модуль был размером с футбольное поле и вмещал до пятисот человек. Внутри – ряды коек, столовые, медицинские отсеки, тренажёры, чтобы мышцы не атрофировались в невесомости. И везде, куда ни глянь, лица. Уставшие, сосредоточенные, иногда – отчаянные. Но работающие.

Строительные дроны – миллионы роботов, снующих вокруг конструкции, как пчёлы вокруг улья. Они сваривали наноматериалы в единую структуру, проверяли швы, наносили защитные покрытия, корректировали малейшие отклонения. Каждый дрон стоил больше, чем довоенный истребитель, но их делали тысячами, потому что времени на ручной труд не было. Они не знали усталости, не знали страха, не знали сомнений. Они просто работали. Секунда за секундой. Час за часом. День за днём.

Энергетические станции – огромные солнечные батареи, растянувшиеся на тысячи километров, ловили каждый фотон, который ещё пробивался сквозь затянутую пеплом атмосферу. Их дополняли ядерные реакторы последнего поколения, безопасные, мощные, почти вечные. Вся эта энергия уходила на одно – строительство кольца, которое должно было стать ключом к спасению.

Люди работали в вахтовом режиме: три месяца на орбите, один месяц на реабилитации в подземных городах. График был жёстким – восемнадцать часов работы, шесть часов сна. Никаких выходных. Никаких праздников. Питание – синтетические питательные смеси, которые выдавливались из тюбиков прямо в рот. Отдых – короткие сеансы виртуальной реальности, имитирующие прогулки по зелёным лесам прошлого. Двадцать минут в день, чтобы не сойти с ума.

Инженеры, физики, строители – лучшие умы человечества собрались здесь. Нобелевские лауреаты работали бок о бок с вчерашними студентами, потому что студентов больше не было – были только люди, которые могли держать в руках инструмент или читать чертежи. Они понимали: это последняя надежда. Если врата не заработают, если сигнал не пройдёт, если переход окажется невозможным – человечество обречено. Не на медленное вымирание, а на быструю, мучительную смерть в течение следующего десятилетия.

Иногда, когда очередная смена заканчивалась, а новая ещё не начиналась, кто-нибудь из рабочих выходил к иллюминатору. Он смотрел на Землю внизу – серую, израненную, с красными прожилками вулканической активности и белёсыми пятнами облаков, замешанных на пепле. Где-то там, под этим покрывалом, оставались их дома. Семьи, которые они, возможно, больше никогда не увидят. Воспоминания о мире, который они знали – о зелёной траве, о синем небе, о ветре, который пах не гарью, а цветущими яблонями.

А над планетой, словно нимб мученика, сияло Кольцо Квантовых врат. Оно росло с каждым днём, собирая последние крохи энергии, последние капли надежды всего человечества. Металл, привезённый с астероидов, превращался в сверхпроводящие контуры. Квантовые генераторы, каждый из которых стоил миллиарды человеко-часов работы, занимали свои места. Системы охлаждения, синхронизации, стабилизации – всё это сплеталось в единый организм, который должен был стать самым сложным механизмом, когда-либо созданным человеком.

Первый сегмент был завершён на семьсот сорок третий день строительства. Он представлял собой дугу длиной в тысячу километров, усыпанную квантовыми генераторами и сверхпроводящими контурами. Когда его активировали для теста, пространство вокруг слегка исказилось – воздух внутри модуля замер, словно время замедлилось.

В центре управления раздался тихий, почти религиозный шепот.

– Сигнал есть.

Техник, который произнёс эти слова, заплакал. Никто не осудил его за слабость. Потому что в ту секунду плакали все.

Это был первый успех. Крошечный, хрупкий, почти незаметный на фоне катастроф, обрушившихся на планету. Но достаточный, чтобы дать людям веру. Возможно, у человечества ещё есть шанс. Возможно, дверь, которую они строят, действительно куда-то ведёт. Возможно, все эти жертвы – миллиарды умерших на Земле, сотни тысяч, работающих до изнеможения на орбите, – не напрасны.

Дюваль, узнав об успешном тесте, сидел в своём кабинете в Женеве и смотрел на экран, где транслировалось изображение первого сегмента врат. Его руки всё так же дрожали, лицо было всё таким же измождённым. Но в глазах – впервые за три года – появился свет.

– Господин генеральный секретарь, – сказал его помощник. – Это значит, что мы сможем?

Дюваль медленно кивнул.

Глава 2

Молодой парень с фамилией Китенков стоял перед зеркалом в своей квартире на сто двадцатом этаже небоскрёба «Северный купол» и критически осматривал себя. Чёрная кожаная куртка с голографической вышивкой, которая переливалась тёмно-синим и фиолетовым в зависимости от угла падения света, узкие брюки из дышащего полимера, ботинки на магнитной подошве, издававшие при ходьбе едва слышное гудение – всё выглядело идеально. Он провёл рукой по светлым, слегка вьющимся волосам, взъерошил их для дополнительного эффекта небрежности, удовлетворённо кивнул своему отражению и бросил взгляд на наручные часы – тонкий обруч из закалённого стекла, проецирующий время прямо на кожу.

– Лена опаздывает уже на двадцать минут, – пробормотал он, хотя в глубине души понимал, что это не случайность. Лена никогда не опаздывала. Она была из тех людей, которые приходят за десять минут до назначенного времени и ждут, терпеливо листая новости на планшете.

Он отошёл от зеркала и начал мерить шагами гостиную. Просторная, с панорамными окнами, выходящими на защитный купол, с мягкой мебелью из натуральной кожи – роскошь, которую могли позволить себе единицы. В углу стоял антикварный рояль, на котором никто не играл уже лет десять, но который отец почему-то отказался вывозить на склад. Кит, как его звали друзья, подошёл к окну, упёрся лбом в прохладное стекло и попытался вспомнить, из-за чего они вообще поссорились вчера.

Что-то про вечеринку у Марко. Точно. Марко закатил вечеринку по случаю своего назначения в отдел логистики – работа скучная, но престижная в нынешние времена. Кит пошёл туда без Лены, потому что она была занята – какая-то смена в волонтёрском госпитале, куда она ходила три раза в неделю, считая это своим долгом. «Пока другие работают, ты развлекаешься», – сказала она потом по видеофону. Он попытался отшутиться, но она не приняла шутку. Потом она сказала что-то про его безответственность, про то, что он живёт как в последний день, не думая о завтрашнем. А он вспылил – вспылил из-за пустяка, из-за фразы, которая задела его самолюбие.

«Ты никогда не думаешь ни о ком, кроме себя!» – бросила она и отключилась.

Кит усмехнулся, глядя на серое небо за куполом. «Безответственность? Да я самый ответственный человек на свете, просто не люблю, когда мной командуют». Он знал, что это не так. Он знал, что Лена права. Но признавать это вслух было выше его сил.

Внизу, под защитным куполом, кипела жизнь подземного мегаполиса. Светящиеся вывески рекламировали синтетическую еду, которая по вкусу напоминала настоящую, но стоила в десять раз дешевле. Толпы людей в защитных костюмах – лёгких, с фильтрами, встроенными в воротник, – спешили по своим делам. Дроны снуюти между зданиями, доставляя посылки и патрулируя улицы. Где-то там, в этом муравейнике, была Лена. И она опаздывала на двадцать минут, что означало только одно: она зла. Очень зла.

Раздался сигнал вызова. Кит подскочил к терминалу, поправил куртку и нажал кнопку приёма. На экране появилось лицо Лены – её тёмные, почти чёрные глаза смотрели строго, губы были сжаты в тонкую линию. Волосы собраны в высокий хвост, под глазами – тени, выдающие недосып. Она только что из госпиталя, понял Кит. Форма ещё на ней: белый халат поверх серого комбинезона, на груди – значок волонтёра.

– Ты хотел поговорить? – спросила она. Голос холодный, ровный, без эмоций.

– Конечно, детка! – Кит расплылся в самой обаятельной улыбке, на которую был способен. Та улыбка, которая всегда работала на вечеринках, на встречах, даже на экзаменах, когда нужно было разжалобить преподавателя. – Давай встретимся, поболтаем, выпьем синтетического кофе… Я слышал, в новой кофейне на третьем уровне делают почти как настоящий. Почти, – подчеркнул он. – Представляешь, они добавляют какой-то ароматизатор, который…

– Кит, – перебила она. – Я не об этом.

Он замолчал, чувствуя, как его улыбка начинает давать трещину.

– Марко сказал, что ты записался в экспедицию «Исхода». Это правда?

Вот оно. Кит почувствовал, как внутри всё сжалось, а потом распрямилось в приливе азарта. Он знал, что рано или поздно этот разговор состоится. И он готовился к нему. Вчера вечером, после их ссоры, он сидел перед терминалом, пил синтетический виски, который отец присылает с заводов, и смотрел на заявку, которую заполнил неделю назад на спор с Марко. Тогда это казалось шуткой, розыгрышем, способом показать, что он не просто избалованный мальчишка. А потом Марко сказал: «Ты не посмеешь». И Кит нажал «отправить».

– Да, – он постарался, чтобы голос звучал небрежно, будто речь шла о прогулке в соседний сектор. – Через три недели старт. Буду одним из тех, кто построит врата на той стороне.

Он ожидал чего угодно: слёз, криков, может быть, даже истерики. Но не этого. Лена просто смотрела на него. Долго. Так долго, что Кит начал ёрзать.

– Ты с ума сошёл? – спросила она наконец. Голос дрогнул, но только чуть-чуть. – Это же самоубийство, Кит. Полёт к неизвестной звезде, анабиоз, неизвестность. Никто не знает, что там, на той планете. Никто не знает, получится ли построить врата. Ты можешь не вернуться.

– А что, разве не круто? – он пожал плечами, надевая маску беззаботности. – Риск, приключения, шанс войти в историю. Сколько людей в нашем мире могут сказать: «Я строил врата в новый мир»? Единицы. Я буду одним из них.

– Ты будешь мёртвым, – отрезала Лена. – Кит, ты вообще понимаешь, о чём говоришь? Это не виртуальная реальность. Это реальный полёт к реальной планете, где нет ничего.

– У меня будет оборудование, – возразил он. – И команда учёных. Лучшие умы человечества, между прочим.

– И ты среди них? – Лена усмехнулась, но в усмешке не было радости. – Кит, ты техник четвёртого разряда. Ты даже ремонтный дрон не всегда можешь настроить с первого раза. Ты попал туда только потому, что твой отец…

– Потому что я этого достоин! – перебил он, чувствуя, как закипает. – Я прошёл отбор, я сдал все тесты…

– Твой отец купил тебе билет, – тихо сказала Лена. – Не притворяйся, что это не так. Все знают, как работает эта система. Богатые спасают свои семьи, бедные работают на них. Ты едешь не спасать человечество. Ты едешь «застолбить место» для Китенковых.

Кит открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Отец не скрывал этого. «Ты отправишься на корабле «Надежда» как техник низшего разряда. Это шанс обеспечить будущее нашей семьи. Если врата заработают, мы сможем эвакуироваться одними из первых». Он вспомнил разговор, который состоялся у них два дня назад.

– Значит, решил поиграть в героя? – спросил Виктор Китенков, глядя на сына из-за стола. Кабинет отца был огромным, с толстыми стенами, защищёнными от прослушки, с голографическими картами Земли и орбитальных станций, мерцающими в полумраке. Сам Виктор, седовласый мужчина с жёсткими чертами лица и тяжёлым взглядом, сидел в кресле, которое помнило ещё его отца.

– Это не игра, – буркнул Кит, чувствуя себя нашкодившим школьником. Он не ожидал, что отец так быстро узнает. Заявка ушла всего несколько часов назад.

– Что? Что ты хочешь доказать? Что ты взрослый? – Виктор усмехнулся, и в этой усмешке было что-то усталое, почти печальное. – Хорошо. Раз уж ты так рвёшься, я помогу.

Кит удивлённо поднял брови. Он ожидал разноса, угроз, может быть, даже финансовых санкций. Но не этого.

– Поможешь?

– Да. Твоя заявка будет одобрена. Более того, ты получишь место в первой экспедиции.

– Но… разве это возможно? Там же конкурс, отбор, психологические тесты… Я думал, туда берут только лучших.

– Для кого-то – да, – Виктор откинулся в кресле, и оно тихо скрипнуло. – Для меня – нет. «Китенков Индастриз» финансирует пятнадцать процентов проекта «Исход». У меня есть право зарезервировать несколько мест для семьи. Ты отправишься на корабле «Надежда» как техник низшего разряда. Этого достаточно, чтобы попасть в список.

Кит почувствовал, как внутри поднимается волна азарта. Он сделает это. Он реально сделает это. Лена увидит, что он чего-то стоит.

– Спасибо, отец! – выпалил он. – Я не подведу! Я докажу…

– Надеюсь, – перебил Виктор, и голос его стал жёстче. – Но слушай внимательно, Кит. Я говорю с тобой не как отец с сыном. Я говорю как руководитель корпорации с сотрудником, которого отправляют на опасное задание. Это не приключение. Это не игра. Это шанс обеспечить будущее нашей семьи. Если врата заработают, мы сможем эвакуироваться одними из первых. Ты «застолбишь» место для нас всех на новом месте, чтобы мы снова могли подняться. Чтобы Китенковы остались теми, кто они есть. Понял?

Кит кивнул. Он понял. Отец не верит в его героизм. Отец просто использует его, как фигуру на шахматной доске. Но какая разница? Главное – результат.

– Понял, – сказал он.

– Ты просто играешь, – повторила Лена, и её голос выдернул его из воспоминаний.

Она всё ещё смотрела на него через экран, и в её глазах было что-то, что Кит не мог разобрать. Не гнев. Не презрение. Скорее – боль.

– Я не играю, – сказал он, и впервые в голосе проскользнула неуверенность. – Я… я хочу доказать, что могу быть серьёзным. Что могу делать что-то важное.

– Доказать кому? Мне? – Лена покачала головой. – Кит, я и так знаю, что ты можешь быть серьёзным. Ты просто не хочешь. Ты прячешься за этой маской беззаботного парня, который всем всё должен, потому что боишься, что если снимешь её, то увидишь, что внутри пустота.

– Это не правда, – сказал он, но голос его дрогнул.

– Правда. Ты боишься, Кит. Ты боишься, что если перестанешь играть, то окажется, что ты обычный человек. Без миллионов отца. Без связей. Без твоих дурацких курток с голографией. Просто Кит. А просто Кит – это страшно, да?

– Зачем ты это говоришь? – спросил он, чувствуя, как что-то сжимается в груди.

– Потому что я люблю тебя, – тихо сказала Лена. – И я боюсь, что ты улетишь туда, умрёшь там, а я не смогу сказать тебе правду. Ты не герой, Кит. Ты просто мальчик, который убегает от своих проблем на край света. И я не знаю, дождёшься ли ты, что я буду скучать. Или я буду ненавидеть тебя за то, что ты бросил меня ради своей глупой гордости.

Экран погас. Она отключилась. Кит остался стоять посреди гостиной, чувствуя странное опустошение, как будто из него вынули что-то важное.

Он подошёл к окну. Внизу, под куполом, светились огни. Где-то там, среди миллионов людей, была Лена. И она только что сказала, что любит его. И ненавидит. Одновременно.

– Отступать поздно, – прошептал он своему отражению в стекле. – Ты сам выбрал этот путь. Теперь иди до конца.

Следующие две недели пролетели как в тумане. Кит проходил ускоренный курс подготовки – скучные лекции о квантовых генераторах, инструктажи по работе с Атомно-Квантовым преобразователем материи, который все называли просто «АКПМ», тренировки в невесомости в центрифуге, где его несколько раз выворачивало наизнанку. Он почти не слушал: всё это казалось ему формальностью, скучной обязанностью, которую нужно перетерпеть, чтобы получить заветный билет.

– Зачем мне знать, как ремонтировать ускоритель «Эфир»? – ворчал он своему куратору, пожилому инженеру Петровичу, человеку с лицом, изрезанным морщинами, и руками, покрытыми шрамами от ожогов. – Я же просто техник четвёртого разряда. Моя задача – следить за принтерами и менять картриджи.

– «Просто техник», – Петрович хмуро посмотрел на него поверх очков. – Знаешь, парень, я работаю в космической инженерии сорок лет. И за эти сорок лет я видел, как «просто техники» становились разницей между жизнью и смертью. Один парень, лет двадцать назад, починил систему охлаждения на станции «Мир-7», когда все инженеры были в отключке. Если бы не он, двадцать три человека сгорели бы заживо. Он тоже был «просто техником». И знаешь, что он сделал потом? Он починил её, потому что слушал на лекциях, а не ворчал, что ему это не нужно.

– Да, но я же не собираюсь чинить реакторы, – возразил Кит.

– Ты не собираешься, – согласился Петрович. – А жизнь собирается. В экспедиции нет «просто». Там каждый на счету. Каждый, даже если он зачислен в отряд по блату. Особенно если по блату, – добавил он, и Кит почувствовал, как кровь приливает к лицу.

Он хотел огрызнуться, сказать что-то про то, что его отец финансирует проект, что он имеет право на место. Но почему-то не сказал. Потому что в глазах Петровича не было осуждения. Там была усталость и какой-то древний, выстраданный опыт, который не покупается за деньги.

– Ладно, – буркнул Кит. – Давайте ваши чертежи.

Петрович усмехнулся, и усмешка эта вышла почти доброй.

– Так-то лучше.

Он переписывался с Леной каждый день. Короткие сообщения, холодные, официальные. «Как дела?» – «Нормально». «Как тренировки?» – «Ничего». Он отправлял ей фото со стартовой площадки – гигантские стапели, корабль «Надежда» на орбите, сборка квантовых врат в космосе. Она не отвечала на них. Иногда он смотрел на её профиль в сети, видел, что она онлайн, и не решался написать первым.

Он даже записал видеообращение. Сидел перед камерой, подбирал слова. Говорил о любви. О том, что всё это – ради них. Что он вернётся другим человеком. Что она поймёт, как он её ценит. Наговорил минут десять, пересмотрел – и удалил. Потому что слова казались фальшивыми. Потому что он не был уверен, что говорит правду.

Накануне отлёта он отправил ей последнее сообщение: «Я улетаю завтра. Надеюсь, ты придёшь». Она не ответила.

День отлёта. Кит стоял у шлюза «Надежды», чувствуя, как тяжелый комбинезон техника давит на плечи. Нашивка с его фамилией – «Китенков» – блестела под искусственным светом док-станции. Вокруг суетились люди: учёные в белых халатах, инженеры с планшетами, грузчики, таскающие последние контейнеры. Где-то в глубине корабля гудели реакторы, готовясь к запуску.

Толпа провожающих была огромной. Родственники, друзья, журналисты, чиновники. Кто-то плакал, кто-то улыбался, кто-то просто стоял, глядя в одну точку. Кит махал рукой, хотя не знал, кому именно машет. Он искал в толпе тёмные волосы, высокий хвост, белый халат волонтёра. Он надеялся, что она придёт. Что она скажет что-то важное. Что они успеют попрощаться.

Но Лены не было.

– Удачи, сынок, – коротко бросил отец, появившись из ниоткуда. Виктор Китенков стоял рядом, в идеально выглаженном костюме, без единого пятнышка, будто собрался на деловую встречу, а не провожал сына в экспедицию, из которой можно не вернуться. Он похлопал Кита по плечу – сухо, официально, без лишних эмоций. – Помни: ты представляешь нашу семью и наши интересы. Не опозорь фамилию.

– Конечно, пап, – Кит улыбнулся, чувствуя, как улыбка даётся ему с трудом. – Всё будет хорошо. Я справлюсь.

– Надеюсь, – сказал Виктор и, не добавив больше ни слова, развернулся и пошёл к выходу.

Кит смотрел ему вслед, чувствуя странную пустоту. Всю жизнь он хотел быть достойным этого человека. Всю жизнь он пытался доказать, что он не просто избалованный мальчишка, который живёт на всём готовом. И теперь, когда он наконец делал что-то по-настоящему важное, отец даже не сказал, что гордится им.