Читать книгу: «Канун»

Глава 1. Инвентаризация

Я приехал в Верхнюю Лохту девятого сентября две тысячи тридцать девятого года, в четверг, в начале пятого вечера.

Чтобы дальше было понятно, кто я и зачем, объясню коротко, потому что профессию мою обычно представляют неправильно.

Я арбитражный управляющий. В конкурсном производстве моя работа состоит из трёх действий: найти всё имущество должника, продать его и раздать деньги кредиторам в порядке очерёдности, установленной законом.

Не спасти предприятие. Не договориться. Разделить.

Двенадцать лет я приезжаю в места, где что-то кончилось, и оформляю это окончание так, чтобы оно было оформлено правильно.

Маслозавод «Кокшеньгский» был признан банкротом в феврале, конкурсное производство открыто в марте, срок продлён в августе.

Управляющим был Сорокин Борис Павлович, из Вологды. Он вёл процедуру пять месяцев и умер двенадцатого июля, у себя в квартире, от инфаркта, пятидесяти шести лет.

Меня утвердили седьмого сентября.

В деле, которое мне передали, не хватало половины документов: акта инвентаризации, отчёта оценщика, протокола первого собрания кредиторов. Сорокин ничего из этого не сдал в суд.

Я предположил, что он просто не успел.

От Вологды до Тарногского Городка четыреста километров, дальше сорок два по грунту до Верхней Лохты.

Последние сорок два я ехал час двадцать.

Дорога шла по правому берегу Кокшеньги, и это была хорошая дорога, грейдированная, с отсыпкой, из тех, за которые в районе кто-то отвечает. По сторонам стояли поля — не брошенные, а скошенные, с рулонами в чёрной плёнке.

Это я отметил сразу, потому что приезжаю обычно в другое.

Обычно я приезжаю туда, где ольха стоит в человеческий рост на месте бывшего посева, а в коровнике растёт берёза. Здесь было убрано.

Пешков ждал меня у поворота, на «Ниве», и это было второе, что я отметил.

Директора банкротящихся предприятий встречают управляющего двумя способами. Либо не встречают вовсе, либо встречают с папкой и уже на третьей минуте объясняют, что завод можно спасти.

Пешков вышел, пожал руку и сказал:

— Игорь Валентинович. Поедемте, покажу завод, пока светло.

И сел обратно за руль.

Ему было лет пятьдесят пять, он был в чистой рабочей куртке и в резиновых сапогах, и у него были руки человека, который этими руками работает.

Завод стоял на окраине, у реки: два корпуса, кирпичный и деревянный, трубы, цистерны, весовая.

Я видел за двенадцать лет штук шестьдесят таких предприятий и обычно понимаю состояние с первого взгляда.

Здесь было вымыто.

Я говорю это как человек, который заходил в цеха, где на полу стоит вода, а в ваннах с июня киснет то, что в них налили.

В приёмном цехе был вымыт кафель. В аппаратном блестели фланцы. Вентили были подписаны от руки, белой краской, аккуратными цифрами.

— Игорь Валентинович, — сказал я. — Предприятие работает?

— Нет.

— А почему вымыто?

Он посмотрел на меня так, как смотрят на вопрос, которого не ждали.

— Дак а как иначе, — сказал он.

Дальше я два часа ходил и составлял черновик инвентаризации, а Пешков ходил за мной и называл.

Он знал всё. Не по описи — по памяти.

— Сепаратор ОСН-С, восемьдесят седьмого года, работает. Ванна ВДП шестьсот, девяносто первого, работает. Маслоизготовитель, две тысячи четвёртого, в нём подшипник, я его в мае заказал, он на складе лежит, я покажу.

— Зачем вы его заказали?

— Дак сломался же.

Я остановился и записал эту фразу себе в блокнот, потому что она мне не понравилась, а почему — я тогда не понял.

Человек, у которого предприятие в конкурсном производстве, в мае заказывает подшипник на станок, который в сентябре пойдёт с торгов за восемь процентов от балансовой.

Вот что я нашёл по первому заходу, привожу сокращённо, потому что акт потом занял одиннадцать листов.

Недвижимость. Два корпуса, весовая, склад, гараж, очистные. Состояние удовлетворительное, кровля перекрыта в тридцать пятом году.

Оборудование. Сорок одна единица. Из них в рабочем состоянии — тридцать шесть.

Транспорт. Молоковоз ГАЗ, два трактора, УАЗ.

Запасы. Тара, упаковка, соль, закваска. Сырья нет.

Дебиторка. Четыре миллиона двести, из них реальных к взысканию, по моей оценке, около девятисот тысяч.

Кредиторы. Банк, налоговая, энергосбыт, девятнадцать физических лиц по заработной плате и — это я отметил отдельно — сорок один пайщик с невыплаченными паями бывшего кооператива.

Девятнадцать и сорок один.

Эти две цифры я тогда просто записал.

В шестом часу Пешков отвёз меня в деревню.

Верхняя Лохта стоит на высоком берегу, одной улицей вдоль реки, и дома там не такие, как в средней полосе: большие, двухэтажные, с хозяйственной частью под одной крышей с жилой.

Я насчитал по дороге тридцать один дом.

— Игорь Валентинович, сколько у вас дворов?

— Девятнадцать.

— А домов?

— Домов тридцать один, — сказал он. — Дворов девятнадцать.

Я не стал уточнять, в чём разница. Решил, что это про хозяйство: двор — тот, где держат скотину.

Я ошибался, но узнал об этом только в октябре.

Меня поселили в доме Сорокина.

Так и было сказано: «в доме Сорокина», хотя Сорокин прожил в нём пять месяцев и умер в Вологде.

Дом стоял третьим от края, пятистенок, с крыльцом в четыре ступени. Ключ был у Пешкова.

— Вы тут располагайтесь, — сказал он. — Дрова в сарае, колодец за баней. Магазин во вторник и в пятницу, автолавка. Связь у клуба.

— А интернет?

— У клуба.

Он постоял.

— Антон Леонидович, — сказал Пешков. — Вы к нам надолго?

— До торгов. Думаю, до марта.

Он кивнул и больше ничего не сказал, а сел в «Ниву» и уехал.

Теперь — то, ради чего написана эта глава.

Я вошёл в дом, бросил сумку в сенях и прошёл в избу.

В избе было чисто, прибрано и натоплено.

Натоплено — значит кто-то топил печь. Печь в северном доме топят утром, и к вечеру в избе держится тепло, и это тепло я почувствовал сразу, с порога, потому что снаружи было плюс четыре и сыро.

Я подумал: Пешков прислал кого-то прибраться. Это нормально. Это вежливость, за которую потом попросят о чём-нибудь.

Потом я включил свет и увидел стол.

Стол был накрыт.

Я опишу подробно, потому что это первый документ в этой истории и единственный, который я не смог ни сфотографировать правильно, ни приобщить.

Скатерть льняная, белая, с вышивкой по краю.

Тарелка глубокая, одна. Рядом ложка.

Хлеб, нарезанный, прикрытый полотенцем.

Солонка.

И кружка. Глиняная, тяжёлая, с толстым краем.

Кружка была полная.

Я стоял и смотрел на это, наверное, минуту.

Потом сделал ровно то, что делает любой нормальный человек: обрадовался.

Я ехал с восьми утра, я не ел с Тотьмы, и мне накрыли ужин. В деревне так принято. Кто-то из соседей — вероятно, та самая женщина, что топила печь, — поставила приезжему поесть.

Я снял куртку, вымыл руки в рукомойнике и сел.

И тут понял, что мне не по себе, и начал объяснять себе почему, и довольно быстро объяснил.

Дело было не в том, что накрыто.

Дело было в том, что накрыто на одного.

В деревне не накрывают на одного. Накрывают, ставят на стол и зовут хозяина есть, а сами садятся напротив и смотрят, как он ест, и говорят при этом не умолкая. Это я знал по другим командировкам.

А тут стояло одно место, и за ним никого не предполагалось.

Как будто накрыли не мне, а тому, кто уже тут живёт, и просто сделали это к сроку.

Я поел.

Хлеб был свой, печёный, в кружке было пиво — тёмное, густое, почти без горечи, с хлебным вкусом. Я такого раньше не пил.

Выпил я половину.

Потом убрал за собой, вымыл тарелку, вытер стол и лёг спать во второй комнате, где была кровать и где мне было спокойнее, чем в избе.

Утром десятого сентября я встал в семь, спустился и первым делом посмотрел на стол, потому что собирался вернуть посуду соседке и поблагодарить.

Скатерть была убрана.

Стол пустой, чистый, протёртый.

А на нём, с краю, стояла та же глиняная кружка.

Полная.

Глава 2. Девятнадцать дворов

Кружку я вылил.

Это надо сказать сразу и честно, потому что потом мне это припомнили, а я к тому времени уже и сам не помнил, вылил я её или выпил.

Вылил. Десятого сентября, около восьми утра, под крыльцо, с правой стороны, где стоит бочка.

Вымыл кружку и поставил её на полку к остальной посуде.

На полке стояли четыре кружки. С этой — пять.

В то утро я обошёл деревню с тетрадью.

Это не обязанность управляющего, но у меня привычка: прежде чем работать с предприятием, я смотрю на место, в котором оно стоит. Завод не существует отдельно от деревни, а стоимость актива зависит от того, кому он может понадобиться.

Верхняя Лохта стоит одной улицей вдоль реки, длиной около километра.

Я прошёл её от края до края и записал каждый дом.

Вот что у меня получилось.

Тридцать один дом.

Из них:

— жилых, с явными признаками постоянного проживания (дым, поленница, бельё, собака, тропа к колодцу) — девятнадцать;

— явно нежилых, с заколоченными окнами или провалившейся кровлей — семь;

— пять домов, которые я не смог отнести ни туда ни сюда.

Про эти пять надо отдельно.

Они стояли целые.

Стёкла на месте, наличники крашеные, у трёх — занавески. Крыльцо подметено. У двух на воротах висел замок, у трёх замка не было вообще.

Но дым не шёл, поленницы не было, и тропы к ним не было тоже — трава у крыльца стояла нетоптаная, хотя сама трава была скошена.

То есть к дому никто не ходил, но вокруг дома косили.

Я записал: 5 единиц — содержатся, но не используются. Уточнить собственников.

Это была первая запись в моей тетради, которая потом оказалась не о том, о чём я думал.

Днём я был на заводе, разбирал бумаги в конторе, а к пяти пошёл искать Пешкова и нашёл его у весовой.

— Игорь Валентинович. Пять домов стоят целые, но пустые. Чьи?

Он подумал.

— Это Степановых, Кузнецовых, Поповых, Елькиных и Сорокинский.

— Сорокинский? Тот, в котором я живу?

— Нет, — сказал Пешков. — В котором вы живёте — это Мартынихин дом. А Сорокинский седьмой от края, с зелёными наличниками.

— А кто такой Сорокин? Однофамилец покойного?

— Дак он и есть.

Я должен объяснить, почему этот ответ меня не насторожил.

Сорокин Борис Павлович был из Вологды. В деле стоял его вологодский адрес, вологодский паспорт, вологодская СРО.

У людей бывают дома в деревнях. Половина городских вологжан родом из таких деревень, и у половины в них что-то осталось от родителей.

Я спросил:

— У него тут родня?

— Нету.

— А дом откуда?

— Дак купил, — сказал Пешков. — В мае.

Управляющий, который ведёт конкурсное производство по заводу в деревне, в мае покупает в этой деревне дом.

Это, вообще говоря, серьёзно. Это конфликт интересов, это вопрос к СРО, и будь Сорокин жив, я обязан был бы об этом сообщить.

Я записал это в тетрадь отдельной строкой и подчеркнул.

— Зачем? — спросил я.

Пешков посмотрел на реку.

— Так ведь иначе нельзя, — сказал он.

— В каком смысле нельзя?

— В прямом, Антон Леонидович, — сказал Пешков. — Без двора нельзя.

Он поправил шапку и пошёл в контору, и я понял, что разговор кончился, хотя он не кончился, а просто его прекратили.

Вечером я считал.

Это у меня тоже привычка, и в этой истории она сыграет свою роль, так что опишу.

Когда я приезжаю на объект, я первые дни свожу любые цифры, какие вижу, в одну таблицу. Люди, дома, работники, кредиторы. Не потому, что это нужно для дела, а потому, что из несовпадений вылезает то, что от меня скрывают.

Вот таблица на десятое сентября.

Домов в деревне — тридцать один.

Из них жилых — девятнадцать, нежилых — семь, содержатся и не используются — пять.

Работников завода по последнему штату — девятнадцать.

Кредиторов по заработной плате — девятнадцать.

Пайщиков бывшего кооператива — сорок один.

Жителей по сведениям администрации — сорок один.

Девятнадцать, девятнадцать, девятнадцать.

Сорок один и сорок один.

Красиво сошлось, и я даже обрадовался, потому что такая сходимость обычно означает, что данные достоверны: все работники — местные, все дворы — рабочие, всё закрыто само на себя.

А потом я сложил девятнадцать и семь и пять.

Получилось тридцать один.

И это тоже сошлось.

Одиннадцатого сентября я поехал в Тарногу — в администрацию поселения, за выписками.

Там мне дали справку о численности. Я привожу её строкой, потому что дальше она понадобится.

По состоянию на первого сентября 2039 года в деревня Верхняя Лохта зарегистрировано постоянно проживающих — 41 человек, хозяйств — 19.

Сорок один человек. Девятнадцать хозяйств.

В среднем два и две десятых человека на двор, и это нормально для северной деревни, где половина дворов — одинокие старики.

Я сложил ещё раз, уже по спискам, пофамильно: администрация дала мне поимённый перечень.

Сорок один.

Пересчитал по дворам, как они были сгруппированы в перечне.

Сорок два.

Я пересчитывал четыре раза.

По строкам — сорок один. По дворам, складывая состав каждого хозяйства, — сорок два.

Разница была в девятом дворе. В строке стояло «Торопова З. Ф., Торопов М. И. — 2 человека.», а в столбце состава перечислялось трое: Торопова Зинаида Фёдоровна, Торопов Михаил Игоревич и ещё одна строка, в которой стояла только фамилия без имени и отчества.

Торопов.

Я подошёл к специалисту, девушке лет двадцати пяти, и показал.

Она посмотрела.

— Это ошибка выгрузки, — сказала она. — Так бывает, если человек снят с учёта, а строка осталась. Я вам перевыгружу.

Перевыгрузила.

Сорок один.

Я не стал придавать этому значения, потому что у меня была другая задача: мне нужно было понять, откуда у завода сорок один пайщик, если кооператив ликвидирован в двенадцатом году.

Пайщики — это люди, которым бывший колхоз остался должен имущественные паи. Такие долги висят десятилетиями, их никто не взыскивает, но в реестр они попадают.

Сорок один пайщик при сорока одном жителе — это означало, что пай есть у каждого, включая младенцев.

Я запросил список.

Мне выдали его в тот же день, на четырёх листах, и я читал его в машине, под фонарём у администрации, и прочёл дважды.

В списке пайщиков не было ни одного ребёнка.

Зато там были люди, которых я видел в перечне жителей в графе «выбыл»: умершие.

Двенадцатого сентября я вернулся в Верхнюю Лохту и в первый раз за четыре дня почувствовал, что работа мне не нравится.

Это профессиональное ощущение, и оно обычно означает одно: с активом что-то не так, и мне про это не говорят.

Я приехал к пяти, поставил машину и пошёл в дом.

У калитки стояла старуха.

Невысокая, прямая, в тёмном платке, завязанном под подбородком, в резиновых галошах поверх валенок, хотя было плюс семь и сухо.

Она стояла и ждала меня.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуй, Антон Леонидович, — сказала она. — Торопова Зинаида Фёдоровна.

Та самая, из девятого двора.

Она не стала заходить во двор, а стояла за калиткой, и я, чтобы разговаривать, вышел к ней.

— Я к тебе по делу, — сказала она. — Ты у нас до Покрова или после?

— До Покрова или после — чего?

— Уедешь, — сказала Зинаида Фёдоровна. — До Покрова уедешь или после?

Я объяснил ей, что процедура идёт до марта, что четырнадцатое октября никакого значения для неё не имеет и что уеду я не раньше чем после торгов.

Она выслушала молча и покивала, как кивают, когда человек говорит не то, о чём его спрашивали, но перебивать невежливо.

— Ну, — сказала она, — значит, после.

И пошла.

А шагов через десять обернулась и сказала — не громко, буднично, как говорят про расписание автобуса:

— Ты тогда сходи к Пешкову, пускай тебя впишет. А то не успеешь.

Глава 3. Сыпная книга

К Пешкову я не пошёл.

Я пошёл к Тороповой, и пошёл на следующий день, тринадцатого сентября, потому что ночью сообразил, что у меня к ней есть законный вопрос: она была в списке пайщиков под номером одиннадцать, и пай у неё был самый крупный из физических лиц.

Это давало мне право прийти и спросить.

На самом деле я хотел спросить про другое, но сам себе сказал, что иду по реестру.

Я эту подмену заметил уже тогда и всё равно её сделал.

Девятый двор стоял в середине улицы: большой дом на высоком подклете, с галереей по второму этажу, с резным полотенцем на причелине.

Такие дома в Тарногском районе ставили в начале прошлого века, и стоимость его, если бы он попал ко мне в опись, я бы определил тысяч в семьсот — с поправкой на то, что покупателя на него нет и не будет.

Зинаида Фёдоровна открыла сразу, как будто стояла у двери.

— Заходи.

В избе было чисто и пахло хлебом.

Она усадила меня за стол, поставила чай и выставила хлеб с маслом — тем самым, заводским, в вощёной бумаге, и я отметил, что у них дома есть масло завода, который третий год не работает.

Я начал с пая.

Она отвечала точно и коротко, и я довольно быстро понял, что разговариваю не со старухой из деревни, а с человеком, который сорок лет вёл учёт.

— Вы бухгалтер?

— Была, — сказала Зинаида Фёдоровна. — В колхозе с семьдесят девятого, потом на заводе до две тысячи восемнадцатого. Главным.

Это многое объясняло — и то, как она говорит, и то, почему у неё дома чисто в особом смысле: в таком, в каком чисто у человека, привыкшего, что к нему придут с проверкой.

Про пай она мне всё разложила за десять минут, со ссылками на годы и постановления.

Потом я сказал:

— Зинаида Фёдоровна, вы вчера сказали, чтобы меня вписали. Куда?

Она отставила чашку.

— В сыпцы, — сказала она.

— Это что?

— Дак а ты не знаешь?

— Не знаю.

Она посмотрела на меня внимательно и, кажется, впервые с интересом.

— Сорокин знал, — сказала она.

Дальше она говорила минут сорок, и это был первый раз, когда я услышал свод целиком.

Я записал его в тот же вечер, по памяти, и потом сверял и уточнял, и окончательный вид он принял только в ноябре. Но суть была изложена тогда.

Передаю её речь так, как она звучала.

— Канун у нас на Покров. Канун — это пиво, которое варят миром, на праздник. Не для гостей, а по обету. Обет дали в шестьдесят восьмом году, когда скот пал и до весны не дожили сорок два человека, и вся деревня тогда положила: будем ставить канун каждый год и свечу растить, и чтоб никто не пропустил. С тех пор и ставим.

— С тысяча восемьсот шестьдесят восьмого?

— С него. Сто семьдесят один год.

— И ни разу не пропустили?

— Ни разу, — сказала она. — В войну ставили на воде, без солоду, а ставили.

Потом она начала перечислять, и вот тут я впервые услышал тот строй речи, который потом слышал в этой деревне постоянно: когда человек говорит буднично, перечисляя, а в конце перечисления кладёт одну фразу, после которой в комнате делается тихо.

— Сыпь вносит каждый двор. Сыпь — это зерно, солод, хмель и воск. Зерна сколько положено, не сколько есть. Хмель свой или купленный, это уж как выйдет. А воск — обязательно свой, хоть с палец, да свой, потому что воск идёт в свечу.

— В какую свечу?

— В мирскую, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Она у нас с шестьдесят восьмого растёт. Её каждый год подливают, воск с каждого двора, и она стоит в красном углу у того, кому выпало хранить. Год постоит — и дальше идёт.

— Она большая?

Старуха показала руками: толщиной с голень, высотой чуть меньше локтя.

— Большая, — сказала она. — Она ведь не горит почти. Её зажигают раз в год.

Потом она перечислила правила.

Я тогда записал девять. Остальные три узнал позже, и два из них — уже нарушив.

— Внесённое назад не берут.

— Кто не внёс — за столом не сидит.

— За столом сидят по местам, кому где положено.

— Чашу передают по кругу, и круг не разрывают.

— Что подано — допивают.

— Долю ушедших выставляют, а не трогают.

— Чужую долю не берут.

— Свечу растят всем миром, воск свой.

— Хранит тот двор, кому выпало, год, и передаёт дальше.

Она говорила это ровно, без всякого нажима, как читают инструкцию по технике безопасности люди, которые её читали триста раз.

Я слушал и думал: хороший материал. Я такое видел в Каргополье, там тоже сохранились братчины, про них писали.

Теперь я должен объяснить, что я тогда делал внутри себя, потому что без этого непонятно моё дальнейшее поведение.

Я переводил.

Я слушал про сыпь и про доли и автоматически переводил это на язык, на котором думаю: взнос, участник, реестр, очерёдность, порядок удовлетворения.

И всё ложилось.

Сыпь — взнос. Сыпцы — участники. Место за столом — очерёдность. Доля ушедших — требование, включённое в реестр, но не подлежащее удовлетворению. Хранитель свечи — временный управляющий общим имуществом.

Это было похоже на кооператив.

Вернее — на кооператив, который вели сто семьдесят один год, не пропустив ни одного отчётного периода.

И потому, что всё так красиво легло, я и не услышал главного, что она мне сказала.

Главное было вот где.

— Зинаида Фёдоровна, а если двор не внесёт?

— Дак не бывает.

— Ну а если? Болел, уехал, денег нет.

— Внесут за него, — сказала она. — Сосед внесёт или мир сложится. Двор без сыпи не останется.

— А зачем? Какая разница, внёс он или за него внесли?

Старуха посмотрела на меня через стол.

— Дак двор ведь внесён, — сказала она. — Двор, не человек.

Я этого не понял тогда и понял только в октябре.

Доля прикреплена к двору. Не к фамилии, не к человеку, не к живому.

Двор внесён — значит двор в доле.

А кто в этом дворе живёт — вопрос отдельный и, как выяснилось, не самый важный.

Под конец она встала, подошла к шкафу — обычному, с застеклённым верхом, — и достала стопку, перевязанную бечёвкой.

Положила передо мной.

— На, — сказала она. — Раз ты считать приехал.

Я развязал.

Восемь тетрадей.

Опишу их как эксперт, потому что это, пожалуй, единственное, что я в этой истории сделал профессионально.

Тетрадь первая. Самодельная, из сшитых листов писчей бумаги, обложка — картон, оклеенный тканью. Записи коричневыми чернилами, скорописью. Первая строка датирована 1868 годом.

Тетради вторая и третья. Амбарные книги конца девятнадцатого века, фабричные, с водяными знаками.

Четвёртая. Канцелярская книга, 1917–1940-е, карандаш и чернила вперемешку.

Пятая. Тетрадь в обёртке из газеты «Правда Севера».

Шестая и седьмая. Общие тетради советского образца, 96 листов.

Восьмая. Школьная, в клетку, 48 листов, синяя. Начата, судя по первой дате, в 2014 году. Исписана на две трети.

Все восемь — одна и та же разграфка.

Двор. Сыпь. Год.

Я листал их часа полтора, и Зинаида Фёдоровна не мешала, сидела напротив и чистила картошку.

Записи шли сплошняком. Год, список дворов, напротив каждого — что внесено.

Двор Ивана Торопова — ржи полпуда, хмелю фунт, воску золотник.

Двор вдовы Мартынихи — ржи четверть пуда, хмелю нет, воску золотник.

Двор Елькиных — ржи полпуда, солоду полпуда, воску два золотника.

И так сто семьдесят один год, с переходом на килограммы в тридцатых и на рубли в девяностых.

Я считал дворы по годам.

1868 — двести сорок шесть дворов.

1900 — двести тридцать один.

1930 — сто девяносто четыре.

1950 — сто сорок.

1970 — восемьдесят восемь.

1990 — пятьдесят два.

2010 — тридцать один.

2030 — двадцать три.

2038 — девятнадцать.

Я смотрел на этот ряд и чувствовал то, что чувствую, когда вижу динамику выручки перед банкротством.

Это не было похоже на деревню. Это было похоже на отчёт.

Кривая шла вниз сто семьдесят лет, ровно, без всплесков, с ускорением на последних сорока.

И внизу восьмой тетради, на развороте, где кончался тридцать восьмой год, оставалось ещё две трети чистых листов.

Я спросил, не подумав:

— Зинаида Фёдоровна, а когда кончится?

Она не переспросила, что именно.

— По-разному считают, — сказала она. — Я считаю — в пятьдесят восьмом.

Девятнадцать лет.

Я поблагодарил, завязал тетради и спросил последнее:

— А за тридцать девятый год уже записано?

— Записано.

— Можно посмотреть?

Она покачала головой.

— Это я на Покров запишу, как внесут, — сказала она. — Сейчас там один черновик, по дворам. Чтоб не забыть, кому напомнить.

— А черновик можно?

Зинаида Фёдоровна вытерла руки о передник, сходила к шкафу и принесла сложенный вчетверо лист в клетку.

Я развернул.

Девятнадцать строк, фамилии знакомые по спискам администрации, напротив каждой — галочка карандашом.

И двадцатая строка, под чертой, без галочки.

Мартынихин двор — Чагин.

Глава 4. Кто не внёс

Елькин Пётр Савватеевич умер шестнадцатого сентября, в пятницу, в восемьдесят четыре года.

Я узнал об этом в субботу утром от Пешкова, который приехал за мной на «Ниве» и сказал в окно:

— Антон Леонидович, вы сегодня на завод не ездите. Похороны.

— Я вас понял. Соболезную. Родственник?

— Дак все родственники, — сказал Пешков.

Про Елькина я знал три вещи, все из бумаг.

Он был в списке жителей под номером четырнадцать.

Он был в списке пайщиков под номером шесть.

И он жил один.

Последнее я отметил ещё в понедельник, когда сверял состав дворов, и отметил без всякого чувства, как отмечают цифру.

Двадцать первый дом от края. Один житель. Восемьдесят четыре года.

В субботу эта строка стала значить другое.

Дворов в Верхней Лохте стало восемнадцать.

Хоронили в понедельник, девятнадцатого, на кладбище за полем, в трёх километрах.

Я поехал.

Объясню зачем, потому что объяснение у меня тогда было, и оно было служебное: Елькин — кредитор по паю, наследственная масса, мне нужно знать, есть ли наследники и к кому перейдёт требование.

Это правда. Но поехал я не поэтому.

Поехал я потому, что четвёртый день ходил по деревне, где меня здоровались со всеми, разговаривали со всеми и при этом не было ощущения, что я тут есть.

А на похоронах человек есть. На похоронах все есть.

Народу собралось человек тридцать пять — почти вся деревня.

Хоронили правильно и неторопливо: отпевания не было, священник в Тарноге, но была женщина, которая читала, и читала хорошо.

Я стоял с краю и смотрел, и вот что отметил.

Гроб несли шестеро, и сменились один раз, у поворота, и смена произошла без слова: трое отошли, трое подошли, и всё.

Яму закидывали по очереди. Лопат было две, они шли по кругу, и каждый бросал три раза.

Никто не распоряжался. Я не услышал ни одной команды за полтора часа.

Это была самая организованная процедура, какую я видел за двенадцать лет, и организована она была без организатора.

Поминки были в клубе.

Клуб — одноэтажное здание семидесятых годов, с крыльцом в четыре ступени и с вывеской, которую, видимо, перекрашивали каждую весну, потому что краска была свежая.

Внутри стояли столы — три длинных, составленных буквой П.

Накрыто было заранее. Я зашёл одним из первых и увидел накрытый стол до того, как сели люди, и потому смог сосчитать.

Я считаю автоматически. Это не любопытство, это профессия.

Тридцать девять приборов.

Люди заходили и садились.

Я стоял у стены и ждал, пока сядут, чтобы сесть с краю и никому не помешать.

Они садились не случайно.

Старики пошли в дальний конец, к красному углу, где на полке стояли иконы. Женщины — к стене со стороны окон. Мужчины помоложе сели ближе к двери.

Две женщины в фартуках, которые накрывали, сели последними и с самого края, у кухни.

Никто никого не рассаживал. Никто не сказал ни слова про места.

За минуту тридцать восемь человек сели так, будто это был зал с нумерацией.

Я посчитал ещё раз, уже людей.

Тридцать восемь.

Приборов тридцать девять.

Один прибор стоял нетронутый — в дальнем конце, за красным углом, с краю. Тарелка, ложка, хлеб и кружка.

Кружка была полная.

Я посмотрел на неё и почувствовал то, что в тот момент назвал неловкостью, а сейчас назвал бы иначе.

Это было место Елькина.

Долю ушедших выставляют, а не трогают.

Свободных мест было два.

Одно — то самое, с полной кружкой.

Второе — у двери, с краю, между Пешковым и мужчиной лет сорока, которого я не знал.

Я пошёл ко второму.

И на третьем шаге Зинаида Фёдоровна сказала через весь клуб, негромко, но её услышали все:

— Антон Леонидович. Ты постой пока.

В клубе стало тихо.

Не страшно — буднично тихо, как бывает, когда на собрании кто-то встаёт не вовремя и все ждут, чем кончится.

— Простите, — сказал я. — Я, наверное, не на своё место.

— Ты не на своё, — согласилась Зинаида Фёдоровна. — У тебя его нету.

— Я могу постоять.

— Дак и постой.

И она повернулась к столу, и люди повернулись к столу, и женщина справа начала разливать, и всё пошло дальше, как будто меня в клубе не было.

Я простоял у стены сорок минут.

Это надо описать точно, потому что сорок минут — долго, и за сорок минут человек успевает перебрать довольно много.

Сначала я решил, что это из-за завода.

Это было логично и почти утешительно: приехал человек, который закроет последнее место работы, и его не сажают за стол. Нормальная реакция. Я бы сам так сделал.

Потом я посмотрел на Пешкова. Пешков был директором этого завода и, если считать по-деревенски, виноват был не меньше.

Пешков сидел.

Потом я решил, что дело в том, что я чужой.

Но у двери, на том самом месте, которое я хотел занять, минут через десять сел парень лет двадцати пяти, которого в деревне не было: он приехал на машине с вологодскими номерами прямо к клубу.

Ему налили.

Я стоял и считал прибор в дальнем конце.

Тридцать девять приборов, тридцать девять человек с приехавшим парнем, и один из них был не человек, а место.

Значит, людей тридцать восемь, а приборов тридцать девять, и всё сходится.

А я стою у стены, и для меня прибора нет вообще.

Вот тогда я впервые подумал фразу, которую потом записал в блокнот и подчеркнул дважды:

Их счёт меня не считает.

Через сорок минут ко мне подошёл Пешков с тарелкой.

— Пойдёмте на крыльцо, — сказал он. — Покурим.

Я не курю, но вышел.

На крыльце он отдал мне тарелку — там были блины, кутья и кусок рыбы — и сказал:

— Вы не обижайтесь.

— Я не обижаюсь. Я хотел бы понять.

Пешков курил и смотрел на поле.

— Вы не внесли, — сказал он.

— Что не внёс?

— Сыпь.

— Игорь Валентинович, я тут десять дней. Я вообще позавчера узнал, что такое сыпь.

— Так и я не спорю, — сказал Пешков. — Я говорю, как есть. Кто не внёс — за столом не сидит. Хоть бы вы и губернатор.

Я задал тогда вопрос, который считал умным.

— А парень с вологодскими номерами внёс?

— Это Елькин внук, — сказал Пешков. — Он за дедов двор сидит.

— Двор, в котором больше никто не живёт.

— Дак двор-то внесён.

Он затушил сигарету о перила и спрятал окурок в карман.

— Двор внесён за тридцать восьмой год, — сказал Пешков. — И за тридцать седьмой. И так далее. Он и сидит.

— А когда перестанет?

Пешков посмотрел на меня.

— Когда не внесёт, — сказал он.

Я доел на крыльце, вернул тарелку и пошёл домой пешком, три километра, и шёл быстро, потому что злился.

Злость была профессиональная.

Я двенадцать лет работаю с системами, в которых есть правила, очерёдность и порядок удовлетворения требований. Я умею читать такие системы и умею находить в них вход.

А тут меня не пустили за стол, и я не понимал, по какому основанию.

К дому я подошёл уже успокоившись и со сформулированным решением.

Решение было простое: раз вход в эту систему — взнос, я внесу.

Дома я первым делом посмотрел на стол.

Кружка стояла.

За шесть дней я выливал её четыре раза: десятого, одиннадцатого, тринадцатого и пятнадцатого. Каждый раз мыл и ставил на полку.

Каждое утро она стояла на столе, полная.

Я перестал её выливать четырнадцатого, не из страха, а из соображения, которое записал в блокноте так: не мешать, пока не пойму механику.

И вот тут, девятнадцатого вечером, стоя в избе Мартынихина двора после поминок, на которых мне не нашлось прибора, я сделал то, что сделал бы на моём месте любой, кто двенадцать лет разбирает чужие схемы.

Я взял кружку и выпил её до дна.

И только поставив её на стол, вспомнил шестое правило, которое Зинаида Фёдоровна назвала мне шестым и к которому я не отнёсся серьёзно.

Что подано — допивают.

Я допил.

А подано было не мне.

Глава 5. Пешков

Двадцатого сентября я поехал на завод в семь утра и застал Пешкова в аппаратном цехе.

Он стоял у маслоизготовителя со снятой крышкой и ставил тот самый подшипник, который заказал в мае.

Я посмотрел на это минуты две, прежде чем он меня заметил.

— Игорь Валентинович. Эта машина уйдёт с торгов весной. По моей оценке — тысяч за восемьдесят, при балансовой в девятьсот.

— Знаю, — сказал Пешков.

— Тогда зачем?

Он затянул гайку и выпрямился.

— Дак она ж сломана, — сказал он.

Этот ответ я получал от него третий раз.

В первый — про вымытый цех, во второй — про подшипник, в третий — сейчас.

И тут я наконец услышал, что он не издевается и не уходит от ответа. Он отвечает буквально.

Для него «сломано» и «надо починить» — одно предложение, и между ними нет места для вопроса «зачем».

Я сел на ящик.

— Игорь Валентинович, давайте поговорим.

— Давайте, — сказал Пешков и сел на второй ящик.

Разговор занял час двадцать и был самым полезным за весь сентябрь. Привожу по существу.

— Вы единственный человек в деревне, с кем я могу говорить на моём языке. Вы понимаете, что такое конкурсная масса и очерёдность.

— Понимаю.

— И вы же понимаете, что такое сыпь и доля.

Он помолчал.

— Понимаю.

— Объясните мне одно, — сказал я. — Почему меня не пустили за стол, а внука Елькина пустили. Он тут не живёт. Он приехал на час.

— Дак у него двор.

— А у меня?

— А у вас Мартынихин, — сказал Пешков. — Только он не внесён.

Я достал блокнот.

— Игорь Валентинович. Давайте по пунктам, как для протокола. Что такое двор.

И вот тут он мне всё разложил, и разложил лучше, чем Торопова, потому что он единственный умел переводить.

— Двор — это не дом и не семья, — сказал Пешков. — Двор — это доля. Единица. В миру девятнадцать долей.

— Восемнадцать. Елькин умер.

— Девятнадцать, — сказал Пешков. — Доля не умирает. Она у двора. Пока за двор вносят, доля есть.

— А если перестанут?

— Тогда доли нет, и двора нет, и в книге его больше не пишут.

— И что происходит?

Пешков посмотрел на меня.

— Ничего не происходит, — сказал он. — Просто меньше.

Я записал: доля человек; доля дом; доля = единица учёта, привязанная к двору; прекращается невнесением.

Потом спросил:

— Долю можно купить?

— Нет.

— Продать?

— Нет.

— Разделить? Если в доме двое наследников.

— Нет, — сказал Пешков. — Доля одна. Хоть вас там десять живи.

— А если я внесу вдвое больше положенного?

— Дак доля-то всё равно одна.

Я написал в блокноте: величина взноса не влияет на размер доли. Доля — не сумма. Доля — факт.

И приписал сбоку: то есть не кредитор, а участник.

Это было первое правильное, что я подумал за одиннадцать дней.

Дальше я спросил про Сорокина.

— Вы сказали, он купил дом в мае. Почему?

Пешков долго молчал.

— Потому что я ему сказал, — ответил он наконец.

— Вы?

— Я.

Он встал, прошёл до ворот цеха и вернулся.

— Он приехал в марте, — сказал Пешков. — Такой же, как вы, только постарше и злее. Опись, оценка, торги. Ходил, считал. Его тоже не посадили — на Пасху, у Кузнецовых.

— И?

— И он спросил у меня то же, что вы вчера. Слово в слово.

Я должен описать, что я почувствовал, потому что почувствовал я раздражение.

Мне сорок один год, и за двенадцать лет я привык быть в командировке самым информированным человеком. Я прихожу с документами, которых у местных нет, и обычно уже на третий день знаю про предприятие больше директора.

А тут выяснилось, что я иду по следу человека, который прошёл эту дорогу весной, задал те же вопросы и умер в июле.

— И что вы ему посоветовали?

— Вписаться, — сказал Пешков. — Купить двор и внести.

— Зачем?

— Чтоб сидеть за столом.

— Игорь Валентинович, — сказал я. — Ему нужно было вести процедуру, а не сидеть за столом.

Пешков кивнул.

— Вот и он так говорил, — сказал он. — Сперва.

— А потом?

— А потом пришёл ко мне в мае и сказал: Игорь, покажи, у кого дом купить.

— Почему передумал?

Пешков посмотрел в пол.

— Дак он тут жил, — сказал он. — Пять месяцев. Один, в избе. Вы тоже скоро поймёте.

— Что пойму?

— Что вас не считают, — сказал Пешков. — Это ничего неделю. Это ничего месяц. А потом делается нехорошо.

Я записал и это.

Потом спросил главное, ради чего и затевал разговор:

— Сорокин внёс сыпь?

— Внёс.

— Когда?

— На Покров тридцать восьмого. Четырнадцатого октября.

Я проверил по памяти. Сорокин утверждён управляющим в марте тридцать девятого.

— Игорь Валентинович, этого не может быть. В октябре тридцать восьмого он ещё не имел к заводу никакого отношения. Он тут вообще не был.

Пешков молчал.

— Вы же сами сказали, что он приехал в марте.

— Приехал в марте, — согласился Пешков.

— А внёс в октябре?

— Внёс в октябре.

Я задал следующий вопрос спокойно, потому что уже понимал, что ответ мне не понравится, и хотел получить его точно.

— Кто внёс за него?

— Мир, — сказал Пешков. — Сложились и внесли за Мартынихин двор. Он тогда третий год пустой стоял, а двор-то живой, его терять нельзя.

— И куда его записали?

— В книгу. Двор Мартынихин, внесено.

— А фамилию чью поставили?

Пешков наконец посмотрел мне в глаза.

— Никакую, — сказал он. — Фамилию ставят, когда хозяин найдётся.

Я ехал в деревню и собирал это в один ряд, как собираю обычно хронологию перед судом.

Октябрь 2038. Деревня вносит сыпь за пустой Мартынихин двор. Фамилии в книге нет.

Март 2039. Приезжает Сорокин. За стол его не сажают.

Май 2039. Сорокин покупает дом. Какой — я не уточнил и уточню завтра, но уже догадываюсь.

Июль 2039. Сорокин умирает.

Сентябрь 2039. Приезжаю я, и меня селят в Мартынихин дом. В черновике сыпной книги за тридцать девятый год стоит двадцатая строка: Мартынихин двор — Чагин, без галочки.

Я остановил машину на въезде в деревню и посидел минут пять.

Потом достал блокнот и выписал то, что в таких случаях выписываю всегда: что мне известно достоверно, что я предполагаю и что проверить.

Достоверно. Двор — единица учёта. Доля не делится, не продаётся и прекращается невнесением. Взнос за двор может сделать кто угодно. В книге за 2038 год Мартынихин двор числится внёсшим без фамилии.

Предполагаю. Деревня держит число дворов любой ценой, потому что обет дан миром и выполняется миром, а не человеком. Пустой двор — дыра в учёте, и её затыкают, пока не найдётся живой.

Проверить. Какой дом купил Сорокин. Что стало с его двором после смерти. И почему в черновике за тридцать девятый год фамилия уже стоит, а галочки нет.

Я перечитал и внизу приписал:

Галочки нет — значит, ещё не внесено. Значит, у меня есть время до 14 октября.

Двадцать четыре дня.

Я завёл машину и поехал к дому, и уже у калитки сообразил, что в этом рассуждении есть ошибка, но ещё не понял какая.

Понял я её вечером, когда раскладывал бумаги на столе и в третий раз споткнулся о фразу Пешкова.

Фамилию ставят, когда хозяин найдётся.

Хозяин нашёлся в мае. Это был Сорокин.

Но в черновике за тридцать девятый год стояла не его фамилия.

Стояла моя — а я приехал девятого сентября, через два месяца после его смерти и за четыре дня до того, как Зинаида Фёдоровна показала мне этот лист.

Значит, лист был написан раньше.

Значит, его переписали.

Значит, кто-то в этой деревне вычеркнул из сыпной книги мёртвого хозяина Мартынихина двора и вписал живого — до того, как живой сюда приехал.

Глава 6. Паи

Двадцать второго сентября я принял решение, которое считал разумным, и действовал по нему три недели.

Решение было такое: раз вход в эту систему — взнос, надо внести. Раз взнос измеряется в зерне, хмеле и воске, надо узнать норму и купить. Раз норма привязана к двору, надо выяснить, чей двор я занимаю и на каком основании.

Всё это я записал в блокнот столбиком, как записываю план по процедуре, и внизу приписал: стоимость вопроса — тысяч пятнадцать, срок — до четырнадцатого октября.

Я подходил к этому как к расходу.

Начал я с того, что поехал в Тарногу и взял выписки на пять домов, которые содержатся и не используются.

Вот что получилось.

Дом Степановых. Собственник — Степанова Нина Аркадьевна, 1951 года рождения. Умерла в 2031-м. Наследство не оформлено.

Дом Кузнецовых. Собственник умер в 2019-м. Наследство не оформлено.

Дом Поповых. То же, 2027 год.

Дом Елькиных — не тот, где жил Пётр Савватеевич, а второй, через дорогу. Собственник умер в 2009-м.

Седьмой от края, с зелёными наличниками. Собственник — Сорокин Борис Павлович, договор купли-продажи от 17 мая 2039 года, цена двести тысяч рублей.

А дома, в котором живу я, в выписках не было вовсе.

Я заказал отдельно.

Мартынихин дом — по документам деревня Верхняя Лохта, дом 3 — на кадастровом учёте не стоял.

Такое бывает: старые дома, построенные до тридцатых, иногда вообще не попадали ни в какие реестры, а потом хозяева умирали, и ставить на учёт стало некому.

С точки зрения права этого дома не существует.

Я стоял с выпиской на крыльце администрации и думал ровно одно: меня поселили в дом, которого нет, и никто не берёт с меня денег.

В тот же день я узнал ещё кое-что, и это оказалось важнее.

Я попросил специалиста выгрузить мне историю по Мартынихину дому — кто был зарегистрирован по адресу Верхняя Лохта, 3, за всё время.

Она посмотрела.

— По этому адресу никто не зарегистрирован.

— А был?

— Никогда, — сказала она. — С девяносто первого года, с начала базы, ни одного человека.

Двадцать третьего сентября я пошёл к Тороповой с готовым предложением.

Предложение было хорошее, я его продумал, и оно решало сразу две задачи.

Задача первая: у завода сорок один кредитор по паям, из них тридцать с лишним — жители деревни. Эти требования почти ничего не стоят: имущества на всех не хватит, денег они не получат. Если они откажутся от требований, процедура пойдёт быстрее и чище.

Задача вторая: мне надо было чем-то заплатить за вход.

Я собирался предложить деревне выкупить паи за свои деньги. Не за счёт массы — из кармана, по символической цене, скажем по пять тысяч за пай. Сто пятьдесят тысяч на всех.

Для меня это был разумный расход. Для них — живые деньги в деревне, где автолавка приезжает дважды в неделю.

Я изложил это Зинаиде Фёдоровне за тем же столом, с тем же чаем, по пунктам, как привык.

Она выслушала, не перебив ни разу.

Потом сказала:

— Нет.

— Зинаида Фёдоровна, подождите. Я понимаю, как это звучит. Но фактически эти паи — ноль. Их никогда не выплатят. Я предлагаю превратить ноль в деньги.

— Я поняла.

— Тогда почему нет?

Она отодвинула чашку.

— Потому что внесённое назад не берут, — сказала она.

Вот тут я совершил ошибку, за которую потом платил, и совершил я её из уверенности, что понимаю разговор.

— Это не то же самое, — сказал я. — Паи — это не сыпь. Пай — это имущественный взнос в кооператив, который ликвидирован в двенадцатом году. Это обычное гражданское право.

— Так ведь внесённое, — сказала Зинаида Фёдоровна.

— Внесённое в юридическое лицо, которого больше нет.

— А вносил кто?

— Люди.

— Ну.

Я попробовал зайти иначе — так, как захожу обычно, когда вижу, что собеседник не слышит экономику.

— Хорошо. Давайте разделим. Про паи я поговорю с каждым отдельно, это их личное дело. А сейчас я о другом. Скажите мне норму сыпи. Я хочу внести за двор, в котором живу.

Старуха подняла на меня глаза.

— Ты уже внёс, — сказала она.

— Нет. Я как раз хочу внести.

— Ты сегодня внёс, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Вот сейчас, за столом.

Я не понял, и она объяснила, и объяснение заняло одну фразу.

— Ты сто пятьдесят тысяч положил на стол, — сказала она. — Не мне. Миру. При мне.

— Я их не клал. Я предложил.

— Так предложил-то при мне.

Она встала и пошла к печи.

— Назад не возьмут, Антон Леонидович, — сказала она оттуда. — Ты уж не серчай. Я тебя упредить хотела, да ты говорил складно, я тебя и не перебивала.

Я вышел от неё в начале седьмого и шёл домой по улице и ругался вслух.

Это надо записать честно, потому что иначе получится, что я держался достойнее, чем держался.

Я ругался на старуху, которая, по моему тогдашнему мнению, сделала из моего делового предложения какой-то обряд.

Я ругался на себя за то, что полез в разговор, не выяснив правил.

И я совершенно не понимал, что именно только что произошло, потому что думал, что ничего не произошло: я предложил, мне отказали.

Деньги остались у меня на счету. Ни один пай не перешёл.

Вечером я сел и попробовал разложить это так, как раскладываю обычно.

Получилось следующее.

В их системе действие — это не передача имущества. Действие — это заявление при свидетеле.

Я заявил при держателе книги, что кладу на мир сто пятьдесят тысяч.

Обратного хода нет.

Я перечитал и приписал:

Это не договор. Это как в суде: сказанное в заседании сказано, и отказаться нельзя, можно только объясняться.

И вот с этой записью я впервые почувствовал, что начинаю их понимать, — и это было хуже всего, потому что понимание пришло с той стороны, с которой я его не ждал.

Я не чувствовал себя обманутым.

Я чувствовал себя человеком, который выступил в процессе, не прочитав дело.

Двадцать четвёртого сентября я пошёл смотреть дом Сорокина.

Седьмой от края, зелёные наличники, висячий замок на воротах.

Замок висел незапертый, продет в проушину и всё.

Я вошёл.

Внутри было то, что я и ожидал увидеть: дом, купленный в мае и брошенный в июле.

Матрас на кровати, чайник, две тарелки. Куртка на гвозде. Коробка с документами на столе — та самая, которой мне не хватало в деле.

Я сел и разобрал её за два часа.

Там был акт инвентаризации, подписанный, но не сданный. Отчёт оценщика. Проект протокола собрания кредиторов, назначенного на двадцатое июля.

И тетрадь.

Обычная общая тетрадь, девяносто шесть листов, исписанная наполовину аккуратным почерком человека, привыкшего вести записи.

Первые тридцать страниц — рабочие: расчёты, звонки, фамилии, суммы.

А с тридцать первой начиналось другое.

Привожу выборочно, с сохранением его сокращений.

четвёртого апреля. Не посадили за стол (Пасха, у Кузнецовых). Причина не названа. Пешков говорит — «не внёс».

одиннадцатого апреля. Выяснил: есть общинная структура, параллельная муниципальной. Единица — двор. Реестр ведёт Торопова З. Ф.

восемнадцатого апреля. Торопова отказала в ознакомлении с книгой.

второго мая. В деревне 19 дворов. В книге за 2038 — 20 строк. Двадцатая — Мартынихин двор, без фамилии.

шестого мая. Пешков: двадцатый двор есть всегда. Называет «доля ушедших». Объяснить не может или не хочет.

семнадцатого мая. Купил дом (Поповых, 7-й от края, 200 тысяч рублей). Решил: вписаться через собственный двор, не через двадцатый.

девятнадцатого мая. Пешков говорит — поздно, вписывают на Покров.

второго июня. Самочувствие. Третью неделю считаю людей. Считаю на улице, в магазине, на собрании. Ловлю себя, что пересчитываю дважды.

восемнадцатого июня. Всегда на одного больше.

Дальше шли три пустые страницы.

А на последней исписанной, внизу, другим нажимом, было написано одно предложение.

Я не хочу быть двадцатым.

Глава 7. Что подано

Тетрадь Сорокина я забрал.

Юридически я имел на это право: он был управляющим по тому же делу, и его рабочие записи относятся к процедуре. Практически я забрал её потому, что не смог оставить.

Я читал её три вечера подряд и перечитал четыре раза.

И на третий вечер понял, что читаю не свидетельство, а инструкцию: он шёл тем же путём, что и я, только на пять месяцев раньше, и каждая его запись оказывалась у меня через неделю.

Это было похоже на расшифровку чёрного ящика.

Двадцать пятого сентября я сел и составил сводную таблицу — его даты против моих.

Не посадили за стол: у него четвёртого апреля, у меня девятнадцатого сентября.

Понял про двор как единицу: одиннадцатого апреля и двадцатого сентября.

Узнал про двадцатый двор: второго мая и двадцать третьего сентября.

Купил дом — семнадцатого мая. У меня этой строки нет.

«Всегда на одного больше» — восемнадцатого июня. У меня нет.

Умер — двенадцатого июля.

Разрыв между нами — примерно четыре с половиной месяца, и он сокращался.

Это я отметил сухо, как отмечают динамику, и только потом сообразил, что́ отметил.

Про кружку.

За две недели у меня сложился распорядок, и я его опишу, потому что распорядок — главное свидетельство того, насколько быстро человек привыкает.

Вечером на столе появлялась кружка. Полная.

Я её не трогал.

Утром она стояла там же, полная. Я уходил на завод.

Вечером возвращался — кружка стояла на том же месте, но пиво в ней было свежее. Я отличал по пене: вечером был тонкий воротничок, к утру опадал.

Значит, её меняли днём, пока меня не было.

Я проверил это дважды: двадцать шестого отметил уровень карандашом по стенке снаружи, двадцать седьмого вернулся — уровень был выше метки на два миллиметра.

Кружку меняли. Дом не запирался. В деревне восемнадцать дворов.

Это было объяснимо полностью, и я это объяснил.

Двадцать восьмого сентября объяснение кончилось.

Я вернулся с завода в седьмом часу, зажёг свет и увидел на столе две кружки.

Одинаковые, глиняные, толстый край. Стояли рядом, в двадцати сантиметрах друг от друга, у торца стола.

Обе полные.

Я сосчитал кружки на полке.

Четыре.

Их было пять, я считал десятого числа: четыре своих плюс та.

Теперь на полке стояло четыре, а на столе две, и всего получалось шесть.

Я вынул всю посуду из шкафа и пересчитал тарелки, ложки, вилки и кружки, и записал, и привожу эту запись как есть, потому что она единственная в своём роде.

Тарелки глубокие — 6. Мелкие — 6. Ложки — 7. Вилки — 6. Ножи — 2. Кружки — 6.

Ложек было семь.

В доме, где я жил один, где посуда была расставлена комплектом по шесть, ложек было семь.

Я взял седьмую ложку и рассмотрел её.

Она отличалась. Тот же мельхиор, тот же рисунок на черенке, но износ другой: край стёрт сильнее, и на обороте черенка было клеймо, которого не было на остальных.

Я положил её в карман куртки и носил там до ноября.

Это не было суеверием. Я просто хотел иметь при себе предмет, который не сходится, — потому что когда не сходится что-то одно, это ошибка, а когда одно и то же не сходится в пятый раз, это система.

Теперь про две кружки.

Я простоял над ними минут десять и рассуждал вслух, потому что в пустом доме начинаешь рассуждать вслух примерно на третью неделю.

Первая кружка стояла тут с десятого сентября. Это была не моя кружка. Я её однажды выпил и, судя по всему, этим что-то подтвердил.

Вторая появилась двадцать восьмого.

Если первая — чья-то доля, то вторая появилась потому, что в доме стало на одного больше.

Или потому, что меня начали считать.

Я сел и записал обе версии в столбик, и вторая была хуже, и поэтому я довольно долго доказывал себе первую.

Тридцатого сентября ко мне зашёл Пешков — первый раз за всё время зашёл в дом.

Он встал на пороге избы, посмотрел на стол, где стояли две кружки, и сказал:

— О.

— Что — о?

— Да ничего, — сказал Пешков. — Хорошо.

— Что хорошего?

Он снял шапку, помял её и сел на лавку у двери, не проходя дальше.

— Значит, вас посчитали, — сказал он.

Разговор занял минут двадцать, и я передаю его почти дословно, потому что в нём впервые прозвучало правило целиком.

— Игорь Валентинович. Объясните мне про кружку.

— Дак а что объяснять. Что подано — допивают.

— Это я слышал. Я спрашиваю, кто подаёт.

Пешков пожал плечами.

— Двор.

— Двор — это строение. Строение не наливает пиво.

— Двор — это доля, — сказал Пешков терпеливо, как говорят с человеком, который третий раз спрашивает одно и то же. — У доли положено довольствие. Положено — значит ставят.

— Кто ставит физически?

— Ну кто. Бабы ставят.

— Какие бабы?

— Чьи дворы рядом, — сказал Пешков. — Тороповы, Коробовы. По очереди.

Я выдохнул.

— То есть ко мне в дом каждый день заходит соседка и ставит кружку пива.

— Ну да.

— Зачем?!

— Так двор-то внесён, — сказал Пешков. — За тридцать восьмой год. Пока год не вышел, двору положено.

— А когда выйдет?

— Четырнадцатого октября.

Я посчитал на пальцах, как школьник.

— Игорь Валентинович. Если двор внесён за тридцать восьмой и довольствие идёт до четырнадцатого октября — почему меня не посадили за стол на поминках девятнадцатого сентября? Двор же ещё в доле.

Пешков посмотрел на меня с уважением.

— Правильно спрашиваете, — сказал он.

— И?

— Двор в доле, — сказал он. — А вы к двору отношения не имеете.

— Я в нём живу.

— Дак мало ли. Вы приезжий, вас поселили. — Он надел шапку. — Доля у двора, Антон Леонидович. Не у жильца. Двору несут, двор ест.

— А кто ест, если в доме никого?

— Так оно и ест, — сказал Пешков.

Он ушёл, а я остался стоять посреди избы с этой фразой.

Потом сделал то, что делаю, когда не понимаю: сел и записал то, что знаю достоверно, без толкований.

1. Двор Мартынихин внесён за 2038 года без фамилии.

2. Довольствие двору ставится ежедневно соседями, по очереди.

3. Довольствие ставилось и тогда, когда дом стоял пустой — три года.

4. С 28.09 ставится в двойном размере.

Я перечитал четвёртый пункт.

Если довольствие положено двору, а не жильцу, и двор один, то почему кружек стало две?

Ответ я получил на следующий день, первого октября, и получил случайно.

Я поехал в Тарногу на почту и по дороге подвёз женщину из нашей деревни — Коробову Валентину Ильиничну, сорок восемь лет, шестой двор, ехала к дочери.

Разговорились. Про погоду, про дорогу, про то, что автолавка стала ходить хуже.

И на двадцатом километре она сказала:

— А вы не серчайте, что я к вам хожу. Я тихонько, я не трогаю ничего.

— Я не серчаю. Спасибо.

— Я ведь и Борису Павловичу носила, — сказала Коробова. — С мая и носила.

Я держал руль и смотрел на дорогу.

— Валентина Ильинична. Борис Павлович жил в седьмом доме. С зелёными наличниками.

— Жил в седьмом, — согласилась она.

— А вы носили в третий?

— В третий.

— Почему?

Коробова помолчала.

— Дак двор-то третий, — сказала она. — Седьмой не внесён, он Поповский, там с девятого года никто не вносил. А Борис Павлович в третий был записан.

Я ехал ещё километров десять и молчал, и она молчала тоже.

Потом я спросил:

— Валентина Ильинична. А сколько кружек вы мне ставите?

— Одну.

— Одну?

— Одну, — сказала она. — Как положено. С четверга ставлю одну.

Я посмотрел на неё.

Она смотрела в окно и была совершенно спокойна, и было видно, что она не врёт и даже не понимает, о чём её спрашивают.

— А вторая откуда?

Коробова повернулась ко мне.

— Дак а вторая не моя, — сказала она. — Вторую вы сами себе ставите, Антон Леонидович. Я видела.

Глава 8. Собрание кредиторов

Первое собрание кредиторов ОАО «Маслозавод Кокшеньгский» я провёл второго октября в Тарногском Городке, в зале районной администрации, начало в одиннадцать.

Это была первая за три недели вещь, которую я делал на своём языке, и я к ней готовился как к празднику.

Повестка стандартная: отчёт управляющего, выбор комитета, утверждение порядка продажи. Реестр я сформировал двадцать девятого сентября и направил в суд.

Привожу его в сокращении, потому что дальше вся книга стоит на нём.

РЕЕСТР ТРЕБОВАНИЙ КРЕДИТОРОВ

ОАО «Маслозавод Кокшеньгский», дело номер А13-4412/2039

по состоянию на двадцать девятого сентября 2039 года

Первая очередь, вред жизни и здоровью: требований нет.

Вторая очередь, выходные пособия и оплата труда: девятнадцать требований, всего два миллиона восемьсот сорок семь тысяч триста шестнадцать рублей сорок две копейки.

Третья очередь, прочие: двадцать четыре требования, всего шестьдесят один миллион двести четыре тысячи восемьсот восемьдесят рублей семнадцать копеек.

В том числе:

Сбербанк — сорок один миллион триста две тысячи сто восемнадцать рублей.

Налоговая — девять миллионов восемьсот сорок четыре тысячи семьсот двенадцать рублей пятьдесят пять копеек.

Вологдаэнергосбыт — два миллиона сто семнадцать тысяч триста девяносто рублей шестьдесят две копейки.

Прочие юридические лица, четыре штуки, — один миллион девятьсот восемнадцать тысяч четыреста сорок рублей.

Физические лица, паевые требования, сорок одно — шесть миллионов двадцать две тысячи двести девятнадцать рублей.

С паями была отдельная история, и я на неё потратил неделю.

Сорок один пай достался заводу по наследству от колхоза: при реорганизации в двенадцатом году паи не выплатили, а обязательство перешло.

Из сорока одного двадцать девять принадлежали живым жителям Верхней Лохты. Одиннадцать — умершим, то есть фактически наследникам, которые наследство не оформили.

А один я не смог идентифицировать.

Строка выглядела так.

41. Торопов — 146878 — основание: реестр пайщиков СПК «Кокшеньгский» от пятнадцатого марта 2012 года, страница 4, пункт 41.

Ни имени, ни отчества, ни даты рождения, ни ИНН, ни адреса.

Одна фамилия.

Я запросил реестр пайщиков в архиве района, получил скан, посмотрел сорок первый пункт.

Там было то же самое.

41. Торопов.

Почерк тот же, что в остальных сорока строках, чернила те же, нажим тот же. Строка не вписана позже и не затёрта. Её заполнили вместе со всеми, в две тысячи двенадцатом году, и заполнили наполовину.

Я поехал в архив лично, третьего октября, и просидел там пять часов.

Нашёл первичные документы кооператива: списки членов за девяносто второй, девяносто восьмой, две тысячи четвёртый и две тысячи двенадцатый годы.

Во всех четырёх списках был пункт сорок один.

Во всех четырёх — только фамилия.

В списке девяносто второго года — Торопов.

В списке девяносто восьмого — Торопов.

В списке две тысячи четвёртого — Торопов.

Тридцать лет сорок первым пунктом идёт фамилия без человека, и ни один бухгалтер, ни одна проверка, ни один аудитор за тридцать лет этого не исправил.

А главным бухгалтером кооператива с семьдесят девятого года была Торопова Зинаида Фёдоровна.

Теперь про собрание.

Из сорока трёх кредиторов явились представители банка, налоговой и энергосбыта — по доверенности, трое, все из Вологды, все знакомые мне по другим делам.

И приехали девятнадцать человек из Верхней Лохты.

Девятнадцать — это все, у кого требования по зарплате. Они приехали на двух машинах и на автобусе, оделись как на собрание, расселись в зале и сидели молча.

Представитель банка, увидев их, наклонился ко мне и сказал:

— Антон Леонидович, вы что, им денег пообещали?

— Нет.

— А чего они приехали? У них там три процента удовлетворения, в лучшем случае.

Я не ответил, потому что не знал ответа.

Собрание шло час десять и прошло штатно.

Отчёт приняли. Комитет кредиторов решили не создавать. Порядок продажи утвердили — банк проголосовал за, остальные были не против.

Вопросов из зала было два, и оба задали вологодские.

Деревенские не сказали ничего.

Они сидели девятнадцать человек и слушали, как я читаю реестр требований вслух, строку за строкой, фамилию за фамилией, сумму за суммой, — потому что протокол требует оглашения, и я оглашал.

Я дошёл до третьей очереди, до паёв.

Сорок одна фамилия.

Я читал их подряд: Елькин, Коробов, Коробова, Кузнецов, Мартынов, Пешков, Попова, Торопов, Торопова — и на каждой фамилии в зале кто-то едва заметно кивал.

Не отвечал, не поднимал руки. Кивал.

Это длилось минут пять, и я сначала не понимал, что меня в этом тревожит, а потом понял.

Они не кивали на своё имя.

Они кивали на каждое.

Когда я дочитал до сорок первого пункта, я сделал то, чего делать не собирался.

Я прочитал его вслух как есть.

— Сорок первое требование. Торопов. Сто сорок шесть тысяч восемьсот семьдесят восемь рублей.

И остановился.

— У кого-нибудь есть сведения об этом кредиторе? Имя, отчество, адрес? Иначе я буду вынужден исключить требование из реестра как неидентифицируемое.

В зале стало тихо.

Потом встала Зинаида Фёдоровна — она сидела в третьем ряду, с краю, в том же тёмном платке.

— Не надо исключать, — сказала она.

— Зинаида Фёдоровна, я не могу оставить в реестре кредитора без идентификации. Это нарушение.

— Не надо, — повторила она. — Он внесён.

Я объяснил ей — вежливо, при трёх юристах из Вологды, в протокол, — что реестр требований кредиторов не имеет отношения к их внутренним делам, что идентификация обязательна и что я обязан исключить.

Она выслушала.

— Антон Леонидович, — сказала она. — Ты его не исключишь.

— Почему?

— Потому что он первой очереди, — сказала Зинаида Фёдоровна.

И села.

В протоколе я записал это так:

Кредитор Торопова З. Ф. возражала против исключения требования пункт 41, пояснив, что, по её сведениям, указанное требование относится к первой очереди. Документального подтверждения не представлено. Разъяснено право обратиться в суд.

Это абсолютно корректная формулировка, и я горжусь, что сумел её написать в тот момент ровным почерком.

Первая очередь — это требования о возмещении вреда жизни и здоровью.

Их в деле не было ни одного. Я проверял дважды.

После собрания деревенские ушли, не подходя ко мне.

Я собирал бумаги, когда представитель банка, уже в дверях, обернулся:

— Антон Леонидович. Я тут пятнадцать лет езжу по этим районам. Вы с ними поосторожнее.

— В каком смысле?

Он подумал, как сформулировать, и сформулировал плохо, по-банковски:

— Они не торгуются, — сказал он. — Никогда. Я им три года предлагал мировое по заводу, на любых условиях. Они не отказывались. Они просто не отвечали.

Вечером я вернулся в Верхнюю Лохту в начале девятого.

В избе было натоплено.

На столе стояли две кружки, и обе были полные, и это я уже перестал записывать как событие.

А на лавке у двери лежала стопка.

Восемь тетрадей, перевязанных бечёвкой, — сыпная книга, та самая, которую Зинаида Фёдоровна дала мне посмотреть тринадцатого сентября и забрала через два часа.

Сверху лежал листок в клетку, сложенный вчетверо.

Я развернул.

Её почерк, круглый, бухгалтерский, с нажимом.

Антон Леонидович. Смотри сам, раз тебе надо считать. Только в тридцать девятый год не заглядывай, рано ещё.

Книгу вернёшь на Покров.

З. Торопова.