Читать книгу: «Глухово»

ГЛУХОВО

Хроники За-Заборья

Автор: Nik Savinich

---

Глава 1. Великое меловое похмелье

Жизнь Павла Махоткина зашла в глухой, беспросветный тупик ровно в четверг, в восемь часов пятнадцать минут утра. В черепной коробке пульсировала боль, а во рту обосновалось стойкое ощущение, будто там безжалостно перезимовал отряд бродячих собак.

Махоткин сидел на краю дивана, уставившись в серую, унылую стену. Накануне всё пошло прахом. Он три месяца готовился к мизансцене с Ленкой со стоматологического факультета, но, будучи рабом своей нервной системы, напился ещё до того, как она вошла в кафе. Фиаско вышло эталонным: вилка, танцующая в пустом салате, и бессвязные рассуждения о вселенском тлене, от которых девушка сбежала, не дождавшись десерта.

— Всё, — хрипло выдавил Павел, глядя на пустую бутылку на полу. — Счастья под небесами нет. Жизнь — откровенная неудача. Конец фильма.

На ватных ногах он дополз до кухни. В кухонном шкафчике, за пачкой старой соды, громыхала заветная пластиковая баночка. Его «секретные колёса», которые поставлял сожитель по квартире — тихий, занудный отличник Поппенко, носивший прозвище Папик. Тот выдавал пилюли с аптекарской точностью, неизменно сопровождая ритуал суровым предупреждением:

— Смотри аккуратно, Махоткин. Дозировка тут убойная. Смешаешь с алкоголем — костей потом не соберут.

Павел судорожным движением вытряхнул на ладонь всё содержимое банки. Двадцать таблеток.

— Ну и хрен с ним со всем, — прошептал он. — А вы не знаете — так молчите!

Он закинул горсть в рот.

Смерть, однако, медлила. Вместо неё в голове вспыхнула сигнальная ракета: завтра — Юркин сабантуй. Редкая двенадцатиструнная акустика, элитный крафт и Машка из параллельной группы.

— Твою дивизию... — Пашка подскочил, едва не потеряв сознание от резкого скачка давления. — Это что же получается? Я завтрашний сабантуй века добровольно пропускаю? Из-за какой-то Ленки?! Да пошла она! Я жить хочу!

В этот же момент психосоматика включила сокрушительный ответный удар. Живот скрутило с такой силой, будто туда без наркоза засадили бензопилу. Пашка пулей влетел в санузел.

— Алло! Скорая?! Спасите! — истошно заорал он в трубку, срываясь на сдавленный ультразвук. — Отравился! Колёса сожрал! Подыхаю, сделайте что-нибудь! Жить хочу! Слышите?! Жить хочу!

---

Глава 2. Испанский бык и датское королевство

В приёмном покое токсикологии Павла Махоткина встретили со всем суровым, конвейерным гостеприимством. Орущего студента, продолжавшего вопить: «Я передумал, у меня завтра сабантуй века!», без лишних нежностей жёстко зафиксировали на каталке ремнями.

Дальнейшее Пашка помнил смутными, болезненными обрывками. Длинный резиновый зонд, который дежурный врач загнал в желудок с грацией удава, проглатывающего козу. Литры тёплой, солёной воды, которые заливали и тут же выкачивали обратно — раз за разом, пока извергаемая жидкость не стала прозрачной, как слеза младенца. Его рвало, выворачивало наизнанку, а в перерывах между спазмами он слышал, как медсёстры в коридоре обсуждают сериалы, будто он был не человеком, а бракованной деталью конвейера.

К вечеру его, обессиленного, с синими губами и густым амбре активированного угля, обвешали датчиками, воткнули капельницы в обе руки и оставили в зловеще попискивающем полумраке. Рядом на тумбочке поставили стакан с водой и оставили записку: «Не пить, не есть, не умирать. Сестра».

На утро Павел открыл глаза. Солнечный свет резал зрачки через больничное окно, но вчерашнее похмелье растворилось бесследно. Голова была ясной, желудок — девственно чистым, а во всём теле ощущалась какая-то подозрительная, почти лихорадочная бодрость.

Тихо скрипнула дверь. Вошёл лечащий врач — плотный мужчина в безупречно отглаженном халате и очках в тонкой золотой оправе. В руках — Пашкина карта. Профессор присел на стул, долго и как-то очень странно рассматривал пациента поверх стёкол, а затем тяжело, почти разочарованно вздохнул.

— Ну что, симулянт... Скажи мне, голубчик, тебе не кажется, что что-то глубоко нечисто в Датском королевстве?

— А… что? — просипел Пашка пересохшими губами. — Доктор, я выживу? Сколько мне осталось? Скажите правду!

— Тебе-то? Да ты, парень, здоров как племенной испанский бык, — профессор с сухим стуком хлопнул медицинской картой по колену. — Я за тридцать лет своей токсикологической практики такое чудо вижу впервые. Мы прогнали твои анализы через три разные лаборатории. Твоя кровь чиста, как у новорожденного. Желудочный сок — хоть сейчас в палату мер и весов отправляй. В твоём организме нет ни грамма антидепрессантов. Никакого химического яда. Вообще ни-че-го. Чем ты там, говоришь, так старательно травился?

Пашка захлопал ресницами, окончательно теряя остатки связи с растрескавшейся реальностью.

— Как это нет?.. Я же горсть сожрал... Большие такие, белые таблетки. Мне их сосед по комнате давал, Сашка Поппенко, он на втором курсе фармы учится... Я от них три года спал как убитый, депрессию свою чертову лечил…

Профессор на секунду замер, его брови поползли вверх, а затем породистое лицо медленно расплылось в широкой, циничной ухмылке. Он придвинулся чуть ближе к койке и покачал головой:

— Сосед, говоришь? Поппенко? С фармации? Ну, передай своему сожителю, что у парня великое, блестящее будущее в медицине и криминалистике. Твой товарищ совершил настоящее чудо. Ты три года подряд с аппетитом жрал обыкновенный прессованный мел с добавлением глюкозы и пары капель перечной мяты для запаха. Чистейшее, стопроцентное, эталонное плацебо. И твоя выдуманная «депрессия» проходила исключительно потому, что ты, дурак, свято верил этому оболтусу. А вчера ты чуть не отправился к праотцам исключительно от собственного животного страха. Психосоматика в чистом виде, батенька. Сердце чуть не порвалось от паники. В общем, свободен. Одежду забирай на складе и топай домой, не занимай койку.

Пашка не сразу сообразил, как оказался на улице. Ноги сами несли его к выходу, голова работала на пределе, переваривая услышанное. Мел. Три года. Мел.

— Папик, сука, — прошептал он, выходя из больничных ворот. — Я тебя… я не знаю, что я с тобой сделаю. Но это будет эпично.

В небе над городом кружил ворон. Чёрный, огромный, с умными, не по-птичьи внимательными глазами. Пашка поднял голову, посмотрел на него, и почему-то ему показалось, что ворон усмехается. Или предупреждает.

— И ты туда же, — буркнул Пашка и зашагал к автобусной остановке.

Он сплюнул на асфальт. Слюна была белой. Меловой. И Пашка понял, что самое страшное впереди — ему теперь придётся жить без единого оправдания. И придумать, чем накормить Поппенко в ответ.

---

Глава 3. Революция в бунтующем разуме

Из больничных ворот Павел Махоткин выходил в состоянии тотального когнитивного диссонанса. В его разуме разворачивалось Бородинское сражение, стремительно перерастающее в хаотичную Октябрьскую революцию. Мысли скакали с частотой пулемётной очереди: от первобытной, животной ярости — «убить гадину Поппенко!», до ледяного, отрезвляющего осознания: «А ведь если бы не его мел, я бы вчера на том диване и двинул кони. Окончательно. Из-за глупой обиды».

Вспоминая, как Папик провернул эту грандиозную подпольную спецоперацию, Пашка даже зауважал соседа. Поппенко, едва подселившись в их съёмную квартиру, сразу раскусил, что Махоткин плотно сидит на тяжёлой, разрушающей мозг дряни. Видя, как сосед медленно, но верно катится в могилу, Папик принял решение. Резко отбирать отраву нельзя — Пашка либо в окно выйдет от синдрома отмены, либо рассудком повредится. И Папик начал тайную операцию.

Блистер за блистером он изымал настоящую отраву, смывая её в унитаз. А взамен развернул целое производство. С помощью лезвия, фена и утюга он научился вскрывать и намертво запаивать фабричные упаковки, подбирая меловые пустышки так, чтобы они идеально совпадали по цвету, весу и даже по характерному хрусту при разламывании. Три года ювелирного обмана. Три года спасённой жизни.

Адреналин требовал разрядки. Пашка долетел до дома, взлетел на третий этаж и с ноги, с грохотом распахнул входную дверь, готовый к самому брутальному мужскому разговору в своей жизни.

— Ну держись, Папик, фармацевт хренов! — рявкнул Махоткин, влетая в прихожую.

Но ответом ему была гулкая, мёртвая тишина. В квартире царил идеальный, стерильный и пугающий порядок. Исчезли громоздкие учебники по органической химии, пропали пробирки и спиртовки. Все вещи были аккуратно разложены по местам — будто здесь никогда не жил человек, а только призрак аккуратности.

Павел на ватных ногах прошёл на кухню. На пустом обеденном столе, ровно по центру, стояла та самая злополучная пластиковая баночка из-под «колёс». А прямо под ней белел вырванный из тетради в клеточку листок, исписанный аккуратным, почти чертёжным почерком Поппенко:

«Бро. Уехал к деду в деревню. Надо срочно подтянуть хвосты по анатомии, иначе отчислят к чертовой матери. Мобильник там не ловит вообще, глушь несусветная, буду без связи. Баночку мою не теряй, приеду — выдам новую порцию. Не скучай тут без меня и сильно не пей. Твой Папик».

Пашка так и остался стоять посреди безмолвной кухни, переводя ошалелый взгляд с пустой баночки на записку. Кулак был намертво сжат, адреналин бурлил в жилах, требуя выхода, но бить в этой опустевшей квартире было абсолютно некого.

Городская тишина, тяжёлая и пыльная, медленно заполняла углы, словно давая понять: Пашка опоздал. История его нелепого спасения закончилась здесь, на этой кухне. А настоящая драма уже разворачивалась совсем в другом месте.

Павел подошёл к окну и глянул в сторону окраины. Там, где город упирался в пустоту, где асфальт переходил в грунтовку, а грунтовка — в ничто, виднелась неясная, ржавая линия того самого забора. Ему показалось, что ворон, по-прежнему круживший над крышей, издал короткий, гортанный звук — странно похожий то ли на смешок, то ли на утверждение.

Махоткин понял: Папик не просто уехал. Он растворился в пространстве. Скрылся там, куда не добивала даже сломанная логика этого мира. Оставив Пашку одного перед лицом чего-то, что требовало от него не мести, а ответов.

Он взял баночку, повертел её в руках. Внутри что-то глухо стукнуло. Мел.

Но теперь, когда он знал правду, мел перестал быть просто безвредным веществом. Он стал символом. Символом того, что Пашка больше не знает, где кончается правда и начинается За-Заборье. И что, возможно, ему придётся туда отправиться, чтобы найти Папика — и заодно себя.

За окном смеркалось. Ворон каркнул ещё раз, настойчивее, и улетел в сторону ржавой линии горизонта.

---

Глава 4. Глухово. Встреча с прошлым

За триста километров от душного мегаполиса пыльный, дребезжащий всеми деталями ПАЗик, натужно подпрыгивая на колдобинах, со свистом выплюнул Владлена Поппенко на заброшенном повороте. Покосившийся железный указатель гласил: «Глухово».

Деревня молчала. Половина изб глядела на мир серыми, заколоченными горбылём окнами, и лишь кое-где над крышами струился едва заметный прозрачный дымок — признак того, что жизнь здесь ещё не окончательно истлела.

Дедовский дом стоял в самом конце улицы, у кромки старого ольхового леса. Папик остановился у покосившейся калитки. Пять лет здесь не было ни души. Навесной замок на дверях сеней покрылся рыжей ржавчиной и не хотел поддаваться. Владлен долго возился, чертыхаясь и грея ключ дыханием, пока механизм наконец не сдался, ответив глухим щелчком.

Дверь распахнулась с протяжным, тоскливым вздохом. В лицо ударил густой, законсервированный запах времени: сухая полынь, мышиная заброшенность, старая олифа и застоявшийся холод нетопленой печи. Папик прошёл в горницу, аккуратно опустил тяжёлый рюкзак на пол. В наступившей тишине этот стук показался оглушительным.

На комоде, под слоем серой пыли, лежали старые фотографии в простых рамках. Владлен подошёл ближе, провёл ладонью по стеклу. Со снимков смотрело то, чего уже не вернуть. Родители — молодые, смеющиеся на залитом солнцем пляже. Дед, Алексей Поппенко, в неизменной засаленной фуфайке, с хитрым прищуром и самокруткой в зубах.

Горло перехватило тугой, горячей спазмой. Папик шмыгнул носом, отвернулся к окну и несколько минут просто стоял, сжимая зубы. Нахлынуло так, что на секунду захотелось бросить всё и уехать обратно в душный, но такой понятный город.

— Так, отставить сопли, — вслух скомандовал себе Владлен. Собственный голос прозвучал под низким бревенчатым потолком неожиданно резко. — Работы непочатый край.

Он решительно скинул куртку, закатал рукава. Первым делом нужно было вернуть дому жилой вид. Папик принялся орудовать тряпкой и веником, выметая паутину. Распахнул настежь тяжёлые створки окон, впуская внутрь густой аромат цветущей черёмухи. Затем пришёл черёд дров. На заднем дворе, из-под трухлявого брезента, обнаружились крепкие берёзовые чурбаки. Владлен отыскал в сенях тяжёлый, отлично сбалансированный дедовский колун. Работа закипела. Звонкий, сочный треск раскалываемого дерева далеко разносился по затихшей деревне. С каждым ударом из головы окончательно выветривались остатки затянувшегося городского морока.

Закончив с дровами, Папик вышел за калитку — нужно было дойти до местного сельпо. Но стоило ему сделать десяток шагов по пыльной дороге, как из-за соседского забора послышался тяжёлый, шаркающий шаг.

— Батюшки светы... Лёшкин внучок, что ль? Никак Владленка пожаловал?

Папик обернулся. У забора, опершись на старые грабли, стоял старик Михалыч — давний дедовский друг и главный собутыльник былых времён. Время деда не пощадило, лицо изрезано морщинами, фуфайка засалена до блеска, но взгляд его, мутноватый, с хитринкой, остался прежним.

— Здорово, Михалыч! — Папик подошёл и крепко пожал сухую, мозолистую, как древесная кора, руку старика. — Я самый. Приехал вот, к сессии поготовиться в тишине.

— К сессии — это знатно, это дело, — закивал дед, шумно шмыгая носом. — Лёшка-то, покойник, как тобой гордился, всё уши мне прожужжал: «Внук у меня, Михалыч, дохтуром будет, фармацевтом! Из мела золото делать научится!»

Владлен замер. Словно ледяная игла вошла между лопаток. Мороз прошёл по коже, заставив волоски на руках встать дыбом.

— О чём ты, Михалыч? Какое золото? Откуда ты знаешь про мел?

Михалыч почесал небритую щеку, глядя куда-то поверх деревьев, в сторону того самого ржавого забора, который смутно угадывался сразу за лесом. Там, в глубине, воздух странно дрожал, будто над горячим асфальтом в летний полдень, хотя вокруг было прохладно и сыро.

— А то и золото. У вас, Поппенко, кровь такая — вы всё видите не так, как люди. Дед твой, Лёха, в молодости в За-Заборье хаживал. Когда мир трещал по швам и надо было понять, где правда, а где — мел. И тебя, вижу, туда тянет. Ты когда мел в таблетки фасовал, думал, он просто из школьной доски? А он из того самого места, где земля пахнет полынью, а вода лечит не тело, а память.

Папик остолбенел. Челюсть отвисла, слова застряли в горле.

— Откуда ты знаешь про таблетки? — выдавил он наконец.

— Ветер принёс, — старик хохотнул, но глаза остались серьёзными, почти чугунными. — Ветер из-за Забора. Он тут всё знает. И про твоего дружка Махоткина слышал. Пашка твой в городе сейчас совсем берега попутал. Наглотался твоего мела, а тот, брат, не простой, а с памятью. Теперь бегает, кричит, не понимает, жив он или уже перешёл. Ему бы сюда, в Глухово. Здесь воздух правильный. Здесь если сожрал чего лишнего — так хоть знаешь, что именно, а не этот ваш городской аптечный цирк.

Он развернулся, опираясь на грабли, и заковылял к своему крыльцу, не оглядываясь. На прощание бросил:

— Ты иди, Владленка, в сельпо. А вечером — ко мне. Мы с тобой поговорим не про анатомию. Мы поговорим про то, как тебе найти ключ к этому мелу. И про то, почему твой дед, царствие ему небесное, всегда держал в погребе бутыль с водой из-под старого колодца.

Владлен стоял посреди дороги, глядя вслед старику. Вечер опускался на деревню тяжёлым, густым покрывалом. Тени удлинялись, сливались, и в сгущающейся темноте границы между избами, лесом и тем, что за лесом, начинали стираться. Где-то в глубине ольхового леса послышался странный, низкий гул — будто огромный невидимый контрабас взял одну длинную, бесконечную ноту, от которой завибрировали рёбра.

Папик посмотрел на свои руки. Меловая пыль от дров въелась в поры кожи, смешалась с потом, засохла белёсыми разводами. Он потер пальцы, чувствуя, как реальность вокруг начинает дрожать, словно марево над горячим асфальтом, а сам воздух становится плотным, почти осязаемым.