Читать книгу: «Чур меня»
Этнограф Андрей Морозов приехал в деревню Чуровка в самый разгар августовской жары. По архивным данным, здесь до сих пор сохранялись древние обряды – последний оплот живого язычества в Ярославской области. Местные жители неохотно шли на контакт, но старуха Агафья согласилась поговорить за бутылку водки.
– Чур у нас свой, – шептала она, оглядываясь. – На меже стоит, поле бережёт. Только ты к нему не ходи, городской. Он чужаков не любит.
На следующий день Андрей отправился на окраину деревни. Среди высокой травы действительно торчал почерневший от времени деревянный столб с грубо вырезанным лицом. Вокруг него земля была вытоптана, а у подножия лежали куски хлеба и мелкие монеты.
Ночью исследователь проснулся от странного скрежета. За окном избы, где его приютили, кто-то ходил по двору. Тяжёлые шаги то приближались, то удалялись. А потом послышался голос – древний, словно идущий из-под земли:
– Прощур, береги меня… Чур меня… Чур…
Утром Андрей нашёл во дворе странные следы – не человеческие, но и не звериные. Словно кто-то волочил по земле корявые деревянные ноги.
– Упыря потревожил, – мрачно сказала Агафья, увидев записи этнографа. – Написал про чура нашего. А он не любит, когда его срамят на бумаге. Теперь он за тобой пойдёт.
Он где-то читал, что души умерших неестественной смертью становились навиями. Андрей вспомнил местную легенду: сто лет назад здесь заблудился и умер какой-то учёный из города. Его так и не нашли.
Следующей ночью скрежет раздался прямо под окном. Андрей выглянул – и увидел деревянную фигуру чура, которая двигалась по двору, оставляя глубокие борозды в земле. Резные глаза светились в темноте мёртвым светом.
– Через чур… – донёсся хриплый шёпот. – Через чур перешёл…
Утром этнограф собрал вещи и уехал, так и не закончив исследование. А в деревне Чуровка до сих пор рассказывают, как чужак хотел описать их чура в книжке, да только упырь лесной за него взялся.
Говорят, иногда по ночам в лесу слышен скрежет – это два мертвеца, учёный вековой давности и недавний гость, ходят между деревьев и ищут дорогу домой. Но чур не пускает их через межу. Так и бродят они во тьме, повторяя заклинание, которое уже не поможет:
– Прощур, береги меня… Чур меня… Чур…
Прошло три года. Андрей Морозов так и не опубликовал свои записи о деревне Чуровка – каждый раз, садясь за компьютер, он чувствовал непреодолимую тревогу. Ночами ему снились деревянные глаза и скрежет по земле. Коллеги шутили, что этнограф стал суеверным как деревенская баба.
А потом пришло письмо. Обычный белый конверт без обратного адреса, внутри – записка корявым почерком:
«Учёный человек, чур наш не забыл тебя. Приезжай довершить дело, а то всю деревню проклятье накрыло. Детей болезнь берёт, скотина дохнет. Агафья говорит – ты один упыря того усмирить можешь. Знаешь ведь всё про их обычаи древние».
Подписи не было.
Андрей хотел выбросить письмо, но не смог. На следующий день пришло второе – фотография деревянного столба, но теперь на нём виднелись красные пятна. А через неделю – третье, где была только одна строчка:
«Семеро детей уже забрал. Приезжай».
В Чуровку он приехал в октябре, когда листья уже пожухли и воздух пах смертью. Деревня встретила его тишиной – на улицах никого, во дворах не лаяли собаки. Только ветер гнал по дороге жёлтые листья.
Дом Агафьи был заколочен крест-накрест. Соседка, худая женщина в чёрном платке, рассказала шёпотом:
– Агафья-то месяц как в земле лежит. Последней умерла из стариков. А до неё семеро детишек забрал он, упырь проклятый. По ночам их голоса слышно – плачут где-то в лесу.
– Что с детьми случилось?
– Заблудились, говорят. Пошли за грибами и не вернулись. А я знаю – это чур наш их к себе забрал. За то, что ты тогда его потревожил, всё записывал да срамил.
Женщина посмотрела на Андрея с ненавистью:
– Вот и верни теперь наших детей. Умеешь ведь с мёртвыми говорить, раз такой учёный.
К вечеру Андрей добрался до старого погоста на окраине деревни. Чур стоял на прежнем месте, но изменился – деревянное лицо почернело ещё больше, а на месте глаз зияли дыры, из которых сочилась тёмная жидкость. У подножия валялись детские игрушки и клочья одежды.
Агафья ему говорила, что упырей можно обезвредить, выкопав их из могил и пронзив кольями. Но где могила неизвестного учёного столетней давности? И главное – кто теперь упырь: тот давний мертвец или сам чур, напитавшийся кровью детей?
Андрей развёл костёр рядом со столбом и начал читать заговор, который записал когда-то со слов Агафьи:
– От земли до неба, от заката до рассвета, семьдесят семь ветров полуденных и полуночных, отступитесь! Чур, прощур, береги живых, отпусти мёртвых!
Деревянный столб затрещал, и из него потекла чёрная смола. А из леса донеслись детские голоса – тонкие, жалобные:
– Дядя учёный, помоги нам… Мы домой хотим… Холодно нам тут…
Андрей схватил топор, который захватил из заброшенного сарая, и со всей силы ударил по основанию чура. Древесина была мягкой, трухлявой, но топор словно отскакивал от невидимой преграды.
– Ты не так делаешь, городской, – раздался знакомый голос.
Андрей обернулся. Из-за деревьев вышла Агафья – та самая старуха, которая месяц назад должна была лежать в земле. Только теперь её лицо было серым, а глаза – пустыми провалами.
– Чур не столб, а место. Не дерево рубить надо, а землю разрывать. Там, под корнями, первый упырь лежит – тот самый учёный, что сто лет назад заблудился. Он и детей наших к себе забрал, в своё царство подземное.
