Читать книгу: «Абиссинец 1889. Том 1»

Глава 1. Новая Москва

Французы уже пристрелялись по нам. Первый снаряд лег с недолетом, взметнув у стены форта каменную крошку с песком. Второй шарахнул точнее, справа от моей позиции. Пыль и песок накрыли с головой, даже на зубах захрустело. Я отпрянул от амбразуры, выругался и снова посмотрел на море.

На рейде, чуть покачиваясь в сизом дыму, стояли их корабли: крейсер «Primauguet», канонерка «Meteore» и авизо «Pingouin». Спокойно, деловито, будто сейчас они не нашу крепость ровняли с землей, а отрабатывали учебные стрельбы. От их невозмутимости и безнаказанности злость брала больше, чем от прилета снарядов.

«Все-таки решились, лягушатники»

Додумать я не успел.

Что-то тяжело ударило буквально над самой головой. Стена выдержала, а вот верхний край кладки — нет. Со скрежетом и каменным треском сверху полетел здоровенный обломок. Я только и успел вскинуть руки, как тот рухнул на меня.

Свет мигом погас.

Не знаю, сколько длилась эта темнота. Может быть миг, может, целую вечность. А потом меня будто вывернули наизнанку и зашвырнули в другое тело и другое место.

Сначала почувствовал нестерпимую жару, пыль и громкий рычащий гул.

Я уже не сидел в башне старого египетского форта, а трясся в какой-то железной повозке, несшейся по горной дороге между серых скал. Руки держали не берданку, а странное незнакомое оружие черного цвета. В ухе трещал чужой голос:

— АД, как слышишь? Глянь верхотуру на одиннадцать. Не нравится мне там

Я не управлял телом. Не мог даже пальцем шевельнуть. Но видел все его глазами и отчего-то понимал, что вокруг происходит, словно читал его мысли.

Дорога петляла, поднимаясь вверх. Впереди тянулась колонна машин. Воздух дрожал от жары. Вглядевшись в склон, я заметил силуэт в пыли, потом мелькнул еще один. У того, чьими глазами я сейчас смотрел, не было паники, лишь холодный, привычный расчет: высота - 60, сектор - 11, дистанция - 800.

— Колонне стоп — начал он говорить в рацию.

И тут впереди полыхнуло.

Переднюю машину подбросило на мине. Огненный столб ударил в небо. Со склонов по колонне открыли автоматический огонь. Женщины в старом автобусе закричали. Кто-то заорал, в наушнике, надрываясь:

— Засада! Контакт!

И вместе с этими криками, что-то вновь ударило меня. Увидел лишь белую вспышку, рассекающую тьму, «РПГ» мелькнуло в голове, и я открыл глаза, теперь уже это были мои глаза.

***

— Андрей! Андрей, зенки разувай!

Первая пощечина прилетела по щеке. От второй я уже распахнул глаза и жадно втянул морской воздух, вместе с пороховым дымом и каменной пылью.

Надо мной склонился отец, весь измазанный сажей. Он смотрел на меня напряженным взглядом,

— Очнулся? Вот и добре. Тогда подымайся! Стены сами себя не защитят!

Он рывком вздернул меня на ноги. Голова ужасно раскалывалась, но благо тело слушалось вполне сносно. Тут и там рвались снаряды. Французы, казалось, били по стенам Сагалло все чаще и чаще. Старый форт стонал от каждого прилета, словно был живой.

— Держи! — отец сунул мне в руки винтовку. — И папаху надень. К северной башне поспешать надо, десант скоро пойдет, встречать будем супостата.

Когда я взял оружие в руки, то едва не вздрогнул.

Берданка.

Старую добрую берданку держал так, будто я с ней родился. Не просто узнал, а почувствовал: вес, хват, ход затвора, усилие спуска. И от этого по спине пробежал холодок. Я точно знал, что еще утром так как сейчас этой винтовкой не владел.

«Чужая память, — всплыло во мне. — Та самая, из другого времени».

— Поспешай, Андрейка! — рявкнул отец.

Мы побежали через двор. Над головой свистнул еще один снаряд. Каменная крошка хлестнула по плечам. Справа кто-то тащил мешки с песком, слева монахи отливали водой, пытаясь потушить загоревшуюся кровлю. Посреди всей этой кутерьмы метался Ашинов — размахивал руками, орал, командовал, словно мог одним голосом удержать на месте и французские корабли, и наш форт, и всю эту свою безумную затею.

Из-за него мы сюда и пришли.

Николай Иванович сулил большое дело: новую казачью землю на берегу Красного моря, где все будет по нашему укладу, как в старину, новую станицу, миссию, а для России это опорный пункт на пути к Востоку. Сто с лишним душ: казаки, монахи, ремесленники, несколько семей крестьян — добрались из Одессы до этой выжженной солнцем бухты, заняли старый форт и назвали его Новой Москвой. Вчера еще здесь батюшка проводил богослужение, а сегодня французы ломают стены форта, и вместе с ними и саму мысль, о присутствии России на африканском берегу.

— Вперед! Не отставай! — Прикрикнул отец.

Мы рванули к башне. И в этот миг сверху оторвало каменный карниз. Я даже не успел понять, как начал действовать.

Просто увидел тень, поднырнул вперед и проскользнул под летящим обломком. Камень грохнул за спиной, я перекатился и вскочил уже с винтовкой в руках. Сам замер в удивлении от того, как ловко у меня это вышло. Отец глянул через плечо,

— Любо. Вот теперь вижу, не зря Громовым уродился.

На верхнем ярусе башни было пыльно и жарко, нещадно тянуло гарью. Французские корабли стояли в дыму так близко, что уже можно было различить движение на их палубах. Между ними и берегом сновали шлюпки. Еще дальше, у самого уреза воды, мелькали синие мундиры десанта. Отец припал к бойнице.

— По лодкам работай. Не жги патрон зазря. Цель выбрал, тогда и бей. Понял ли меня?

— Понял.

Крикнул я уверенно, будто со мной такое происходит каждый день.

Я прижал приклад к плечу и мир вокруг резко изменился. Уже не было ни грохота, ни гари. Куда-то улетучился страх.

Теперь я, оцениваю дистанцию до офицера в синем мундире, стоящего на корме раскачивающейся лодки. Чужой боевой опыт вновь проявился. Он вёл меня хладнокровно по каждому этапу перед выстрелом. Глубокий вдох. Теперь возьми поправку, чуть ниже. Не спеши, теперь!

Я выбрал спусковой крючок, над ухом треснул выстрел и приклад ощутимо толкнул в плечо. Офицера в шлюпке будто дернули за невидимую нитку. Он качнулся, еще мгновение держался, а потом рухнул за борт. Не давая себе времени удивиться, я выбросил стреляную гильзу, вложил новый патрон, дослал в патронник, рукоять продольно-скользящего затвора встала на место, выбрал вторую цель и выстрелил снова. На этот раз осел гребец. Весло вылетело у него из рук, шлюпку развернуло, и в ней поднялась суматоха. Отец глянул на меня с одобрением.

— А ты, сынок, гляжу, вовсе не валенок в этом деле. Добре, продолжай.

Я выстрелил третий раз. Потом четвертый. С каждым патроном росла странная холодная уверенность в своих силах. Берданка лежала в руках как родная. Я видел и мог рассчитать, где лодка качнется, когда спуск нажать, кого в первую очередь валить. И чем яснее все это понимал, тем больше вопросов роилось в голове.

Это было не мое умение. Или уже мое? Черт его разберет.

— Видишь? — бросил отец, не отрываясь от бойницы. — Не просто они сюда гонят десант, не просто равняют форт с землей снарядами. Хотят, смести нас отсюда, боятся сволочи...

После его слов я вспомнил, как вчера вечером, когда над бухтой уже сгустилась тьма, мы стояли вдвоем у стены форта и смотрели на море. Отец наставлял меня:

«Казак не для того родится, Андрей, чтобы в тишине век коротать. Наше дело жить на границах отечества, ширить и укреплять его пределы. Деды наши на Кавказе, Дальнем Востоке, в Средней Азии делу этому почитай всю жизнь посвятили, теперь наш черед».

Помолчал, глянул на рейд, на огни чужих кораблей в темноте, и заговорил тише, будто готовил меня к чему-то.

— Ты, Андрей, вот что в голове держи. Ежели здесь все сложится не так, как мы хотим, ежели Сагалло не удержим, не вздумай голову под плаху класть. Понял? Тебе тогда не геройствовать нужно будет, а выбираться.

Я усомнился, слышать такое не хотелось. Все еще казалось, что выстоим, отобьемся, а дальше, как Бог даст.

— Устоим, батя, — сказал я.

Он на это кивнул и тяжело вздохнул.

— Дай-то Бог. Но ежели прижмет по-настоящему, ищи Аркадия.

Я и раньше знал, что у отца есть родной брат, Аркадий Громов, только вот не видел его никогда. Да и в доме про него говорили мало, все больше вскользь.

— Хорошо, батя, — ответил я. — Только где его искать-то?

Отец усмехнулся.

— Сейчас он в Адене, можно сказать неподалеку. С шашкою Аркаша не бегает, у него служба другая. Точно не скажу, чем занимается, — придвинулся он ближе к моему уху, — но, кажись служит он при канцелярии Главного штаба. Не ведаю, как прознал, что мы тут, но весточку про Аден мне передать сумел. В ней объяснил, как его найти, запоминай, Андрюша, — сосредоточился отец.

— Идешь в аптеку Сулеймана аль Фахри, у базара она должна быть. Кажись, Фахри этот мало, но по-русски разумеет. Попросишь микстуру от морской болезни по рецепту доктора Смирнова. Он ответит: «Рецепт утерян, но я помню состав». А ты должен сказать: «Главное, чтобы был имбирь», повтори.

— Аден, Аптека Сулеймана аль Фахри, микстура от морской болезни по рецепту доктора Смирнова, главное, чтобы был имбирь. — сосредоточенно сказал я.

— Добре, — выдохнул отец.

— Батя, а зачем дядя Аркадий это передал?

— А черт его знает, но думается, что узнал он что-то про нашу Новую Москву, — вздохнул отец. — Мало ли что, то его ищи, он поможет домой вернуться. Это все на крайний случай, Андрей, надеюсь знание это нам не пригодиться, но — мотнул он головой в сторону французских военных кораблей, — человек предполагает, а Бог располагает.

Отчего каждое слово отца именно сейчас всплыло в моей памяти я так и не понял.

Но воспоминания как ветром снесло, когда с моря опять ударили залпом.

Башню тряхнуло. Камень возле моей бойницы разлетелся в щебень, осколки ударили по рукаву. Я инстинктивно отпрянул в сторону.

— Жив? — рявкнул отец.

— Жив!

— Тогда работай, а не на небо пялься.

Французы уже подходили к берегу. Те, кто успел высадиться, бежали к валу, падали, стреляли, прятались за камнями. Наши били сверху довольно метко, но корабли с моря лупили все точнее и точнее, пристрелялся супостат. Еще немного и башню попросту разнесет.

Я выстрелил еще дважды. Потом еще раз. Один матрос в шлюпке согнулся пополам и ткнулся лицом в борт. Другой повалился назад, раскинув руки. Кто-то на берегу замахал, поднимая залегший десант в атаку.

И в тот момент в башню прилетело по-настоящему. Пол под ногами содрогнулся. Что-то тяжелое врезалось мне в бок. Я отлетел к стене, показалось, что на миг ослеп от пыли и оглох от гула в ушах. Где-то рядом грохотал камень, кто-то кашлял, кто-то кричал.

— Батя! — заорал я, ничего не видя вокруг.

Ответа не было.

Я поднялся на колено, нашарил винтовку и двинулся туда, где еще мгновение назад стоял отец. Стена пыли, дышать почитай нечем. Наконец я разглядел.

Отец лежал у стены, придавленный здоровенной каменной плитой. Та легла ему поперек груди и живота. Кровь уже заливала серый бешмет.

— Батя!

Я вцепился в край плиты и рванул. Раз, другой. Камень даже не дрогнул. Ладони скользили из-за пыли. Я содрал кожу, но тянул снова и снова, пока отец не перехватил меня за рукав.

— Не дури.

Голос у него был хриплый, но твердый.

— Сейчас! Я сейчас наших позову, бать! — прохрипел я. — Рыжего, Чугунова, хоть кого! Вытащим тебя, обожди чуток!

Он медленно покачал головой.

— Не вытащишь. И толку, Андрей, с того уже не будет.

Я замер.

Тогда он с трудом поднял руку к шее.

— Подмогни.

Пальцы у меня дрожали. Я наклонился, вытянул из-под его воротника крест на потертой тесемке. Тот самый, что ранее деду принадлежал.

Отец крепко сжал мою ладонь вместе с крестом.

— Вчера я тебе говорил Пока он с нами, то наш род жив. Теперь твой черед нести его.

— Батя

— Молчи и слушай. — Он втянул воздух, поморщился. — Живи, Андрей, живи по правде. Делай то, что должен, своих в обиду не давай. Род не посрами, и продолжиСлышишь! Продолжить род ты должен, иного не дано.

Я сглотнул ком в горле и только кивнул.

— И про Аркадия помни, вчера про Аден тебе говорил, — выдохнул он. — Коли что, ищи дядьку, он поможет.

Я наклонился ниже.

— Голову за зря не сложи, и до дома доберись.

— Понял, батя.

— Вот и добре — Он попытался усмехнуться, да не вышло толком. — Громовы кануть в Лету не должны....

На губах отца выступила кровь. Я хотел что-то сказать, но не смог.

— Пора тебе, Андрей, выживи сынок.

Его пальцы ослабли, а затем и глаза остекленели.

Снаружи все так же грохотали французские орудия, сыпался камень, кричали люди, а я стоял на коленях возле отца и отчего-то ясно слышал, как за стеной волны бьются о берег. Закрыл ему веки, надел крест себе на шею и перекрестился.

— Господи Исусе Христе прими душу чада Твоего казака Василия во Царствие Твое! Дай ему Боже по молитвам нашим Вечный Покой, а сродникам его — утешения! Аминь

Над головой что-то треснуло.

«Пора, Андрей».

Мне почудилось, или впрямь отцовский голос прозвучал у самого уха, но я тут же отпрянул от тела, успел сделать два шага назад, и перекрытие, с оглушительным грохотом рухнуло вниз. Не успел я проморгаться от пыли, как прилетел удар, а за ним была новая вспышка и темнота.

В себя я пришел уже от холода, даже какого-то озноба. Рядом лязгал металл, на зубах скрипел песок. Я приподнял веки и увидел двух французских солдат и серое небо.

— Lève-le (фр. поднимите его)! — рявкнул один из них.

Меня тряхнули сильнее. Я вывернул голову и увидел, что там, где утром стояли наши стены, теперь клубился дым. Форт был разворочен до неузнаваемости. Русского флага уже нет.

Похоже, что все. Новой Москвы нет и не будет.

Меня подтащили к развороченному причалу на берегу. Сюда похоже штыками сгоняли всех наших: казаков, крестьян, монахов, ремесленников — всех, кто уцелел после штурма. Кто-то сидел прямо на камне, кто-то стоял, шатаясь, кто-то молился, не замечая ничего вокруг.

— Живой, Андрюха?

Я моргнул и узнал Рыжего. Сема был из пластунов. Даже сейчас, с рассеченным лбом, в крови и пыли, с заплывшим глазом, в нем кипела жизнь.

— Живой покуда, — выдохнул я. — Ты как?

— А я, Громов, назло французу, жить буду.

Нас построили прямо возле разбитого причала, лицом к морю. За спиной дымился форт, качались на волне французские шлюпки и корабли на рейде. Лягушатники в мундирах ходили вдоль строя, прикладами выравнивая его.

— После двенадцатого залпа белый флаг выкинули, — глухо сказал кто-то справа от меня. — Иначе бы всех нас там упокоили под камнями.

Я повернулся к Рыжему и спросил его тихо:

— Куда нас?

Тот криво ухмыльнулся распухшими губами.

— А кто их, лягушатников, разберет? Может, в Обок. Может, прямо в море на рее повесят. Им теперь только повод найти надо.

А вот повод, похоже, им искать было не нужно. К строю вышел французский офицер — сухощавый, чистенький такой, будто не в штурме был, а в канцелярии отсиделся. На рукаве у него блеснули капитанские нашивки. К нему подскочил один из нижних чинов и бросил:

— Mon capitaine Devereaux. (фр. Капитан Деверо)

Рядом с этим капитаном стоял наш лекарь, Федор Анциферович Лапшин, и, увидев его, я сразу все понял. Эскулап избегал смотреть на нас. Зато бумаги из рук Деверо принял охотно.

— По решению французского командования — Начал он по-русски, и его голос слегка дрогнул. — Лица, участвовавшие в вооруженном сопротивлении, виновные в гибели французских солдат и офицеров, по решению военного суда будут казнены через повешение. Остальные после разбирательства подлежат отправке в Российскую империю.

В нашем строю никто не шелохнулся.

Капитан Деверо что-то коротко сказал. Лапшин опустил глаза в лист и начал читать имена. Первые две прошли мимо ушей. Потом я услышал свою:

— Андрей Громов.

Я поднял голову. Деверо что-то коротко спросил у Лапшина, тот, не поднимая глаз, указал на меня. Французский офицер ткнул в меня пальцем и произнес с удовлетворением:

— Tireur confirmé. Plusieurs morts.

— Опытный стрелок, — перевел Лапшин, все так же глядя в бумагу. — Несколько убитых.

Позади меня шумно выдохнул Трофим Колюжный, Рыжий негромко выругался. Но я, сам не зная почему, не паниковал.

Отец погиб, наш форт пал, теперь вот Лапшин продал своих. Французы уже выбрали тех, кого вздернут на рассвете. На страх времени просто не оставалось.

Когда Лапшин дочитал последнюю фамилию, капитан Деверо шагнул вперед и коротко отдал приказ. Нас, пятнадцать человек, немедля отделили от остальных и под конвоем погнали к воде. Оставшихся пленных повернули в другую сторону. А нас, судя по всему, решили вздернуть.

Похоже, что приводить приговор в исполнение прямо тут, перед монахами, бабами и уцелевшими казаками не стали, ведь ежели так сделать, то уже завтра о казни пленных русских на причале Сагалло будут говорить по всему побережью. И консулу в Обоке потом придется отвечать в Париже. Но Деверо закусил удила, если я правильно понял, то мы шлепнули его то ли друга, то ли брата, черт их разберешь. Вот он нас и собрался на рее развесить прямо в море и почитай без свидетелей.

На шлюпках нас переправили к канонерке. На борту которой белело Météore (Метеор). В соседней шлюпке увидел и Лапшина, которого не понятно почему отправили вместе с нами.

Мы стали забираться на палубу. Где почти сразу, помогая штыками и прикладами нас погнали в носовой кубрик, где обычно, кажется, располагались матросы.

Спускали по 2–3 человека. Я стоял в очереди у люка и видел, как внизу наших принимали два здоровых француза, которые проверяли путы на руках, подтягивали узлы и до кучи связывали ноги.

Мимо провели Лапшина, кажись боцман потащил его к другому люку, возможно в трюм. Скорее всего эта гнида нужна лягушатникам в роли толмача. Эскулап один раз поднял голову, встретился со мной взглядом и тут же отвел его.

Когда подошла моя очередь, я задержался буквально на миг и глянул туда, где за дымкой темнел берег. Там остались наши близкие, друзья и все ради чего мы шли на эту выжженую африканскую землю.

«Не для того ты мне, батя, крест деда передал, чтобы я на французской веревке болтался», — подумал я.

В этот момент меня толкнули прикладом меж лопаток. Я сделал шаг вперед и стал спускаться. Сверху кто-то рявкнул мне в догон. В темном носовом кубрике канонерки меня приняли два француза и принялись связывать ноги.

Похоже скоро нас всех вздернут. Времени, изменить ситуацию, почитай и не осталось.

Глава 2 .Пятнадцать смертников

В носовом кубрике пахло дегтем, мокрой пенькой, машинным маслом и угольной пылью, тянувшей во все щели из бункера по соседству. Но скоро к этому добавился пот, кровь и чувство неизбежности. Пятнадцать связанных смертников! Мы лежали вповалку, каждый понимал, что до петли осталось совсем немного.

Низкий потолок давил, балки нависали над головой, темнели крючья для гамаков, за бортом глухо шумело море. К вечеру оно разбушевалось, и «Метеор» шел довольно тяжело, периодически вздрагивая от ударов волн.

Руки мне туго стянули за спиной, пальцы уже начинали неметь. И тупая боль в запястьях никак не отпускала.

В правом углу, среди кучи тел, я заметил знакомую физиономию. Перемотанная, окровавленная голова Рыжего выделялась даже в полутьме.

Корабль лег на высокую волну, доски заскрипели, сверху раздались тяжелые шаги.

— Семен! Рыжий! — попробовал я докричаться сквозь шум. — Ты что, решил в углу схорониться? Думаешь, там дольше проживешь?

Из темноты донесся хриплый голос:

— В углу оно поспокойнее, Андрей. Почти как в сенях на лавке, лежи себе, да помалкивай. Жаль, табачку напоследок не предвидится, — усмехнулся он. — Ты, Громов, поди, и доброго табаку-то толком не пробовал, а лягушатники, гляди, не дадут?

Я тоже хохотнул, правда чутка нервно. А потом крикнул:

— Так и я о том же, братец. Подь сюды, мысль одну обмозгуем. Решим, как помирать станем, али чего другое удумаем, что уж нам теперь!

В кубрике сразу стало тише. Люди вокруг прислушались. Даже такая дурацкая шуточно-нервная перебранка немного их взбодрила.

— Легко сказать, — прохрипел Рыжий. — Я сейчас, братишка, скорее на перекати-поле похожу. Только и могу, что по доскам кататься.

Он подтянул колени к груди, повернулся боком и прохрипел соседу:

— Подсоби-ка, братка. Толкни так, значится, чтоб я на пузо лег.

Его сосед напрягся, толкнул плечом, и Рыжего перевернуло. Тот распластался на досках, тяжело выдохнул, как выброшенная на берег рыба, потом уперся связанными ногами и кое-как докатился до меня.

Кто-то в полутьме тихо хохотнул. Нелепо выглядел ворочающийся колбаской здоровенный пластун, ничего не скажешь. Но от этого злого юмора почему-то даже дышать стало легче.

— А ну, братец, подвинься, — прохрипел друг моему соседу. — Нам с Андрюхой погуторить надобно.

Тот, кряхтя отодвинулся, и Рыжий наконец устроился, между нами.

— Ну, говори, Громов. Чего удумал?

— Удумать-то удумал, — ответил я тихо, — а вот как моей думке ноги приделать, пока не знаю.

Он фыркнул.

— И что же, я зря тут, с пробитой башкой, кульбиты наворачивал, чтобы слушать твою ахинею?

— Погодь, Сема. Вместе оно сподручнее. Ты знаешь точно, куда это корыто курс держит?

— Кажись в Обок, но сейчас попробуем уточнить.

Он повернул голову в темноту и крикнул громко:

— Братцы! Куда эта посудина идет? Кто знает?

Из дальнего угла ответили:

— В Обок везут. На ихнюю французскую базу. Слыхал от матроса, что нас караулил на палубе.

— Добре, братка, Спаси Христос! — поблагодарил Рыжий.

— Вот как я и думал, в Обок идем. Порт у них там, на Красном море.

Я сам не заметил, как начал говорить вслух:

— От нашего форта до Обока, если вдоль береговой линии, будет миль сорок с небольшим. В пути мы уже часа три, не меньше. При такой волне идти еще часов шесть, а то и все семь. Значит, они спешили с трибуналом неспроста. Хотят избавиться от нас до захода в порт. В Обоке начнутся бумаги, вопросы, консулы, и все уже может пойти не так гладко. А поквитаться за своих убитых им, видать, крепко приперло.

Рыжий некоторое время молчал, потом покосился на меня.

— Громов, а ты где это морской грамоте обучиться успел? Откуда у тебя в голове эти мили, часы и прикидки такие ученые?

Я не знал, что ответить на это, так как и сам толком не понял. Похоже опять знания из будущего помогли мне, но как об этом Рыжему сказать?

— Да это... — начал было я и замолчал.

— Андрей, — насторожился Рыжий, — ты чего?

— А? — я моргнул, будто очнулся.

— Где морской грамоте учился, спрашиваю?

Я помедлил и сказал первое, что пришло на ум:

— Когда мы из Одессы в Абиссинию шли, я вечерами с матросами сидел. Они мне о том и поведали. Но сейчас какая к черту разница? Погоди чутка, — сказал я уже тише. — Мне подумать надо.

Я закрыл глаза, пытаясь ухватиться за ускользающую мысль, и в тот же миг в голове вспыхнули незнакомые картины.

Оружие, которого я здесь никогда не видел. Тяжелое, стреляющее без перезарядки. Люди в странной пятнистой одежде, камуфляж или цифра ее называют. Короткие команды на незнакомом языке. Горы, пыль, броневики. И четкое понимание, как ставить засаду, как правильно рассчитать время подрыва фугаса, как управлять беспилотником. И снова имя человека, поделившегося этими знаниями со мной, Андрей Добрецов.

Страньше всего было не это. Я не пугался. Я будто вспоминал то, что всегда знал, даже новые слова, которых просто не мог слышать ранее, сами собой всплывали в голове. И я точно понимал, что они означают.

Когда открыл глаза, я понял, что мысли уже не скачут, а выстраиваются в стройный порядок. Теперь я думаю не только как молодой кубанский казак, но и как тот воин из будущего, Андрей Добрецов. Может быть, это поможет мне спастись и выбраться из этой задницы?

Корабль резко качнуло. Нас бросило в сторону, веревки впились в запястья, и я, не давая себе времени на раздумье, обхватил левой ладонью большой палец правой руки и рванул сустав внутрь, меняя естественное положение кисти, чтобы выскользнуть из пут.

Боль была адская. Из груди сам собой вырвался глухой рык, но он утонул в общем гуле.

Я задышал часто и тяжело, потом начал медленно, упрямо вытягивать правую ладонь из жесткой веревки, обхватывающей запястье, чувствуя, как сдираю кожу, как окончательно немеют пальцы, как каждый рывок отдается болью.

И при этом я знал, что раньше уже делал такое, точнее не я, а Добрецов из будущего. Словно руки помнили все эти движения.

Я еще раз рванул кисть. Веревка наконец подалась. Еще усилие, вспышка боли, и правая рука выскользнула на свободу. Я глубоко вздохнул с облегчением.

Тут же привалился к стене и оставил руки за спиной, будто ничего не произошло. Никому пока не следовало знать, что я задумал. Среди наших уже нашелся предатель Лапшин. Приговоренные, конечно, в основном казаки, и подозревать их ой как не хочется, но лучше перебдеть. Кто его знает, может у нас тут подсадная утка имеется?

Оставалось перевести дыхание и вернуть палец на место. Вот это как раз было страшнее всего. Пока в крови гуляет адреналин, тело еще слушается. А вот сейчас будет непросто. Я знал из памяти Добрецова, что сустав назад вернуть, это самое сложное.

Стиснул зубы, ухватил вывихнутый палец и резко вернул его обратно в естественное положение.

Щелчок.

Перед глазами вспыхнули искры, я опять коротко вскрикнул.

— Андрей! Что с тобой? — испуганно спросил Рыжий. — Ты в себе или решил раньше срока Богу душу отдать?

Я повернулся к нему, сквозь слезы ухмыльнулся и прошептал:

— Придумал, что делать станем.

— А я уж мыслил…— протянул он с облегчением. — Уж больно странно ведешь себя.

И только тут я понял, что мог вслух лишних слов наговорить.

— Сема, — прошептал я, — нам нужна свара.

— В смысле?

— Много шума, бунт, если хочешь. Чтобы они сверху всполошились и полезли сюда. Надо понять, сколько их в охранении, чтобы оценить обстановку.

Рыжий медленно расплылся в улыбке.

— Я вот одного не пойму, Андрюха. Ты вроде молодой еще, а толкуешь, как матерый служака.

— Я и сам не все понимаю, — сдержанно ответил я. — Но медлить нам нельзя, не до размышлений нынче, иначе вздернут всех.

— Это верно, — шепнул он. — Добре, будет тебе свара. Помнишь, как стенка на стенку на Масленицу сходились? Тогда от пары моих оплеух у хлопцев искры из глаз летели. Правда руки связаны… Но будет тебе сейчас свара, черт ее дери.

Он набрал в грудь воздуха и рявкнул на весь кубрик:

— Эй, братцы! А я вот все думаю: где ваша удаль? Вчерась на стенах форта в грудь себя били, клялись француза зубами рвать, а теперь что? Сопли на рукава мотаете, да с жизнью прощаетесь? Где же нынче ваша лихость казацкая? А братцы?!

В кубрике повисла тишина.

— Чего ты мелешь, дурень? — донеслось справа, довольно вызывающе.

Я сразу понял, в кого он метит. Станислав Викентьевич Домбровский был у нас человеком чужим. Он не из казаков. Родом, кажись из привислинских губерний. Ашинов его взял с собой по случаю. Он бывший конторский служащий. В Порт-Саиде, в конторе Доброфлота работал кажись.

Домбровский хорошо знал здешние воды, стоянки, лодочников, посредников разных и весь тот береговой люд, что за серебро, хоть мать родную продаст.

Когда мы в форте закрепились, то через Домбровского воду в бочках доставали, провизию, чего-то еще.

— Мелю? — издевательски протянул Рыжий. — Память вам освежаю, господин Домбровский. Не вы ли хвалились, что пулемет аглицкий выменяете и француза будете косить, словно траву. И где пулемет, Станислав Викентьевич, я вас спрашиваю? Где?

Ответили ему со злостью. Мутный тип этот Домбровский, но не из пугливых.

— Рыжий, ты бы пасть прикрыл. А то до петли не доживешь.

— О голос подал, живой, значит, — почти ласково сказал Рыжий. — А я-то думал, вы свою удаль под лавку заныкали, господин хороший.

— Заткнитесь уже, и так тошно! — Выкрикнул кто-то.

— А ты не вякай, верно, Сема про Домбровского гутарит!

Как-то быстро понеслось сразу в нескольких местах. Кто-то выругался, кто-то рванулся всем телом, связанные люди начали толкаться плечами, пинать друг друга, как могли, кататься по доскам. Корабль качнуло, и вся эта куча-мала повалилась к правому борту.

Шум поднялся такой, что его уже нельзя было принять за обычную перебранку. И похоже услышали. Сверху загремели шаги, лязгнул металл засова. Вниз крикнули по-французски и люк распахнулся.

В кубрик хлынул поток морского воздуха, и в проеме показалась дуло винтовки. Следом со скрипом начали спускать лестницу.

— Silence! (фр. Молчать)

Первый француз пошел вниз, держа револьвер на изготовке и сразу принялся растаскивать сцепившихся то и дело, помогая себе пинками:

— Assez! Recule! (фр. Хватит, назад)

Следом спустился второй. Сапоги прошлись по спинам и плечам. Кто-то взвыл, кто-то захрипел, но со связанными руками толком сопротивляться не выходило.

Третий остался на лестнице. Он держал нас под прицелом и водил стволом из стороны в сторону, готовый в любую секунду нажать на спуск.

Я же считал и прикидывал.

Один на лестнице. Двое внизу.

В тесноте они двигались осторожно, считай на ощупь, и довольно беспечно. А значит, не ждут от нас серьезного сопротивления.

Наконец французы начали пятиться назад. Первым поднялся тот, что стоял на лестнице. За ним второй. Последний поднимался уже спиной к нам, торопясь выбраться из душного кубрика.

Люк захлопнули и вновь лязгнул железный засов. Мы снова остались в темноте, смраде и тишине, только теперь к ним добавилась и озлобленность.

Я медленно выдохнул.

— Ну ты как? — прошептал я Рыжему.

— Живой, — сипло отозвался он. — А помирать в этом хлеву я точно не хочу.

— Никто не хочет, да и не придется, надеюсь, — сказал я.

— И что теперь?

Я чуть наклонился к нему, вытащил правую руку из-за спины и дважды тихо хлопнул его по плечу. Потом сразу убрал обратно.

Рыжий окаменел.

— Ты это... как? — прошептал он. — Мне померещилось?

— Не померещилось, только молчи покуда. Я и тебя скоро освобожу.

Он шумно втянул воздух.

— Андрей, да хватит с меня на сегодня чудес.

— Чудеса кончились, — ответил я. — Теперь будет самое трудное. Нужна будет еще одна замятня. Только после нее вместо лягушатников на палубу полезем уже мы.

Рыжий сразу подобрался.

— Говори.

— Станешь слева от лестницы, у самой стенки. Руки держи за спиной, ноги пусть тоже остаются, словно связаны. Когда они опять полезут разнимать буянов и начнут пятиться назад, все трое в один миг окажутся на лестнице. Ты же видал, они как раки пятились. Вот тогда и бей. Снесешь ее в сторону со всей дури, чтобы они полетели вниз. Я буду напротив, приму первых. Твое дело, опосля добить того, кто окажется ближе. Ну и потом уже, как Бог даст.

— Энто и я могу, — раздался голос справа.

Я обернулся.

В полутьме появилась массивная фигура. Урядник Федор Николаевич Чугунов был широк в плечах, как двухстворчатый шкаф, и даже связанным походил на огромную глыбу.

— Думаете, я не понял, к чему весь этот цирк? — проговорил он негромко. — Рыжий за зря глотку рвать не станет. Развязывай меня, Андрей, подмогну, не сомневайся. Рыб кормить в море желания не имею.

Рыжий едва слышно хмыкнул:

— Коль уж Федор Николаевич с нами, так, совсем лепота.

Я кивнул.

— Добре, Федор Николаевич, вы встаньте у той же стенки, слева от лестницы. Когда она рухнет, и француз посыплется вниз, сразу глушите. Мы с Рыжим с другой стороны. Так и правда шансов по боле будет. Если один из них останется сверху, то может и пальнуть из винтаря. Он в прошлый раз ствол низко спускал, и кажись там допрыгнуть можно. Если получиться, Федор Николаевич то выдерните у него винтовку, не то он ей богу шмальнет.

— Добре, — коротко ответил он.

— После этого снимаем револьверы с них. Федор Николаевич, вы тихо освобождаете еще двоих, самых крепких и смышленых. Вам нужно сделать так, чтобы остальные замолкли и молча снимали путы. Сначала лезем малым числом.

— Отчего так, — спросил Рыжий.

— Чтобы не дай Бог не всполошить, — сказал я. — Наша цель взять офицера, если повезет, то капитана Деверо. Возьмем его, тогда и корабль в наших руках окажется. Без командира, надеюсь, они не станут палить, тем более в темноте, когда свои и пленные будут вперемешку.

Я на секунду прикрыл глаза. В голове снова вспыхнула картинка из чужой памяти, это был план коридоров и лестниц, расположение палуб, словно я уже ходил по таким кораблям ранее. Откуда Андрей Добрецов из будущего мог это знать, даже не представляю, но шибко благодарен ему сейчас за такую любознательность.

— Пойдем вдоль борта через нижнюю палубу к корме, — продолжил я уже тише. — У кормовой надстройки должны быть офицерские каюты. Каюта капитана обычно ближе к штурманской, возле рубки. Коли повезет, его тихо берем.

— А с остальными что? — спросил Рыжий.

— Остальные сидят и ждут тихо, пока мы не дадим сигнал. Иначе все насмарку, шуму наделаем много, может и побьем французов не мало, но вот без их пленного капитана, результата не добьемся. Больно уж много чертей этих тут.

— Какой сигнал будет? — спросил урядник.

— Я коротко прикладом три раза ударю по люку, — сразу вставил Рыжий.

— Ну или стрельбу услышите, значит не по нашему плану пошло, тогда вылазьте с оглядкой. Если задумка провалиться, один хрен всем на рее болтаться.

— Добре, — отозвался он.

Я снова прогнал в голове весь замысел. Все держалось на внезапности. На темноте. На том, что французы нас уже записали в покойники. И все ж чего-то не хватало.

— Семен, ты со мной пойдешь? — спросил я. — Один я там могу не вытянуть, а вот твои пластунские ухватки будут, кстати.

— Ясен-красен, — буркнул он. — Не на расстрел идем, а жизнь спасть.

Я кивнул, глубоко вздохнув, и тут Рыжий негромко сказал:

— Помолиться бы перед боем.

Я поднял на него глаза.

— Обожди, Сема, успеем.

— Чего? — прошептал он.

— Надо впередсмотрящего на баке обезвредить, он будет бдеть и может здорово нам навредить, шум поднять не слабый.

Он нахмурился.

— Значит, я на бак, — сказал он. — А ты к капитану?

— Да, и нам тихо проскользнуть нужно, особо если до того не нашумим. Пока они будут думать, что все еще под контролем, мы уже должны взять Деверо за горло.

Мы переглянулись.

Кажись теперь, когда все вроде бы стало ясно, меня по-настоящему накрыл какой-то мандраж. Обрывки памяти Добрецова подсказывали, что и у него такое бывало перед боем. На миг мыслями я перенесся на блокпост на Северном Кавказе, готовящийся к отражению атаки боевиков, но тут же отогнал от себя эти воспоминания. Хорош, сейчас не до этого, надо делать что задумали, а там, как Бог даст.

— Давайте сперва помолимся, братцы, — тихо сказал Чугунов.

Он перекрестился и негромко начал читать молитву, практически шепотом:

Спаси, Господи, воинов Твоих,

Укрепи нас в стане ратном,

Дай нам терпенье, дай нам стойкость,

Отврати от нас смятенье.

Сохрани в стали и в огне,

Чтоб мы веры не предали,

И прими, когда настанет время,

Души тех, кто падет в поле.

Голос Чугунова все же услышали, в кубрике наступила тишина, казалось, даже шум моря отдалился от нас в этот момент.

Когда он закончил, первым подал голос Рыжий:

— По коням, братцы. Живыми нас все равно не отпустят.

Я глубоко вдохнул.

— Добре, с Богом!

Глава 3. Без права на ошибку

— Рыжий, не мельтеши, ты чего задумал? — громко подхватил я, будто и впрямь на того разозлился.

— Да то я удумал, братец, что по морскому праву нам вода положена. — выкрикнул он, — а не то я скоро засохну, аки верблюжья колючка! Не звери ж мы какие, и собак так не содержат, как нас нынче.

Со всех сторон тут же подхватили:

— Воды!

— Жрать дайте!

— Сутки не жравши, вы что ж, сволочи!

Гул быстро прокатился по кубрику нарастающей волной. Кто-то бил связанными ногами в борт. Кто-то нарочно стонал, будто при смерти. Не все хотели шуметь, кое-кто еще надеялся на французскую милость, но остановить гомон было уже невозможно. В тесном носовом кубрике стало очень шумно.

— Эй, наверху! — заорал Рыжий так, что у меня в ушах зазвенело. — Воды подай, а то сами возьмем!

Кто-то рядом подхватил:

— Дайте воды! Что мы, скотина вам какая?

— Да замолчите вы, пока нас тут всех не положили! — крикнули из дальнего угла.

Я склонил голову так, будто силы окончательно оставили меня, и, не поднимая глаз, тихо проговорил:

— Рыжий, придвинься плотнее. Спиной ко мне. Я сейчас тебя развяжу, только руки держи так, как и прежде.

Он, не прекращая рвать горло и требовать воды, медленно сместился и навалился на меня спиной, так чтобы я нащупал его запястья.

Рыжего вязали на совесть. Грубая пенька впилась в кожу. Я сделал вид, словно ерзаю от боли, и просунул пальцы. Ноготь скользнул по мокрой веревке, корабль качнуло, и я резко дернул вниз, будто просто не удержался на месте. На самом деле я пытался ослабить натяжение узла.

Кажись подалась. Один виток чуть ослаб.

— Терпи, — шепнул я.

Рыжий не ответил, только еще громче заорал про воду. Я снова нащупал узел и на этот раз нашел короткий хвостик, почти спрятанный под петлей. Поддел его ногтем, резко провернул, и петля просела. Тогда я заставил Рыжего сложить большой палец внутрь ладони, чтобы кисть стала поуже, и начал стягивать путы вниз. Сначала освободилась одна рука, потом вторая.

Рыжий не сделал ни единого лишнего движения. Так и держал руки за спиной, будто все еще связан, и лишь чуть сдвинулся в сторону, начиная перекатываться на оговоренную позицию.

— Федор Николаевич, — сказал я уже громче, — теперь вы.

Чугунов неожиданно для многих заорал так, будто и впрямь терял последние силы:

— Воды! Люди добрые, воды!

Он тяжело подвинулся и сел спиной ко мне. Его вязали еще крепче, чем Рыжего. Витки лежали ровно, узел хорошо затянут, будто французы понимали, что от него можно ждать проблем.

Я работал медленно. Сделал вид, что меня снова повело на крене, навалился на его плечи и нащупал пальцем верхний виток. Веревка резала кожу, ноготь соскальзывал с мокрой пеньки, но край узла я все же ухватил.

Корабль снова качнуло. Где-то рядом глухо стукнули сапоги по трапу, но гвалт в кубрике не стихал, и этот шум пока нас прикрывал. Я осторожно потянул за короткий конец.

Федор тихо втянул воздух сквозь зубы.

— Зажмите большой палец в ладонь, — шепнул я.

Он послушался, и я потянул петлю вниз, будто просто меняю положение рук. Один виток соскользнул, второй просел следом. Сначала выскользнула одна кисть, потом другая.

Федор оставил руки за спиной и начал растирать, не меняя выражения лица, чуть сполз в сторону, будто кто-то толкнул его в общей давке.

Теперь пришел черед ног. Веревки на щиколотках были стянуты сбоку. Рыжий первым освободился полностью.

Федор возился медленнее, аккуратнее. Я тоже поджал ноги, дело пошло быстрее. Еще движение и наконец свобода.

Принял вид изможденного пленника, сидел тяжело дыша, свесил голову.

Шум от ропота перешел в организованный гвалт. Люди били по доскам пятками, катались по полу, кричали все и разом. Корабль качнуло, несколько тел повалились к переборке, усиливая свалку.

И вот сверху загрохотали шаги. Засов резко дернули, снова лязгнул металл. Люк наконец распахнулся, впуская к нам свежий воздух.

— Silence! Silence! (фр. Молчать) — рявкнули сверху.

— Assez! Taisez-vous! (фр. Довольно, замолчите)

Слов я толком не понимал, но смысл был ясен всем.

Начали спускать лестницу. Один солдат остался наверху, лишь свесился из люка вниз со своим стволом, как я и думал. Ну а двое полезли вниз. Я видел их сапоги, отблески от револьверов. Первый, ступив в кубрик, что-то резко выкрикнул и пнул ближайшего смертника. Второй огляделся, ответил ему и полез обратно по лестнице наверх.

Я нарочно застонал и дернулся, будто из последних сил.

— Eau! Eau! (фр. Вода) — прохрипел кто-то из наших, коверкая французское слово.

Солдат переглянулся с верхним, и попросил что-то у него. Прошло с полминуты, но шум в кубрике все не стихал. Наоборот, теперь уже все дружно орали одно и то же:

— Воды! Воды! Воды!

Вернулся тот самый француз, что раньше страховал сверху и начал осторожно слезать вниз с жестяным котелком в руках. Вода из него то и дело выплескалась на пол кубрика.

Он передал котелок товарищу и остался на середине лестницы, перехватил винтовку и теперь водил стволом из стороны в сторону.

Федор уже стоял, где надо, и теперь многое зависело от него. Я, не поднимая головы, следил за ним краем глаза и чувствовал напряжение всем телом. Один неверный рывок, и нас перестреляют тут же, не спросив, как зовут.

«А хорошо, что верхний сейчас на лестнице, а не на палубе, может и выгореть.»

Француз с котелком осторожно переступал через тела.

Пнул одного из казаков, откатившегося в середку, и поставил жестянку на пол. Котелок звякнул о доски. Он махнул рукой, мол, подползайте и пейте. Но никто из наших не двинулся.

—Ты глянь, братцы, — прохрипел кто-то, — нам, стало быть, на четвереньках к миске ползти?

— Мы не псы тебе тут, — отозвался другой, уже громче. По кубрику прокатилось глухое возмущение. Кто-то отвернулся от котелка и сплюнул в сторону, а один связанный казак выпрямился и спокойно сказал.

— Пей сам, коли охоту имеешь.

Француз фыркнул что-то на своем и пнул котелок сапогом. Вода вылилась на пол. Несколько человек невольно дернулись вперед, но тут же замерли. Самого говорливого смертника солдат ударил носком сапога, голова мотнулась, и тот откинулся навзничь, захлебываясь кровью.

В этот момент рванул Федор Николаевич. Взревев по-медвежьи, он всей своей массой навалился на приставную лестницу. Она поехала в сторону, и француз на ней, разом потерял опору, повалившись вниз. Рыжий сработал как надо. Он метнулся к ближайшему и всадил тому кулак в висок так, что лягушатник только хекнул и тут же обмяк, начав заваливаться на пол.

Я рванул к упавшему. Он уже шарил рукой по полу, пытаясь нащупать винтовку. Но я перехватил свою же веревку, накинув ему на шею, резко стал тянуть на себя, наваливаясь всем весом. Она впилась ему в горло. Француз захрипел, вцепился в удавку обеими руками, но я держал крепко. Душить насмерть не хотел. Нужно было лишь угомонить на время.

Федор тем временем катал по полу третьего. Лягушатник отбивался локтями, упирался сапогами, пытался встать, но Чугунов работал как метроном, прижимая его к доскам, вколачивая раз за разом свои пудовые кулаки в его голову и торс.

В кубрике зашумели.

— Любо!

— Бей, братцы!

— Вот тебе водица!

Казаки, еще секунду назад валявшиеся связанными, теперь лезли вперед кто на коленях, кто ползком, кто просто пытался боднуть плечом или лбом. Олег Чурилов вцепился в ноги поваленному французу, Димка Чесноков локтями пытался убрать в сторону его упавший револьвер.

Я почувствовал, как тело француза обмякло. Тогда ослабил удавку, перевернул его и быстро ткнул локтем в нос. Рядом так же молча вязали своих крестничков Рыжий с Чугуновым.

Если сейчас не удержать казаков, то они рванут наверх всей гурьбой, и на этом наше дело закончиться. Я встал на одно колено и коротко бросил:

— Тихо! Не гомоните, братцы!

Ночной шторм нам помогал, волны били в борта, почти полностью съедая шум от нашей возни. Это было хорошо, но медлить все равно не стоило.

Федор первым подхватил лестницу и поставил ее на место одним движением.

— Развязываться тихо, братцы! — сказал он твердо, обращаясь к казакам. — Покуда наверх никто не полезет. Если сунетесь раньше, то все дело загубите, и утром встретимся на рее.

Он тут же присел к Фиме Колюжному, начав освобождать тому руки.

— На месте стой и не дергайся, — проговорил Федор тихо. — Услышишь три удара, тогда все и полезем. А пока вон развязывай остальных, да каждому то же передай, нам дурных голов сейчас не надобно. Понял ли?

Мы с Рыжим уже подались к люку, а Федор остался внизу, собирая людей и удерживая их от дурных идей. Корабль снова качнулся на волне. Где-то наверху вода с шумом прокатилась по палубе.

— Семен, идем наверх вместе, — шепнул я. — Впередсмотрящий на тебе, помнишь?

Он по-волчьи оскалился и спокойно двинулся за мной. Поднимались мы осторожно. Ступени были мокрые, ноги скользили.

Холодный морской воздух ударил в лицо, на миг дыхание перехватило. В свете луны можно было различить бочки на палубе, бухты каната и ящики, которые французы, видно набили трофеями из нашего форта.

Я выскользнул первым и тут же прижался к фальшборту, выбирая тень от надстройки. Рыжий выбрался следом и, не переглядываясь со мной, пошел в сторону бака, туда, где обычно стоит впередсмотрящий.

Мы двигались вдоль борта, обходя бочки и бухты канатов. Я все время держал в голове, что где-то рядом могут стоять еще двое-трое матросов с винтовками, которым достаточно одного взгляда в нашу сторону, чтобы поднять тревогу.

Рыжий не пошел в лоб. Он обошел по дуге и залег в тени бочек, откуда видел французов, на баке оказалось двое.

Они стояли у борта спиной к нам, всматриваясь в ночные воды Красного моря. Волны били в борта, корабль жалобно скрипел корпусом. В таком гуле наши шаги просто растворялись.

Я не задерживался. Мой путь лежал к кормовой надстройке. Именно там должны были быть офицерские каюты, ближе к рубке. Возьмем капитана и появится шанс захватить весь корабль. Иначе нас просто перестреляют как кутят.

Из-под двери одной из кают пробивалась тонкая полоска света. В ней мелькнула тень. Я мгновенно вжался в переборку и замер, вслушиваясь.

Шум мешал, но удалось различить уверенный командный голос. Капитан не отдыхал, а говорил с кем-то, может, со штурманом, а может, с помощником.

Позади разглядел как Сема уже подался вперед, выбирая подходящий момент для удара. И тут корабль резко качнуло, Рыжий сорвался с места всадив рукоять револьвера первому в затылок. Но пока тот оседал на палубу, его напарник вздрогнул, обернулся и замер на миг, не понимая, что происходит. А дальше сработал инстинкт и выучка. Он играючи скинул винтовку с плеча. Сема успел перехватить ее за цевье, но лягушатник все-таки нажал на спусковой крючок.

Звук выстрела разлетелся над палубой.

«Да твою ж …»

Рыжий выбил винтовку, и повалил впередсмотрящего на спину. Приклад глухо ударился о палубу и оружие отлетело в сторону. Оба они покатились в тень. Теперь что там происходило у Семы я уже видеть не мог. Нужно было срочно выкручиваться из этой ситуации.

Голос за дверью каюты, тут же, оборвался.

Я понял, что единственный шанс на успех — это взять капитана Деверо прямо сейчас, ведь второй попытки освободиться нам попросту никто не даст.

Глава 4. Власть меняется

В каюте произошло оживление. Голос внутри оборвался, скрипнул стул, послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник знакомый офицер, в темном кителе, с резкими чертами лица. Он сделал всего полшага вперед, пытаясь понять, откуда идет тревога. Этого мне хватило.

Свалку у двери я устраивать не собирался, а шагнул вплотную навстречу, и в следующий миг ударил его в основание челюсти, снизу вверх, вкладывая в удар вес своего тела.

Офицер охнул, его глаза на миг закатились. Не давая ему рухнуть на палубу, я подхватил того под плечи и вместе с ним ввалился обратно в каюту, захлопнув за собой дверь.

Внутри пахло табачным дымом, мокрой шерстью и каким-то одеколоном. У стола стоял еще один французский офицер, видно званием помладше. Он уже потянулся было к оружию, но я успел раньше.

Выдернув револьвер из поясной кобуры капитана, я приставил его к виску Деверо, удерживая того одной рукой, чтобы он не сполз на пол.

— Не двигаться, — сказал я по-русски.

Слова он, может, и не понял, но моя интонация другого не предполагала. Младший офицер замер. По моему взгляду он понял: если дернется, то не оставит мне выбора. А возможно просто он признал меня как одного из пятнадцати смертников.

Лягушатник поднял свои ладони, но глаза его все еще метались по каюте, ища варианты.

— Стой, — повторил я и сильнее вдавил ствол в висок капитана.

Тут снаружи послышались шаги, и дверь распахнулась. В каюту ввалился Рыжий, весь мокрый, он тяжело дышал. В его глазах смешалось бешенство и досада от того, что не удалось нормально отработать впередсмотрящих.

Он увидел меня, прижимающего ствол к виску французского офицера и второго с поднятыми ладонями. На миг замер, тряхнул головой и взглянул на меня вопросительно.

— Этого вяжи, — сказал я. — Быстро. И рот заткни чем-нибудь от греха подальше.

Рыжий не стал мешкать, схватил со стула ремень и шагнул к французу. Тот дернулся назад, но я чуть качнул пистолетом в его сторону. Пули ловить лягушатнику вовсе не хотелось, а потому он замер. Подскочивший Рыжий ударом плеча припечатал его к стене и начал сноровисто вязать, тяжело сопя при этом.

Когда капитан начал приходить в себя и дернулся, я опять вдавил ствол ему в висок. Он почувствовал холод металла и все понял. К этому времени вместе с Рыжим мы уже связали руки за его спиной.

Мы быстро оглядели каюту. У стены висела винтовка, на столе россыпью лежали патроны и кортик в ножнах, на спинке кровати висела кобура с револьвером. В углу стоял ящик, по виду точно не бельевой. Рыжий пошарил по полкам и принялся складывать на стол все найденное оружие. Привычка француза, держать все под рукой, оказалась нам в масть.

Снаружи уже слышались быстрые шаги и голоса. Рыжий выглянул, слегка приоткрыв дверь, и тут же отпрянул назад.

— Андрюха, по палубе бегут матросы. Все этот впередсмотрящий чертов! Если сейчас полезут в люк, наших в кубрике просто перестреляют.

Я посмотрел на Деверо. Тот уже очухался и дышал тяжело, но покуда молчал. Понимал напряженную ситуацию, и глупо помирать не хотел.

В голове мгновенно вырисовалась задача: нужно удержать матросов и не дать лягушатникам устроить в кубрике мясорубку.

И тут же появилась вторая проблема, та, что я не учел в своем плане. Ни я ни Рыжий свободно не владели французским. Зато его точно знал Лапшин. И этот иуда сейчас мог нам пригодиться. Оставался вопрос: где найти эту сволочь?

Сквозь шум волн и топот сапог по палубе доносились тревожные выкрики на французском. Времени оставалось в обрез. Либо сейчас мы охолонем матросов, либо они начнут пальбу.

— Лапшин, — сказал я Рыжему. — Нам толмач нужен позарез.

— Он где-то внизу. В трюм кажись его спускали.

— Значит, вытащить эскулапа надо поскорей. Давай к двери.

Я кивнул, и Рыжий подтолкнул связанного капитана на выход. Тот пошел, запинаясь, ноги видать плохо его слушались после моего удара. До этого мы, конечно, вооружились всем, чем могли.

Вывалились на палубу, сразу попав под сильный дождь. Доски скользили под ногами, а море шумело, пытаясь перевернуть эту посудину.

Редкий свет из иллюминаторов выхватывал мелькавшие силуэты с винтовками. Слева возле трубы металось около десятка вооруженных французов.

Я вывел Деверо вперед, прижал его спиной к себе и упер ствол тому в висок, обхватив шею левой рукой.

— Рыжий, ко мне. Тыл страхуй.

Он подвел второго француза точно так же, только держал его за ремень, накинутый удавкой на шею.

Нас заметили, и толпа сразу ринулась в нашу сторону. Несколько солдат вскинули стволы, и в этот же миг мой узник заорал по-французски, громко, с каким-то отчаянием. Я лишь поморщился, младшему офицеру кляп Рыжий затолкал в пасть, а Деверо мы как-то проморгали.

На секунду я даже опешил. Мелькнула паршивая мысль: если сейчас этот гад отдаст команду открыть огонь, то таким самопожертвованием может развернуть ситуацию вспять.

Но это был француз, еще и капитан. Он мог ненавидеть меня сколь угодно, только вот собственной шкурой рисковать видимо не собирался.

— Назад! — рявкнул я по-русски.

Для них, наверное, мои слова прозвучали непонятно. Капитан все продолжал что-то выкрикивать, и я увидел, как матросы по одному стали опускать стволы вниз, но пальцы со спусковых крючков не убирали.

Я повернул голову к Рыжему.

— Нам нужен Лапшин. Сейчас же.

— А как ты его сюда вытащишь, когда этих тут как тараканов? — прошипел он.

Я не стал ничего мудрить, а прикрываясь пленником, двинулся к приоткрытому люку в трюм. Где громко заорал:

— Лапшин! Лапшин, пес поганый, где ты?! Лапшин! — заорал я еще раз. — Живо сюда!

Через несколько секунд снизу показалась физиономия доктора.

— Лапшин! — громко сказал я.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Вылазь, будешь толмачить, — сказал я.

Тот замешкался, видать со страху.

— Сюда, — рявкнул я. — Живо подымайся.

Он неуверенно выбрался на палубу.

— Будешь переводить, — сказал я уже спокойнее. — Если начнешь брехать, я тебя братцам казакам отдам, которым ты иуда давеча приговор зачитывал.

Эскулап сглотнул:

— Я понял.

Я подтолкнул капитана Деверо на шаг вперед, чтобы все его могли его разглядеть, а особенно револьвер у виска своего командира. Заговорил, нарочно рубя фразы, чтобы Лапшин успевал переводить:

— Передай им: винтовки положить на палубу. От люка в кубрик отойти. Иначе капитан Деверо будет убит.

Лапшин повернулся к солдатам и заговорил по-французски довольно громко.

Французы стояли полукругом и зло зыркали на меня с Семеном. Я наклонился к Лапшину.

— Повтори медленно, по словам. Чтобы каждый лягушатник услышал. И пусть делают шаг назад от люка. Пущай кладут оружие на палубу. Одно лишнее движение и я вынесу мозги Деверо.

Лапшин перевел уже увереннее. Капитан, поняв мои требования, и угрозу своей жизни, рявкнул командным голосом, но матросы отнюдь не спешили, видать и сами недолюбливали капитана. Один даже стал в меня демонстративно целиться, не обращая внимания на угрозу жизни своему командиру.

Но тут из-за спин матросов вышел лейтенант, кажись это был помощник Деверо. Нахмурившись, он, оглядев палубу, револьвер у виска капитана, Семена за моей спиной и что-то грозно рявкнул своим. Лапшин, не дожидаясь просьбы, перевел:

— Велит исполнять. Говорит, если командир сейчас погибнет, вся команда в Обоке под суд пойдет.

Стволы начали с грохотом опускаться на палубу. Не сразу и не все, но кажись процесс был запущен. Один, второй и дальше остальные просто выполняли команду капитана.

Я не дал себе расслабиться.

— Федор Николаевич! — крикнул я, стараясь, чтобы голос пробился сквозь дождь, и ветер, достигнув люка в кубрик. — Поднимай людей на палубу!

Началось движение. Показались первые головы и плечи казаков. Сам Федор Николаевич поднялся одним из первых, окинул палубу взглядом и махнул своим. Пятерка казаков тут же разошлась в стороны и стала подбирать винтовки беря под прицел французов. Офицера, которого держал Рыжий, двое наших уже приняли и отвели к люку в кубрик, из которого к тому времени выбрались оставшиеся смертники.

Я повернул голову к Чугунову, когда он громко крикнул.

— Захватываем корабль, резню не устраиваем!

Я снова кивнул Лапшину.

— Передай этому, — дернул я рукой капитана, — пусть прикажет всем на корабле сложить оружие. Всем без исключения. Убивать мы их не собираемся, уйдем и отпустим, лишней крови нам не нужно.

Лапшин перевел ему. Деверо, чуть помедлив заорал, но похоже выкрикивал именно то, что было нужно. Те, кто стоял ближе к нам, перестали метаться. Те, кто был дальше, у кормовой надстройки, тоже начали подчиняться приказам.

Один нервный было дернулся к винтовке. Чугунов шагнул к нему и двумя ударами отправил того в нокаут.

Дальше все пошло спокойно, насколько вообще может быть спокойным ночной захват корабля. Казаки вязали французов ремнями и веревками. Тех, кто пытался дергаться, вырубали и волокли к люку. В тот самый кубрик, где еще недавно сидели мы, теперь по одному спускали французов. Их было много, стало понятно, что всех туда не затолкаем. А потому двое наших полезли проверять трюм и готовить его к приему гостей.

Капитана Деверо я держал при себе. Он был нашей страховкой и главным козырем.

— Лапшин, — сказал я, — ищи рулевого, штурмана и механиков. Всех, кто знает корабль. Иначе корыто просто перевернет на очередной волне, и мы все дружно пойдем на дно. Скажи, что убивать французов мы не собираемся, если они будут слушать и делать, что велят, то скоро отпустим.

— Семен, ты его подстрахуй, — обратился я к Рыжему, стоявшему рядом.

Эскулап мотнул головой и побежал по палубе, пригибаясь от ветра, а за ним и наш здоровяк. Я двинулся к кормовой надстройке, прикрываясь капитаном. По пути отметил, что возле орудия уже стоят двое наших с винтовками, контролируют проходы.

В рубке оказалось четверо. У штурвала стоял рулевой, рядом вахтенный офицер склонялся над картой, из открытой двери напряженно выглядывали два сигнальщика. Даже в начавшемся гвалте никто не бросил свой пост, понимая к чему это может привести.

Увидев связанного капитана и меня рядом с ним, все замерли. Тут же появился и Лапшин, и Рыжий за его спиной.

Я глянул на доктора и произнес:

— Рулевой остается и вахтенный офицер у штурвала. Сейчас будем менять курс, ход корабля сохраняйте прежним.

На столе лежали карты с какими-то пометками и компас. Лапшин по моей просьбе быстро нашел Обок, но, если мы сохраним курс туда, нас точно вздернут, тем паче сейчас.

— Переводи, — сказал я. — В порт Обока мы не идем. Нам нужен дикий берег, пустой пляж, где можно высадиться. Тогда мы все уйдем, а все вы останетесь живы.

Лапшин перевел. Капитан оживился и что-то добавил рулевому, приказ передали в машинное отделение. Оставалось только тупо наедятся, что они нас не дурят, ведь проверить это мы никак не могли.

Приглядывать за рулевым мы оставили Димку Чеснокова с винтовкой. А я отвел Деверо в его каюту, усадил на стул, к которому вместе с появившимся Чугуновым мы хорошенько его и примотали. У двери встали двое наших.

Лапшин все это время находился рядом. Я попросил Федора Николаевича приглядеть за капитаном и доктором и выглянул на палубу.

Дождь немного поутих, да и ветер ослаб. Шторм, что бушевал несколько часов к ряду, постепенно сходил на нет. Из тени мне на встречу вынырнул Рыжий.

— Семен, — сказал я, — нужна провизия, вода, оружие. Если все пойдет по плану, то нас высадят на пустынный берег, без жратвы, а главное без воды, тяжко будет. Возьми кого из знающих в помощь, начинайте готовить все для выгрузки.

— Куда хабар таскать?

— Каюту одну выберите и туда сносите. Фляжки для воды и вещмешки для каждого найти попытайтесь. Нужно будет все раскидать по уму.

Рыжий кивнул и ушел, а я вернулся в каюту. У стола над картами стоял Федор Николаевич, вахтенный офицер и Лапшин.

Они всматривались в береговую линию, обсуждая место высадки через доктора-толмача.

Вскоре появился Рыжий и отвел меня в соседнюю каюту. Там лежало четыре холщевых мешка и два бочонка с водой. Трое наших продолжали стаскивать сюда все, что нам могло пригодиться для выживания.

— Здесь галеты, и солонина, — сказал он, — старались брать то, что долго не испортится. Но хлопцы наши перед высадкой всех еще здесь горячим покормить обещали, уже кухарят.

— Добре.

Мы вернулись в каюту капитана и Чугунов подозвал меня, ткнув пальцем в точку на карте.

— Вот, Андрей, если довернём вот сюда и выжмем восемь узлов, то часа два, не больше. Конечно, ежели лягушатники нас за нос водить не вздумают.

Я посмотрел на Деверо. Тот, хоть и сидел привязанный, карту видел со своего места и заговорил первым, а Лапшин перевел:

— Говорит, курс держим тот, что и просили, но берег этот он знает хорошо. Тут камни и отмели, подходить придется очень осторожно. А другого пустого места рядом вроде, как и не имеется.

— Менять место не будем, нам нужен пустой берег.

Рыжий, жуя что-то всухомятку, буркнул:

— Пляж пляжем, а французы все равно скоро поймут, что их корабль пропал. Поднимут шумиху немалую.

Он поглядел на связанных пленных, и я понял, куда Сема клонит.

— И что? — тяжело спросил Федор. — Всех перерезать?

— А почему нет? С нами бы так и сделали, нас же как собак держали. Вздернули бы поутру, и также концы в воду.

— Хватит, — сказал я, — мы не за тем выбрались, чтобы зверями становиться.

Рыжий посмотрел исподлобья. Я видел, как его глаза налились кровью.

— Андрей, — сказал он, — ты сам говорил: или они нас, или мы их.

— Я говорил про бой, а не про бойню, — ответил я спокойно. — Убивать связанных, тех, кто не может никак ответить, это не по-людски. Грех такой мы на себя брать не станем.

Чугунов лишь одобрительно мне кивнул. Рыжий хотел еще поспорить, но я продолжил.

— Предлагаю такое решение. Всех французов сгоняем в кубрик и в трюм, запираем, даем воды и уходим. Дальше, как сложится, на все воля Божья. Но своими руками резать их не станем, и слово данное сдержим.

Офицер, привязанный к стулу, нашего разговора скорее всего не понимал, но по тону видать почуял, о чем речь идет. Я подошел к нему и сказал спокойно:

— Живы останетесь все, как вам и обещали, если твои люди ничего дурного не выкинут.

Лапшин перевел, и капитан кивнул, глядя на меня.

Снаружи все еще было темно.

«Два часа», — подумал я.

Два часа пронесутся очень быстро. За это время нам надо было не просто доплыть, а собраться, удержать от расправы своих людей, загнать французов в кубрик и трюм, распределить припасы и приготовиться к высадке.

— Федор Николаевич, надо поговорить без этих, — мотнул я головой на Лапшина и Деверо.

Урядник кивнул, и мы вместе с ним и Рыжим отвязали Деверо от стула, а затем его и эскулапа отвели в соседнюю тесную каюту помощника капитана, оставив вместе с ними Данилу Стронько.

Я подошел к столу, снова склонясь над картой. Федор Николаевич стоял рядом, опираясь ладонью о край.

— Выход у нас теперь один, Андрей. Сначала сходим на берег неподалеку от Обока, а там найти какую посудину и надо дотянуть до Адена. В Обоке нам делать нечего. Там весь берег уже утром на уши поставят, а в Адене народу побольше, судов тоже и затеряться легче будет.

Я кивнул, соглашаясь. Только у меня была еще одна причина появиться именно там. Где-то в Адене мог быть дядя Аркадий, и если уж кто и мог нас вытащить из этой заварухи, то, это он. По крайней мере хотелось верить.

Рыжий, до того жевал галету и молча слушал нас. А тут пробубнил с набитым ртом:

— Ну да, конечно. В Адене нас, поди, с хлебом и солью встретят, прямиком у причала обнимут, мол: заходите, братцы казаки, давно вас поджидаем.

Я бросил на него взгляд и вздохнул.

— Сема не дуркуй! Нахрен мы там никому не нужны, там же англичане, только если французам выдать, вот это думаю запросто организуют. Потому расслабляться не след.

— Так я о том и толкую, — буркнул он. — Мы только в Аден войдем, как нас там же примут местные доброжелатели и за награду малую лягушатникам передадут, или британцам, хрен редьки не слаще.

— Может оно так, — почесал я затылок. — Только другого варианта покуда нет. Придется по месту решать, а там как Бог даст.

— Кажись обсудили все, давай обратно этих субчиков приволокем, авось еще чего дельного от Деверо узнать выйдет, — предложил Чугунов.

— Добре, Федор Николаевич, — сказал я, разминая плечи.

— Ну? Чего эта лягушачья морда там лопочет? — Сема повернул голову на Деверо.

Лапшин помедлил, глянул на меня, потом на Федора Николаевича.

— Говори, — сухо сказал Чугунов.

Лапшин сглотнул:

— Он говорит, что первый же патруль на этом берегу нас всех перестреляет. Что мы не успеем даже уйти в глубь берега, как нас найдут.

Капитан снова бросил несколько фраз на французском. Лапшин слушал и заметно мрачнел.

— Он предлагает... — начал он и запнулся.

— Чтобы вы его освободили, — выговорил Лапшин. — Вернули корабль под его управление и прекратили бунт. Тогда, по его словам, вас, как зачинщиков, отправят в тюрьму, а остальных помилуют и отправят в Россию. Он говорит, что лично будет за это хлопотать.

На несколько секунд в каюте повисла тишина.

Рыжий даже не сразу выругался. Он просто смотрел на Лапшина, потом на капитана Деверо.

— Это он нас сейчас купить хочет? — спросил он наконец.

— Не купить, а спасти, — произнес Лапшин.

— Спасти? — хохотнул Рыжий. — А может, это ты с ним так за свою шкуру торгуешься?

Лапшин побледнел.

— Я только перевожу его слова, как вы и просили.

— Тогда, сука, тоже только лишь толмачил, когда помогал списки смертников составлять? — начал яриться Сема.

Капитан быстро что-то залепетал. Лапшин нехотя перевел:

— Он опять говорит, что после высадки нас все равно перебьют. Если вернуть корабль, то можно договориться.

Рыжий зло усмехнулся.

— Слыхал, Андрюха? Эта сволочь нам договориться предлагает.

Он шагнул к Лапшину, вытащил револьвер и взвел курок.

— Сема, не дури, — сказал я.

Он не послушал и приставил ствол прямо ко лбу доктора.

— Скажи, Анциферович, ты нас продать решил тоже по договору с этим? — Мотнул Сема головой в сторону Деверо.

— Я никого не продавал. Меня заставили.

— Удобно, — бросил Рыжий. — Под это все можно списать.

В каюте повисло напряжение. Я понял, что Семен доведен до ручки, можно сказать планку у пластуна сорвало к чертям собачьим. Опыт Андрея Добрецова из будущего мне на это указывал четко.

Я машинально прикинул, что не успеваю его остановить. Стоит лишь дернуться и он нажмет на спуск.

Капитан снова что-то сказал, и Лапшин попробовал повернуть голову в его сторону.

— Замри, урод, — прошипел Рыжий.

Ствол уперся Лапшину в правый глаз.

— Сема, охолони, — сказал Чугунов.

— Николаевич, чего хошь делай, но эта паскуда на берег не сойдет — процедил он в ответ.

Глава 5. Неприветливый берег

— Сема! Стой, твою налево! — рявкнул Чугунов так, что в ушах зазвенело.

Рыжий встряхнул головой и опустил револьвер. Кажется, он чутка пришел в себя. Из памяти Добрецова я знал, что такое бывает с контуженными, кто его знает, может и Сема наш из этих…

Чугунов подошел и взял Рыжего за плечи двумя руками, оттерев в сторону доктора.

— Слухай сюда! Слышишь меня? — Он дождался кивка Семена и продолжил, — никто не собирается торговаться с французом. Веры им нет, капитан этот, — кивнул он на Деверо, — за что купил, за то и продаст. Но уподобляться этим сволочам мы не станем. Ей-богу, эскулап наш пулю меж глаз заслуживает, а то и две, но судьбу его не нам с тобой решать. Понял ли меня?

Семен кивнул и что-то буркнул неразборчиво в ответ.

— А еще, у нас на этом корыте в трюме и кубрике почитай три десятка лягушатников сидит, а язык их только Лапшин и разумеет. Повезло еще, что часть команды сошла на берег в десантной партии и осталась в Сагалло ставить французский флаг. А мы даже с вахтенным изъясняться не сможем, чтобы он нас к берегу подвел, понимаешь? — урядник снова дождался кивка.

— Черт бы с ним с этим доктором, но он нам покуда нужен, а когда не нужен станет, так и отпустим его на все четыре стороны, — перевел он взгляд на Лапшина, а тот в ответ закивал болванчиком.

— А ты, Федор Анциферович, понял меня? — И голос у Чугунова стал совсем ледяной, — запомни хорошенько. Ты, паскуда, успел уже дел наворотить, за что тебя к стенке, по правде, ставить нужно. Попробуй выкинь еще дурь какую или с французом сговорись и…

Чугунов не договорил, в эту самую секунду где-то за дверью раздался выстрел, потом еще один. Сразу после него кто-то крикнул.

Федор Николаевич сорвался первым, а я выскочил следом, держа в правой револьвер. Сема остался караулить капитана и Лапшина.

На корме началась замятня промеж наших. Было тут семь человек, в середке стояли двое с винтовками. Они драли горло, про то, что французы должны ответить кровью. Благо стреляли похоже в воздух, идиоты.

Я узнал обоих сразу и прям сплюнул себе под ноги. Громче всех надрывался этот долбаный разгоряченный пшек Домбровский. А рядом с ним был запорожец Михайло Лютнибок. Я вообще не понимаю, как они спелись. По всему видать, Станислав Викентьевич Михайле мозги промыл как следует, или еще чего.

Глядя на разгоряченного Домбровского, вспомнились слухи про него. Поговаривали, что в Порт-Саиде он влез в какую-то мутную аферу. То ли на подрядных деньгах погрел руки, то ли в расходных бумагах начудил. От того-то и искал куда приткнуться, так к Ашинову и попал. Но надо сказать, что, когда в Сагалло запахло жареным, он не отсиживался за спинами, а вместе с нами встал на стены. Даже офицера какого-то, кажись, прихлопнул. Ежели было по-другому, то и на судно смертников его бы не потащили.

— Разве эти лягушатники не заслужили смерти?! — ревел Михайло, размахивая винтовкой. — Церкву и ту подпалили, сволочи! Нас вон к петле готовили! Сейчас, братцы, по одному их в море спустим, пущай рыб кормят!

Пятерка, что окружила Домбровского и Лютнибока, видать, с головою дружила, и как могла удерживала этих попутавших берега пассажиров.

— Нас вздернуть хотели! — взвился Домбровский. — Я-то думал, что вы, казаки, ни черта, ни Бога не боитесь, а вы… Отпустите палачей своих?

Федор Николаич врезался в эту кучу и его рев перекрыл крики баламутов.

— Смирно, черти! — гаркнул он. — Михайло, Станислав Викентьевич, винтовки на палубу. Сейчас же.

Домбровский насупился, глаза стали наливаться кровью, но Чугунов ждать не стал. Он шагнул вплотную и ударил пшека по запястью. Винтовка лязгнула о мокрую палубу, а сам Станислав качнулся и едва не сел на задницу. Габариты с урядником были несопоставимы.

— Ты чего... — начал он, но Федор Николаевич уже взял Домбровского и Лютнибока за шиворот и притянул к себе, словно кутят. — Я вам сейчас покажу, чего, — процедил он. — Ты, Михайло, на службе, а не в шинке под Полтавой.

— Мы тут все под Богом ходим! Слышишь, шанс…! — проревел он, — дурьи ваши головы, у нас появился шанс! Чтобы на рее не болтаться, а вы все испортить хотите? Нас и так по всему побережью искать станут, а коли еще и команду за борт пустить… Думайте головой своей, в нее не только есть можно!

Оба чуть притихли, но я обратил внимание, как сверкали глаза Домбровского. Чугунов в это время повел носом и, кажись, что-то учуял.

— Вы что ж, черти. Вино хлестали? — зло ощерился он. — Михайло, ты разве не ведаешь, что за это в походе бывает? Домбровский дурень не из наших, а ты-то чем думал? Под монастырь нас всех подвести решил?

Федор выпрямился и оглядел остальную пятерку.

— Слушать сюда! Командование на мне, покуда я тут нынче старший. Коли не согласные имеются, то сказывайте немедля. Мы, братцы, почитай по краю прошлись. И все еще стоим на нем, в любой момент удача отвернуться может. И вот эти, — потряс он за шивороты Лютнибока с Домбровским, — только что могли все задуманное вспять повернуть. Так что, коли на рее болтаться охочих не имеется, то впредь головою думайте!

— Дык вина нашли немного, ну и правда, спирт еще был, — подался вперед Фима Колюжный, — видать, они и добрались втихаря.

— Так, вино все к чертям собачьим за борт, а спирта пару фляг с собой припасите, нам еще по пескам шататься, мало ли раны кому обработать потребуется. Но не глотку им чистить! Понятно сказал!?

— Понятно, — нестройно отозвались казаки.

Один пнул какой-то ящик, стоящий у борта, крышка на нем съехала. В нем стояло около дюжины бутылок, похоже, с французским вином. Вздохнув, он начал вытаскивать и швырять их за борт.

— Да как ты смеешь, Чугунов, я… — взвился Домбровский.

— Молчать! — гаркнул Федор. — Видали мы уже, кто ты.

— Этих двоих связать, оружие отобрать. Фима! — сказал он и, дождавшись кивка, и продолжил: — Ты за них тепереча в ответе. Чтобы до самого схода на берег как мыши сидели! Понятно?

— Понятно, — ответил Колюжный.

Вперед шагнул Алексей Бурлаков, терец из станицы Прохладной.

— Федор Николаевич, за этих двоих балбесов будь покоен, — сказал он ровно, кивая на Михайло с пшеком. — Будем пригляд держать, ты уж командуй тогда, что да как, коли и правда ты нынче здесь старшим оказался. Ты, выходит, у нас тепереча за атамана. Да, братцы! — выкрикнул он довольно громко. — Любо!?

— Любо… Любо! — раздалось уже намного бодрее.

Ну вот, кажись, и определились, это, как ни крути, вопрос важный, а то до сих пор все еще пребывали в пограничном состоянии, не понимая куда тыкаться. А сейчас под единоначалием должно быть полегче.

Вот только взгляд, которым Домбровский ожег Чугунова, когда его, перехватив бечевкой руки за спиной, повели, мне шибко не понравился.

— Добре, Алексей, тогда пригляди тут, коли так. Мы сейчас решаем по высадке, а она уже скоро. Андрей, идем, — нашел он меня глазами, — мы, если что, в каюте капитана будем, Леша, — сказал он и пошагал.

Я молча двинул за ним. В каюте все было по-прежнему, Рыжий следил за Лапшиным и Деверо. Я обратил внимание, что доктор наш мнется, что-то сказать хочет, но не решается никак.

— Ваше благородие... то есть Федор Николаевич, не оставляйте меня на корабле. Я еще пригодиться могу.

— Пригодиться? — переспросил Рыжий с металлом в голосе. — Ты, дохтур, не перепутал ничего? Ты уже пригодился, когда нас в смертников перевел. С меня и того довольно.

Лапшин вздрогнул, но не отступил, видать, понял, что другого шанса может и не быть.

— Я не...

— Молчать, — тяжело сказал Федор Николаевич. Потом обернулся к казакам у двери. — Парни, ступайте передохните, поснедайте чего там, и узнайте, когда нас всех горячим покормят, на камбуз загляните, поторопите там. Мы покуда тут сами справимся.

— Говори, — повернул Чугунов голову на Лапшина.

Эскулап провел ладонью по лицу и заговорил торопливо.

— Поймите, братцы, я ведь рядом с этим проклятым французом оказался не по своей воле. Да, смалодушничал, того не отрицаю. Но ведь под страхом смерти смалодушничал. Не солдат я, и не казак тем более, я лекарь, людей лечу. И в экспедицию Ашинова я отправился по нужде, просто хотел денег заработать, да вернувшись в Россию свой кабинет открыть в Петербурге. Думал, в дальнем краю год-два отслужу, а там и хватит. Не знал я, что так выйдет. Не собирался… — он замолчал, склонив голову, но я не совсем до конца понял, искренне он говорит или комедию ломает.

Рыжий криво усмехнулся, хотел было что-то вставить, но Федор поднял руку, и осек его.

Лапшин сглотнул и продолжил уже по делу:

— Эти места мне знакомы, мне тут уже доводилось раньше бывать. Оттого, собственно говоря, Ашинов и взял меня в экспедицию. И знакомцы у меня тут имеются, в Обоке и в Адене есть, возможно, они помогли бы нам судно до России подыскать. Если найти еще чем заплатить, то вопрос, думается, быстрее решится.

Федор Николаевич смотрел на него все так же неподвижно, а Семен никак угомониться не мог.

— Ты глянь, как он запел, — просипел Рыжий. — Уже билеты в дорогу нам продать решил, и людишки у него тута свои есть. Федор Николаевич, да что тут слушать? Такого не с собой брать надо, а пристрелить!

— А ты бы и рад, — тихо сказал Лапшин, впервые взглянув на него прямо. — Разве, если вы меня сейчас убьете, вам с того легче станет? Берег вы не знаете, языка не знаете, а французов там хватает. Выдадите себя в первом же селении.

Рыжий шагнул к нему и уже было хотел ударить, но Федор вмиг оказался между ними.

— Охолони, Семен.

Рыжий спорить не стал и вышел в соседнюю каюту. Через миг оттуда донесся грохот ящиков, какой-то звон и отборный петровский загиб Семы, словно он на Балтийском флоте служил, а не в пластунскую команду был записан.

Вернулся он минут через десять хмурый, и высыпал на стол все, что успел нагрести: серебряную мелочевку, какой-то перстень, пару запонок, да золотые часы на цепочке, тяжелые, с потертой крышкой и гравировкой.

Рыжий подцепил часы двумя пальцами и качнул.

— Сгодится? Часы, поди, наградные, да и прочее каких-то денег стоит. Договоримся с твоим человеком? — перевел он взгляд на Лапшина.

— Только смотри, дохтур. Ежели ты нам про это сбрехал, я тебя эти хронометры съесть заставлю и потом будешь у меня рыбам время показывать. Понятно?

Федор повел подбородком, но отчего-то осекать Сему не стал, а перевел взгляд на меня.

— А ты что скажешь, Андрей?

— Скажу так, — ответил я. — Человек сей доверия у меня не вызывает. Но если не брешет, то польза и правда может быть

Федор оперся ладонью о стол.

— А если он выведет на французский патруль? Или его же арапы нас лягушатникам продадут?

— Тогда он умрет первым, плохо умрет, — спокойно сказал я, краем глаза увидев, как доктор сглотнул. — Но покуда повода не дал, то и не стоит, авось и правда нам поможет, выбирать-то особо не из чего. А так, глядишь, и восстановит свое честное имя.

— Добре, — ответил Чугунов. — Но ты, Громов, следишь за этим прохиндеем, он на тебе будет с этой минуты. Ежели начудит что, то я с тебя спрошу.

— Хорошо, Федор Николаич! — ответил я, чуть улыбнувшись, и потер занывший палец, который совсем недавно пришлось выдергивать из сустава.

Дверь приоткрылась и нас окликнули, позвав в рубку. Сема остался с Деверо, а мы с Чугуновым, взяв доктора, пошли выяснять что случилось.

— Лапшин, что он говорит? — повернул голову на вахтенного офицера Чугунов.

Тот снял показания компаса и прикинул по карте.

— Говорит, что до земли примерно пол часа. Но пришвартоваться не выйдет. У берега камни, и, если гнать судно дальше, можно на мель сесть или пробоину заиметь. Придется поодаль становиться на якорь и шлюпки спускать.

Федор Николаевич не стал переспрашивать. Только коротко кивнул вахтенному и повернулся ко мне.

— Андрей, готовимся к высадке. Собираем все, что нам может понадобиться на берегу, ну и горячим всех покормить желательно перед сходом, узнай там!

— Добре, Федор Николаевич, сделаем!

На камбузе пахло подгоревшим луком и кофе. Местного кока заперли в трюм вместе с командой. Риск быть потравленными перед высадкой присутствовал, а он был нам никак не нужен. Поэтому хозяйничали здесь наши.

Олег мешал какую-то похлебку в большом котле.

— Готово уже, Андрюха, можно кормить хлопцев.

— Давай тащим на палубу, там и поснедаем, — сказал я ему, отбирая стопку железных мисок и ложек.

Ветер уже стих, и мы с нашим отрядом смертников расположились под открытым небом. Чугунов стоял у фальшборта с кружкой в руке, рядом стучали ложками Фима Колюжный, Алексей Бурлаков и Димка Чесноков. Домбровский и Михайло сидели поодаль и тоже подкреплялись перед высадкой, с миской сидел и приглядывающий за буянами Стронько. К этому времени мы их уже развязали, а они, кажись, хотя бы на какое-то время угомонились.

— Садись, Андрей, сам поснедай пока горячее, — махнул мне Федор. — Неизвестно, сколько времени придется на подножном корму перебиваться, — кивнул он головой в сторону берега.

Я присел на бухту каната. Похлебка оказалась жирной, картошки, лука и мяса Олег в нее не пожалел.

— Слухайте, браты, — начал Чугунов, не торопясь, пережевывая. — Как поснедаем, спускаем две шлюпки, грузимся в них и на берег.

— А куда потом, Федор Николаевич? — спокойно спросил Бурлаков, макая сухарь в миску.

— Нам надо уйти с этого берега поскорее, думается, как рассветет, поиски начнутся, Обок-то рядом.

Колюжный молча кивнул, не отрываясь от миски. Домбровский глянул исподлобья, но смолчал, в очередной раз я отметил его недобрый взгляд. Надо глядеть в оба за этим субчиком.

— Припасы, что здесь набрали по шлюпкам, распределим, — продолжил Федор. — Вода, сухари, солонина, фасоль та в жестянках с камбуза, по сидорам. Спирт там еще, но он для медицины, это, надеюсь, крепко усвоили? — Глянул он на Михайло, а тот, поймав его взгляд, опустил глаза.

— Понятно, — буркнул Колюжный.

— Фима, вы с Андреем оружие осмотрели уже?

— Ну винтовки-то, почитай, уже и так у каждого имеются, вот патронов запас взять нужно, — ответил я.

— Дима, вахтенный офицер и капитан на тебе, как на якорь встанем, закроем их в каюте, нехай посидят, своих дождутся, обещали живыми оставить, так и будет.

Все, поев, разбежались выполнять команды Чугунова.

Я проверил кобуру, что прихватил у капитана. В руках у меня оказался офицерский шестизарядный револьвер системы Шамело-Дельвиня 1873 года, калибра одиннадцать миллиметров. Рукоять из потертого ореха, рама откидная. По всему видать, Деверо давно этот ствол пользовал, и был он в хорошем состоянии. Таких нашлось два, второй достался Рыжему, ну и по две пачки патронов на брата мы раздобыли, небогато, но что есть то есть.

Еще револьверы достались Чугунову и Колюжному, они их у старпома и вахтенного конфисковали, насколько я понял, а может и у кого-еще, какая, впрочем, разница.

Еще каждому досталось по переделанной магазинной винтовке, разработанной на основе однозарядки Кропачека. У них имелся трубчатый магазин в цевье на восемь патронов, да еще один в стволе. Калибр почти такой же, как и у револьверов, только патрон подлиннее будет.

— Кропачек, — пробормотал я под нос.

— Ась? — обернулся Фима.

— Винтовка так зовется, — сказал я, — моряки французские ее пользуют.

— Ох ты, — Фима уважительно покачал головой. — А откель знаешь?

— От матросов на переходе слыхал.

Был и ящик, заполненный пачками с патронами. Все нам явно ни к чему, но вот по паре сотен на ствол решили заиметь.

В каюте я подобрал себе справный кожаный ранец, на два отделения, с клапанами на латунных пряжках и широкими ремнями. Сунул в него запасную рубаху, мыло в жестяной коробочке, чистое полотенце, кусок парусины на случай дождя. Туда же пошли патроны для револьвера и винтовочные. Еще нашел огарок свечи и коробку спичек, завернутый в вощеную бумагу. В боковой сунул флягу, наполнив свежей водой из графина. Попался мне и неплохой нож, жаль без ножен, потому завернул его в холстину и убрал в ранец. Еще добавил сухарей да банку каких-то консервов. Вот еще соль в банке и перец, сделал сразу смесь и прибрал.

В последний момент, оглядывая каюту, решил забрать с собой карту, сложив ее туда же. Авось на берегу пригодится.

Остальным таких ранцев не досталось, но матросские сидоры набили на каждого. И фляги, благо, тоже нашлись. Хотя бы небольшой набор для выживания, а значит, и шанс выбраться из этой задницы будет у всех.

Федор поймал меня у трапа, когда я подтягивал лямки на ранце.

— Андрей.

— Слушаю, Федор Николаич.

— Еще раз напомню, эскулап наш покуда на тебе, не забудь.

— Добре! — кивнул я ему.

Он хлопнул меня по плечу и двинул на корму. Вместе с Семой проверили, как заперт трюм и носовой кубрик, где томилась французская команда. Когда те услышали движение, то что-то заорали на своем. Но слушать их просьбы теперь было некогда, а потому лишь задраили люки, и для верности подперли их сверху тяжелыми ящиками.

Ничего похожего на беспроводной телеграф на «Метеоре» не было, да и откуда ему взяться на колониальной канонерке в 1889 году.

Звук машины изменился и по палубе прошла мелкая дрожь. Канонерка стала замедляться. Зазвенела якорная цепь, спускаясь в воду рывками. Небо на востоке уже начало сереть, до рассвета, похоже, осталось меньше часа.

— Все, братцы, — скомандовал урядник. — Пора.

Мы с Рыжим сбегали в каюту капитана, где расположили Деверо и вахтенного офицера, хорошо проверив, как те связаны. Перед выходом Сёма зацепил офицерский, кожаный планшет, который я почему-то не усмотрел.

— Вещь, — радостно произнёс Семён, — авось сгодится.

Каюту я закрыл на ключ, который бросил в ведро с водой, стоящее на палубе. Сема на это только хмыкнул.

— Не любишь ты французов, Громов.

— Да почему, Сема, и французы нормальные бывают, если смотреть на людей в отдельности, просто эти в данный момент нам враги, ну и в целом…

— Ай, — махнул рукой Семен. — Пошли уже!

Машина заглохла окончательно. Из машинного отделения подняли шестерых. Вахтенный механик, два машиниста, два кочегара и угольщик. Измазанные, потные, злые, но благо без оружия. Этих загнали в каюту старпома и тоже хорошенько связали. Возились с ними дольше всего: механик упирался и видать клял нас по матушке на своем, до тех пор, пока Сема не двинул его в челюсть.

Начали спуск шлюпок, у французов хозяйство это было в полном порядке, а потому проблем процедура сия нам не доставила.

Припасы разложили примерно поровну, потом разместились и разобрали весла. Я сидел в паре с Колюжным. Рыжий восседал на соседней лавке с Лапшиным. Нехай тоже руками поработает, не только языком ему молоть.

Припасов вышло прилично: бочонки с водой, мешки с сухарями, солонина, жестянки с фасолью, фляги со спиртом, полные сидоры на каждого, ну и винтовки.

Чугунов перед отплытием окинул взглядом свою и нашу шлюпки, видать, пересчитал. Всего нас было 16 человек: 15 смертников и Лапшин.

— С Богом, братцы, навались!

Мерно заскрипели уключины, «Метеор» остался за нашей спиной.

— Правее держи! — негромко, но ясно крикнул Бурлаков из первой шлюпки. — Вооон к тому проходу меж камней, где темнее. Там, кажись, поглубже.

Наша шлюпка довернула вслед за первой. Чугунов стоял и пытался осматривать приближающийся берег, но было еще довольно темно и толком разглядеть не выходило.

Наконец мы достигли своей цели, с обеих шлюпок в воду сиганули по два казака и стали подтягивать их к берегу.

Я тоже выпрыгнул, встав на дно, когда воды было чуть выше колена.

— Навались!

Наконец обе посудины дружными рывками были вытащены на галечный берег. Над горизонтом уже заметно светлело, скоро и солнце покажется, а значит, нам нужно поспешать. Шагах в пятидесяти от нас шел гребень, поросший низким кустарником, а за ним начинались холмы.

— Все, братцы, — сказал Федор негромко, оглядывая нас. — Поспешаем, поклажу распределяем и двигать нужно, скоро французы очухаются, и тута будет жарко.

— Леша, возьми двоих, гляньте тропку меж кустов. Сема, Андрей займитесь распределением поклажи. Лапшин, ко мне.

Как только он это сказал, справа из-за кустов ударили три выстрела. Били пока не на поражение, словно предупреждали, но галька под ногами от попадания свинца засвистела.

Кто-то вскрикнул, я машинально пригнулся и рванул к ближайшему валуну, хватая за шиворот Лапшина.

Раздались выкрики на арабском, слов я не понимал, но по интонации стало ясно, что нам настойчиво рекомендовали бросить оружие.