Читать книгу: «Очередь. Том второй»

Пролог. Время собирать

Душа лежала на холодном полу. Это было её новое, окончательное местоположение в мире. Не точка на карте, не координата в пространстве комнаты, а именно состояние – лежание. Горизонталь абсолютного поражения.

Сквозь щель между половицами, куда недавно уполз муравей, сочился слабый, пыльный свет. Он не грел. Он просто был – как напоминание, что верхний мир, мир взрослых людей, ещё существует. Но для души, распятой на досках собственного бессилия, этот свет был издевательством.

Боль ещё жила в теле. Она пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе с каждым ударом. Но это была уже не та, первая, ослепляющая боль от шнура. Та прошла, оставив после себя другое – холодное, кристаллическое знание. Знание того, что справедливости нет. Что любовь – это инструмент, которым можно не только согревать, но и пытать. Что самые глубокие раны наносят не чужие, а свои. Те, кто держал тебя на руках, когда ты учился ходить. Те, чьё сердце было первым ритмом твоей вселенной.

Очередь жизни, в которой душа стояла с самого первого вздоха, наконец, сдвинулась с мёртвой точки. Но сдвинулась не вперёд, а куда-то вбок, в тень, в тот самый угол под столом, где пахло пылью, страхом и разбитым патефоном. Очередь кончилась. Началось другое. Ожидание. Но не надежды, а просто – ожидание. Потому что больше ничего не осталось.

Душа перебирала в своём архиве не воспоминания – она л истала раны. Каждая из них теперь имела имя. Первая боль – рождение. Вторая – отпущенная рука в очереди. Третья – предательство брата, который смотрел телевизор, пока его плоть и кровь корчилась на полу. Четвёртая – руки матери, прижимающие тебя к креслу стоматолога. Пятая – удар в спину, когда ты стоял к ней лицом, счастливый, с пятёрками в дневнике.

Коллекция росла. Архив пополнялся.

Где-то за стеной, в зале, всё ещё, наверное, работал телевизор. Сенкевич рассказывал о дальних странах, где тепло, где пальмы и океан. В этих странах не бывает таких ночей, как эта. Там не знают, что такое пятьдесят градусов мороза и кожаный ремень, сложенный вдвое. Там не ведают, как пахнет предательство – ничем особенным, просто воздухом, в котором растворяется чужое молчание.

Василий спал. Или не спал. Какая разница. Его дыхание, ровное и спокойное, доносилось из темноты, и в этом дыхании не было ни раскаяния, ни стыда. Только усталость после долгого дня и, может быть, удовлетворение от вкусного ужина. Он был ураганом, который отбушевал и теперь затих до следующего раза. А я был тем, на чьей спине этот ураган оставил свои следы.

Интересно, муравей уже донёс свою крошку до дома? Интересно, есть ли у него там, в его тёмной норе, кто-то, кто ждёт? Или он тоже живёт в мире, где каждый сам за себя, где главное – успеть, доползти, спрятаться?

Душа закрыла глаза. Не для того, чтобы уснуть – спать не хотелось. Хотелось перестать быть. Исчезнуть. Раствориться в этой тишине, в этом запахе пыли и старого дерева, в этом слабом свете из щели. Стать частью пола, по которому ходят, не замечая.

Но где-то в груди, под рёбрами, в том самом месте, куда бил шнур, оставалась крошечная, еле тёплая точка. Она не грела, не обещала исцеления. Она просто была. Как тот самый стержень, который не дал сломаться в первый день рождения, когда пьяные руки тянули новорождённое тело из утробы.