Читать книгу: «Хамсин и Гауккуль»

I. Сад и утёс

За городской стеной Хивы воздух был сухим, почти звенящим. Небо выцвело до бледно-голубого. Ветер не шевелил ветви — он просто стоял, задержав дыхание. За дарвазой, за последними глинобитными лачугами, земля вдруг становилась влажной: арыки несли воду из далёких гор, и чинары поднимали кроны к небу.

Хушнуд стоял у ствола инжира и смотрел вверх. В его взгляде не было ни спешки, ни колебания. Он был как озеро Гауккуль в утренние часы: гладкий, зеркальный, глубокий. Даже ветер, если и приходил, оставлял на его лице лишь лёгкую рябь, быстро исчезающую. Ему было шестнадцать. На два года больше, чем Жилдару. Но разница ощущалась как пропасть между священной водой и сухим песком.

Рядом переминался младший. Жилдар. Ветер в пустыне. Не тот ласковый бриз, что шевелит камыши, — а порывистый, неукротимый, рождённый за барханами, где небо сливается с золотом. Такой ветер называют хамсин — горячий, сухой, несущий песок. Он не мог стоять на месте. Его пальцы постоянно сами сжимались и разжимались, а края его халата хлопали по ногам, хотя в воздухе не было ни дуновения. Казалось, он сам создаёт ветер вокруг себя.

— Ну? — бросил Жилдар нетерпеливо — Чего встал? Я за миг достану.

Он уже скинул ичиги, ухватился за нижнюю ветку. Рывок, стремительность бури, меняющей лицо пустыни за секунды. Пятки замелькали в листве, ствол дрогнул, посыпались листья. Вверх, туда, где на самой верхушке алел спелый плод.

Хушнуд не двигался. Он смотрел, как брат карабкается, и думал о чём-то своём. Озеро не задаёт вопросов, оно просто отражает небо. «Зачем?» — подумал он. Но не спросил.

Жилдар спустился вихрем. Вскочил на землю, отряхнул колени. Протянул инжир старшему.

— Держи.

Хушнуд взял. Повертел в пальцах. Кожица лопнула, и на палец вытекла капля сладкого сока. Капля повисла, переливаясь на солнце — вобрав в себя отражения облаков.

— Ты почему сам не съел?

— Я не голоден.

Ложь. Но Хушнуд не стал спорить. Он надкусил инжир. Вяжущая сладость заполнила рот. Жилдар смотрел, как он жуёт, и улыбался. В его улыбке — сухой горячий ветр, что внезапно меняет направление. Довольный. Не тем, что достал плод, а тем, что отдал. И вот он уже нетерпеливо поглядывал в сторону тропинки.

На обратном пути они прошли мимо озера. Жилдар подобрал камень, резко ударил им о другой — тот раскололся, и он протянул половинку брату. Хушнуд молча повертел её в пальцах и швырнул в воду.

Солнце клонилось к западу, тени чинар вытянулись по такыру, пластинки глины хрустели под подошвами. Хушнуд шёл медленно. Шаги ровные. Жилдар то обгонял, то возвращался, кружил вокруг брата, словно вихрь, не нашедший покоя.

— Ну чего ты копаешься? Как старик.

— А ты вечно спешишь, — ответил Хушнуд без обиды. — Куда торопишься?

— Жить.

Горячее дыхание пустыни слышалось в этом слове. Там, за стенами, начинались караванные тропы, барханы, миражи. И ветер, гонящий песок, стирающий следы тех, кто прошёл минуту назад.

Они вошли во двор. Мать уже стелила курпачи на айване. Отец сидел у сандала, хотя жаровню ещё не зажигали — чилля, сорок дней зноя, только начинались. В кумгане плескалась вода. Хушнуд сел на своё место плавно, как садится на воду уставшая цапля. Жилдар плюхнулся рядом, обдав всех волной невидимого песка.

— Мы инжир принесли, — сказал Жилдар матери.

— Садитесь, — ответила она. — Чай остынет.

Хушнуд положил надкусанный плод на край пиалы. Жилдар глотнул горячего зелёного чая и поморщился — обжёгся.