Читать книгу: «Неразбавленная любовь»

Майя Винокурова
Ошибка судьбы

Я спасла мальчика, когда мне было пятнадцать. Никто не заметил, как он почти утонул, а я, худощавая девчонка, смело бросилась в море и дотащила его до берега, где нас сразу окружили встревоженные туристы.

Всю жизнь его глаза аквамаринового цвета преследовали меня. Но я не знала даже имени мальчика. Больше я никогда его не видела.

Много лет назад судьба свела нас с ним на несколько минут, а потом развела в разные стороны. Жестоко и несправедливо. Судьба ошиблась. Из-за нее вся моя жизнь пошла прахом.

«Меня зовут Джейн, и судьба меня ненавидит», – наверное, так я бы начала свой монолог на собрании анонимных депрессивных людей. Жалко, что таких обществ в моем городе не было.

Я живу в прибрежном городке на краю света. Небольшой остров Сент-Мэрис, расположенный на юго-востоке Великобритании, всегда казался мне оторванным от всего мира. Летом, когда сюда сплошным потоком валят туристы, каждый раз удивляюсь – и что они здесь находят? Я всегда мечтала уехать на большую землю, в Лондон. Но, как я уже упомянула, удача не моя близкая подруга. Поэтому в свои тридцать я ни разу не выезжала за пределы Хью-Тауна.

«Дважды разведена, детей нет, но есть кот Самсон. Мне всего хватает, спасибо и прощайте», – так бы закончился мой монолог на собрании. Стремительно и внезапно. Потому что вообще-то я не люблю рассказывать о себе. Особенно кучке незнакомых людей.

Очень часто я размышляла о том, как повернулась бы моя жизнь, если бы двадцать лет назад я познакомилась с тем мальчиком.

Может быть, мы стали бы переписываться. Сначала посылали бы друг другу бумажные письма, томились в ожидании долгое время, пока письмо доберется до адресата, и подбегали бы к почтовому ящику всякий раз, как на улице появлялся почтальон. Он прислал бы мне свое фото, обязательно цветное, чтобы я могла разглядывать его удивительные глаза, похожие на два драгоценных камня. Потом, когда придумали бы мобильные, общались бы в сети. А лет через десять он бы приехал сюда второй раз и забрал бы меня с собой… Жаль, что это только пустые мечты.

– О чем вы так задумались?

Я вздрогнула от неожиданности и чуть не пролила свой коктейль, который пару минут назад принес бармен. Рядом со мной на высоком стуле у барной стойки сидел мужчина. Мой взгляд скользнул по элегантному костюму, воротничку белой рубашки, торчащему из-под пиджака, выразительным скулам, и наконец добрался до глаз. В этот момент я оцепенела и невежливо уставилась на незнакомца. Или знакомого?

– Ты? Это ты?

– Я – это я, – рассмеялся мужчина, обнажив ровный ряд белых зубов.

– В смысле, вы уже бывали у нас раньше? – спохватилась я и сумела отвести взгляд.

Вдруг мне все-таки показалось? Хотя я была уверена, что эти глаза я узнаю из миллионов других. Аквамариновые, на грани голубого и зеленого, словно волны, которые каждый день омывают края нашего острова. Глядя в них, я сразу вспоминала вкус соленой воды, которой нахлебалась в тот знаменательный день.

– Нет, я здесь впервые.

Разочарование нахлынуло на меня ураганом, сметающим все на своем пути. Это не он. Не тот мальчишка, которого я спасла.

– Я вас расстроил? – проницательности мужчине было не занимать. Он участливо всматривался в мое лицо, слегка наклонив голову на бок.

– Нет-нет, все в порядке, – я уже отошла от первоначального шока и была готова рассуждать здраво. На Земле восемь миллиардов жителей, какова вероятность, что тот мальчик снова вернется туда, где он чуть не утонул? Практически нулевая.

– Меня зовут Джаред. А вас?

Так началось наше знакомство. Джаред оказался очень интересным собеседником. Весь вечер он развлекал меня рассказами о бизнесе в Лондоне, друзьях и путешествиях. Он старался быть веселым, но я заметила тень печали на его лице и особенно в глазах, которыми я не могла перестать любоваться.

– Как тебя сюда занесло? – спросила я после третьего или четвертого бокала «Маргариты». – В это Богом забытое место.

– Кое-кого ищу, – я почувствовала, как сердце пропустило один удар. Может быть, это все-таки?.. – Одну девушку. Много лет назад здесь отдыхал мой кузен. Он чуть не утонул, а она его спасла. Мне нужно найти ее.

Пораженная, я сжала бокал в руке так сильно, что еще чуть-чуть – и он бы треснул. Его брат. Так близко к своей мечте я не была еще никогда. Двадцать лет пустых ожиданий в одну секунду обратились в дым. Огонек надежды разгорался во мне с новой силой.

– Где же он сам? Почему не приехал? Или приехал? – нетерпеливо спросила я, снедаемая жаждой узнать ответы сию же секунду.

Джаред отвел взгляд и заказал еще одну порцию виски. Он теребил салфетку, словно в нерешительности, и молчал. Я чуть ли не подпрыгивала на стуле от волнения, но не прерывала тишину: ждала.

– Он не может приехать, – наконец прошептал Джаред. Музыка в баре звучала не так громко, но мне все равно пришлось разбирать слова практически по губам.

– Что? Почему?

Тяжело вздохнув, будто собираясь с силами, Джаред ответил:

– Джейми умер месяц назад.

Мои эмоции всегда были быстрее сознания. До меня еще не дошел смысл страшных слов, произнесенных Джаредом, а глаза уже наполнились слезами.

Джейми.

Спустя двадцать лет я узнала, как зовут того мальчика, который прочно поселился в моей голове. Но было уже слишком поздно. Смерть никого не щадит. Разрушает мечты и рушит любовь. Много раз я сталкивалась с ней – сначала бабушка и дедушка, потом родители и несколько друзей. Я не понаслышке знала, как это больно и страшно: переживать смерть близкого человека.

Я пришла в себя от осознания того, что рядом со мной находился человек, которому в миллион раз больнее, чем мне. Я совсем не знала Джейми. Усилием воли я не дала пролиться слезам и глубоко вдохнула, прогоняя боль и горечь, которую испытывала.

– Соболезную, – я аккуратно дотронулась до руки Джареда, который сидел, наклонив голову вниз, словно тяжесть переживаний тянула к земле.

– Я должен найти ее, – Джаред посмотрел на меня глазами Джейми. – Это его последнее желание. Мы были очень близки, не просто как кузены, а как родные братья. Он рассказывал мне все. После того случая много лет он страдал аквафобией и не мог вернуться сюда. Все мечтал, что победит болезнь и приедет на остров. А потом, буквально за несколько месяцев, его съел рак. Я ничего не мог сделать. Но теперь я должен, обязан найти эту девушку. В память о брате.

Слова лились свободно, словно Джаред долго носил их в себе, а сейчас не мог сдержать этот поток.

– Пойдем со мной, – я достала из сумочки несколько купюр и положила на стол. Опьянение от нескольких «Маргарит» сошло на нет. Сейчас мне необходима трезвая голова, потому что Джареду нужна помощь. Он жив, он здесь, и он полностью раздавлен. Я должна быть сильной ради него. Даже за пару часов общения я поняла, что он светлый и добрый человек. Я так хотела избавить его от страданий, что постаралась спрятать свои чувства глубоко внутри – поплачу дома, когда останусь одна.

Мы вышли из бара и пошли в сторону моря. Джаред покорно следовал за мной, ничего не говоря. На улице уже стемнело, но луна освещала наш путь. Через несколько минут мы подошли к пляжу. Я сняла босоножки и взяла их в руку, кивнув Джареду, чтобы он сделал то же самое со своей обувью. Сделав пару шагов, я почувствовала, как песок приятно обволакивает мои стопы.

– Всегда любила приходить сюда, – сказала я, когда мы подошли к кромке воды. – Ведь именно здесь я в первый и последний раз в жизни видела твоего брата.

Джаред растерянно посмотрел на меня, слегка нахмурив брови. Я отвернулась к морю, закрыла глаза, прислушавшись к успокаивающему шуму волн и продолжила.

– Не было ни дня, чтобы я не вспоминала того мальчика, которого спасла, когда мне было десять. Единственный стоящий поступок за всю мою жизнь. Его глаза цвета моря постоянно преследовали меня. Но я не знала, как его зовут и что с ним случилось пока не встретила тебя. Мне очень жаль, Джаред, – я повернулась к нему лицом и взяла за руки, – мы должны его отпустить.

– Джейн, – тихо сказал Джаред, словно боясь разрушить хрупкие мгновения этого момента. – Не могу поверить, что ты – та самая девушка. Я и не надеялся, что найду ее. Думал, она давным-давно покинула остров.

Я кивнула, понимая его удивление. Временами у судьбы очень крутые повороты. Никогда не знаешь, куда приведет тебя следующий шаг.

– А я уже перестала надеяться что-то узнать про того мальчика с аквамариновыми глазами. Точно как у тебя…

Я почувствовала, как к моим щекам приливает кровь и отпустила руки Джареда. А потом наклонилась и набрала горстку песка.

– На нашем острове существует особый ритуал. Когда человек уходит в иной мир, каждый житель города приходит на пляж и бросает горстку песка в море. Так мы прощаемся. Возьми, – я протянула песок мужчине. – Уверена, Джейми не хотел, чтобы ты страдал после его смерти. Тебе нужно его отпустить.

Лицо Джареда исказилось болью, но он сложил ладони и забрал у меня песок. Я набрала еще одну горсть и прошептала:

– Прощай, Джейми. Мы тебя не забудем.

Песок россыпью полетел в море. Джаред посмотрел на меня своими морскими глазами. Они были так похожи на глаза брата, словно я вернулась в тот самый судьбоносный день. И я поняла, что судьба никого не ненавидит. Порой она преподносит очень странные сюрпризы, заставляет мучиться и страдать долгие годы, но никогда не ошибается. Если что-то случилось, значит, так было нужно.

Так важно просто помнить: как бы тяжело ни было, еще не все потеряно. Жизнь продолжается. Дальше будет лучше.

Екатерина Иртегова
Стороны кисти

– А знаешь, я ведь не только ромашки рисую, – он осторожно улыбнулся, толкая тяжёлую дверь и пропуская её вперед, в дымку красного цвета…

* * *

Тремя месяцами ранее учебный год закончился, едва успев начаться. Летний пленэр выпадал на начало июня. Казалось бы – только недавно Эля сдувала трепещущие зонтики с прозрачных августовских одуванчиков и шла на первую пару в художественной академии. А потом, как будто порыв ветра перемешал сотни картинок. Она на лекциях, посиделки в кафе с одногруппниками и там же – самый невкусный кофе в её жизни – правда, так и брали его всей группой целый год. Новый год, встреченный в серой общаге, пропахшей мокрым бельём и гороховым супом. Походы в Мариинку по чудом доставшимся билетам, и книги, бесконечные книги – «История искусств», «Мировая живопись», «Основы учебного академического рисунка», десятки названий, уносящих от реальности красками, сюжетами и бесконечными текстами.

– Сегодня портрет. Иван, садись перед группой.

– Кувшин, груши, виноград и скатерть будут единственным, помимо листа и красок, на что вы будете смотреть ближайшие шесть часов.

– Пришло время для обзора стиля Романтизм. Выключите телефоны, господа, и – окунёмся для начала в «Девятый вал».

Учебный год пронёсся, как мазок кистью слева направо. Экзамены сданы, и – неожиданная новость – пленэр у них будет вести новый преподаватель. Родной Виктор Иванович был вынужден срочно уехать, насовсем. Выездная практика планировалась как в черте города, по наиболее выдающимся красочным местам, так и за городом, поближе к природе и деревенскому антуражу.

– Преподаватель ожидается с минуты на минуту, – объявила староста группы Женька – громкая и вечно отпускающая шуточки, – сейчас его полюбим и будем жаловать.

– Да вот вопрос – что там за фрукт, – Лена поправила вечно сползающие на нос очки, – привыкали, привыкали весь год к Виктору нашему, а теперь опять двадцать пять. Новые правила, новые порядки, и опять – новые подходы и техники.

По группе прокатился вздох.

Эля тоже не приветствовала все эти перемены. Учеба давалась нелегко. Нет, само написание картин – хоть кексами не корми, могла выписывать облака и сосновые иголки со снегирями хоть сутки напролёт. Хотя больше по душе было сочинять сцены с мифическими героями. Но все эти дисциплины и правила – вот это никогда не было по душе. Ей нравилось всё вне рамок, нечто необычное, неожиданное, непредсказуемое. Вот и Гришка понравился не просто так. Никто из девчонок в группе не понимал, что она в нём нашла – высокий, пугающе худой, вечно лохматый и молчаливый. Картины создавал неплохие, но какие-то неживые, за что и получал, собственно, неизменные четверки. Так бы Эля и не замечала его, если бы в один день не оказались в одном трамвае по дороге домой.

Был октябрь, но день выдался бархатно-тёплым, солнечный свет заливал пустой салон и подсвечивал сотни серебристых кружащихся пылинок. Эля села на одиночное деревянное сидение в трамвае, а Гришка – почему-то впереди неё. Ну и ладно – они никогда и не общались, только здоровались. За окном неожиданно подул ветер, и прямо к Элиному стеклу приклеился огромный кленовый лист цвета марсалы. Бывает же. Эля, забыв обо всем, пальцем стала обводить контуры листа по ту сторону – готовая картина. Как бы оттенок только передать – ведь всё дело именно в цвете, насыщенности, этом неуловимом бархате на листе.

– Сегодня будет активен метеорный поток Дракониды и ожидается метеорный шторм с несколькими тысячами метеоров в час. Ну, это если повезёт. Луна близка к последней четверти и помехой стать не должна. Придёшь со мной смотреть вечером? Я как раз починил телескоп вчера.

Эля так и застыла с пальцем на верхнем контуре листа.

– Гришка, ты чего? Какие Дракониды?

– Высокая активность метеорных потоков сегодня. Метеориты – от нескольких десятков до тысячи в час, представляешь? Звезды будут падать из созвездия Дракона, из-за чего метеорный поток получил название Дракониды. Можно будет загадывать тысячу желаний в час, прикинь? Ну, у меня столько нету, а ты девчонка, у тебя точно есть. Поэтому, давай, встречу тебя на остановке, как договоримся.

– Тебя солнце через стекло может напекло? Какие желания с метеорами?

– Элька, ты будешь смотреть, а я – наносить метеоры на звёздную карту. А ещё сейчас легко разглядеть Марс, он в созвездии тельца и хорошо виден высоко над горизонтом. Так что рассчитывай задержаться до часу ночи, хотя бы.

– Гриш, – Эля проехала свою остановку и сбегала со ступенек уже на следующей, – это что было всё сейчас?

– Я наберу тебя через час, – Гриша помахал рукой уже через закрытые двери трамвая.

Трамвай уехал, а Эля так и осталась стоять с огромной плоской папкой с рисунками и с улыбкой во всё лицо.

– Что это было вообще?

Мимо, не зная цифр на спидометре, пролетела иномарка, разметав огромную кучу разноцветных листьев, отодвинутых к поребрику. На секунду застыв в воздухе, они с радостью стали опадать так же, как и лежали до метлы дворника – кто куда. Жёлтый лист мягко лег на оранжевый берет к Эле.

– Ладно, Гриш, кометы, так кометы. – Эля не стала снимать лист и почему-то отчаянно захотела прогуляться и съесть холодное эскимо. Такое, чтобы аж зубы сводило.

* * *

Гриша и правда позвонил через час – откуда только взял номер. Договорились, что встретит на остановке в двадцать один ноль-ноль.

Эля, собираясь, волновалась. Вроде и не свидание, да и Гриша, как парень был далёк от её идеала. Правда, этот идеал она еще и сама не поняла – какой же. А Гриша молчал, молчал, и ошарашил. Не пойти и не узнать, а что же с ним получится дальше, она не могла. На всякий случай собралась как на свидание. Оглядела себя в зеркало без особой надежды на то, что что-то поменялось в лучшую сторону. Кожаная черная юбка натянулась на худых бедрах, длинные ноги без колготок – не по погоде, обутые в казаки, белая футболка и любимая потертая косуха. Рыжие кудряшки попробовала расчесать, но сразу забросила эту затею – они жили своей жизнью. Запрятала, насколько смогла, под рыжий берет. Хм, помада. Пусть сегодня будет поярче – закрутим гайки на максимум – красная.

Зайдя в Гришину комнату, застыла. Панорамное окно во всю широченную стену и посередине него – большой телескоп на полу, направленный темным глазом прямо в распахнутые створки. По стенам комнаты – карты звёздного неба, на полу – ноутбук и стопки книг по астрономии, объективы, бинокль, линейки и куча непонятных приборов.

– Эль, холодно ночью. Вон, треники мои в углу и куртка – чистые, не боись. Иди переоденься в ванной и приходи. Я пока настрою всё. И да, кофе тебе сварить? Я лучший в мире варщик кофе в турке.

Эля постояла, с минуту оценивая обстановку, и взяла костюм. В ванне переоделась, стёрла красную помаду, улыбнулась себе в зеркало и поняла, что у неё появился друг.

С этого метеоритного вечера и стали ходить вместе. За год она узнала столько про звёздное небо, сколько не узнала бы и за всю свою будущую художественную жизнь. Теперь разбиралась и в созвездиях, и в спутниках, и в туманностях. Гришу интересовала только астрономия и он говорил о звёздах часами напролёт. Что же он делал в академии художеств? Просто пересиживал год. Взял его чтобы всё взвесить и подумать, куда же он хочет по-настоящему, а так как живопись давалась легко – вот и поступил. А после года обучения всё же решил поступать на астронома.

Из житейских тем Гриша обожал вставлять к месту и не очень анекдоты про поручика Ржевского. Одногруппники, конечно, удивлялись, вроде не актуальны уже, но ржали дружно. И да, Гришка правда варил лучший в мире кофе.

* * *

Летний пленэр начинался в конце мая. Одногруппники собирались возле ростральных колонн. Как им передали – новый преподаватель велел подъехать туда, захватив этюдники и раскладные табуретки.

Топчась с ноги на ногу, шумно общались, придерживая кепки и шапки. Ветер с Невы дул отнюдь не майский. Эля стояла, облокотившись о забор и радуясь что под плащ надела джинсы. Обжигающий горький кофе в картонном стаканчике, который принес ей Гриша, за пару минут превратился в айс-кофе.

«А в Питере, в ветреную погоду неплохо быть крабом, наверное. Одной рукой держать берет, другой – полы плаща, третьей – кофе, четвёртой – держаться самой за забор, чтобы не сдуло, а пятой – хмм, что же делать оставшимися?» Мысленно она уже рисовала забавную картинку и так увлеклась придумыванием деталей, что даже перестала слышать нескончаемый шум с мостовой. «Как вернусь домой, обязательно нарисую. Интересное направление, и всегда же хотела, весёлое что-то творить». Улыбка предвкушения не сходила с лица, и, мысленно рисуя крабу смешной рыжий берет, как у себя – вдруг застыла.

Среди безликой серо-чёрной толпы шёл он. В развевающемся расстёгнутом клетчатом коричневом пальто, шляпе и бордовом длинном шарфе, небрежно обмотанным вокруг шеи. Он не спешил. Спешили все вокруг, суетливо бежали, боясь опоздать, а кто-то уже опоздал, но всё равно продолжал бежать. А он шёл так, засунув руки в карманы, как будто прогуливался по Елисейским полям или Люксембургскому саду после прекрасного ужина в ресторане.

Стаканчик с недопитым кофе выпал, крышка предательски отскочила, капли забрызгали полы плаща. Эля было нагнулась, чтобы поднять, но передумала.

– Эль, ты чего? – Гриша, поднимая стакан, попытался рассмотреть её лицо сквозь рыжие кудри, хлещущие по щекам.

Когда стал подходить ближе – стала понятна причина неспешной походки. Он смотрел на нервные волны на Неве и чаек, борющихся с ветряными потоками. Эле показалось, что он уже вырисовывает всё это, или сканирует изображение, чтобы воспроизвести при первой возможности.

Мужчина поравнялся с группой. Девчонки замолкли, спешно поправляя прически и шарфы.

– Добрый день, господа художники, – он приподнял шляпу, – славная погода для очередного шедевра, не находите?

– Мы как раз стоим и обсуждаем, что нас сдует с набережной скорее, чем мы изобразим что-либо, – София – яркая блондинка – улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой.

– У нас всё получится, а ветер сейчас обязательно стихнет. Степан Петрович, к вашим услугам. И не будем терять время, пройдемте на набережную, устроимся в тихом месте.

Группа загудела, спускаясь. На ступеньках Эля споткнулась, наступив на свой же плащ, в лодыжке что-то щёлкнуло. Гриша подхватил под руку.

– Элька, ты чего сегодня? Нормальная ж была. И не полнолуние нынче, и ретроградный Меркурий уже стих.

Эля слышала его, не особо понимая. А ветер и правда, как по заказу, резко исчез. Грязная вата из облаков уплывала вперед, подгоняемая белыми и чистыми. Пляжный песок, клубящийся туманом в воздухе, оседал, тут и там сверкая от выглянувшего солнца золотыми крапинками.

Пока группа суетилась на берегу, Степан Петрович прошел влево вдоль Невы, потом обратно.

– Хорошо, ближайшие четыре часа мы проведем здесь, – он указал налево. – Располагайтесь. Для первого раза особых требований к композиции выдвигать не буду. Виды здесь хороши, какой бы вы ни выбрали. Просто покажите, чему научились.

Группа заметно оживилась и некоторые уже скинули куртки прямо на песок, рядом с табуретками. Расселись довольно быстро. Виды действительно были, куда ни посмотри – хоть сразу на выставку.

Эля засуетилась когда остальные уже крепили листы. Неловко оступившись, выронила этюдник. Замок предательски щелкнул, и часть содержимого высыпалась на песок и мужские ботинки.

– Давайте помогу, – он спешно стал собирать кубики с акварелью, выпавшие из формы. – О, как любопытно.

Откуда-то запахло свежеспиленным деревом и дорогой кожей. Степан Петрович успел подхватить и пачку открыток, выпавших из своей обложки. Эротические японские аниме, Эля купила их буквально час назад, и еще даже не успела посмотреть.

– Извините. Позвольте, – она попыталась вызволить открытки из пальцев профессора, отметив про себя обручальное кольцо. Его рука оказалась холодной и немного шершавой. – Очень неловко вышло.

– Вы покраснели. Давно не встречал стесняющихся людей.

Они оба выпрямились. Эля продолжала удерживать края открыток, но он не отпускал.

– Вам нравится такое искусство?

– Не знаю, я их еще не разглядывала, извините.

Он разомкнул пальцы и Эля первый раз посмотрела ему в лицо так близко.

Полы шляпы давали тень. Серые глаза в россыпи неглубоких морщин, а взгляд – такой острый, словно она посмотрела на взметнувшийся порошок перца чили. Двухнедельная борода и острые скулы. Степан Петрович оказался гораздо старше, чем показалось в начале.

«А ему за пятьдесят. Плохи дела», – Эля всегда воспринимала мужчин в возрасте как огромные старинные пиратские корабли. Крепкие, добротные, окруженные туманами, тайнами и опасностями, но тем и манящие.

– Вы так пристально на меня смотрите, словно собираетесь нарисовать не то, что я задал, а меня самого. Присаживайтесь. И я, пожалуй, отойду подальше.

Эля села на свою родную табуретку, внезапно ставшую неудобной и шаткой. Солнце светило всё ярче, но её морозило. Пальцы стали деревянными, а рисовать Неву перехотелось. Мимо проплывали нервные маленькие катера и неуклюжие плоские корабли побольше. С палубы одного из них пассажиры стали махать художникам и показывать большие пальцы. Одногруппники замахали и зашумели в ответ – теплая погода явно способствовала приветливости в воздухе. Но её это всё не касалось, возникло ощущение, что попала в другую вселенную, без эмоций и красок. Затошнило, как при качке.

– Эль, ты чего? Вся фиолетовая стала, – Гриша потрогал ее за колено.

– Вызови мне такси, пожалуйста. Нехорошо мне.

– Что с тобой?

– Просто вызови.

Ничего не объясняя, через пять минут она встала и не уверенной походкой пошла по направлению к дороге. Когда к группе подошел Степан Петрович, Гриша сказал, что Эля заболела.

Как добралась домой, Эля помнила смутно. Стянув ботинки и плащ, прямо в джинсах легла под два одеяла, успев отметить на часах – четырнадцать ноль-ноль.

Снился шторм. В голову били порывы ветра, волны безжалостно подбрасывали и бросали, подбрасывали и бросали. Сквозь грязный туман проступило пятно. Оно все приближалось. Всё ближе, ближе. Нестерпимо громко кричала чайка, так отчаянно и тревожно. Пятно было уже совсем близко, превратившись в полуразрушенный корабль. На мачтах трепыхали и хлестали грязные тряпки. За штурвалом кто-то стоял. Белая рубашка рулевого ослепляла посреди серо-черного марева. Чайка кричала всё громче. Ближе. Ближе. Из тумана выплыло ухмыляющееся лицо Степана Петровича в черно-белой бандане.

– Вам нравится такое искусство? Нравится?

Крик чайки проник в голову до острой боли. Эля открыла глаза. Телефон нещадно надрывался. На экране высветилось: «Звездочёт».

– Алё.

– Элька, живая. Ну даёшь, блин. Где ты?

– Только что была в какой-то жопе. Сейчас вроде дома.

– Я тебе звоню уже часа четыре. Если б сейчас не взяла, приехал бы сам.

– Не надо Гриш, я в порядке. Вернее, не в порядке, но тут, и вот. Ложись спать. Завтра поговорим. Там спрашивали что ушла-то?

– Я всё уладил. Приходи в себя и все тебя ждут обратно, в искусство.

– Ой, не надо сейчас так высокопарно. Давай, Гриш, спасибо тебе. Спишемся.

В квартире было по-гадкому темно и душно. Эля включила высокую напольную лампу под белым абажуром и распахнула балконную дверь. Занавеска вздыбилась к потолку, мелкие капли полетели в лицо.

«Погодка как обычно. Встречаем лето», – Эля поняла, что проснулась с абсолютно мокрой головой. Джинсы вмуровались в ноги.

«В душ и воды. А там посмотрим. Чаёк или что покрепче».

Ощущения в теле и на душе были гадкие, как-будто наелась колючих живых рыбок из аквариума.

Ванна с высокой пеной вызывала двоякие чувства – с одной стороны успокаивала и расслабляла, а с другой стороны дико бесила, потому что горячая вода могла согреть тело, но в отношении мыслей и нервов была бессильна.

Машин на улице становилось все меньше, город почти затих. Эля, в необъятном, но очень уютном фиолетовом халате, с ногами забралась на свой любимый широкий подоконник. От чашки горячего чая с чабрецом пошло ощущение некоего маяка.

«Что за чертовщина сегодня была. Заболела? Может, правда продуло?» – в голове вспыхнул его образ, идущего вдоль мостовой. Свело живот. «Блин, нет, не продуло. Что делать теперь? Как при нём рисовать, если вообще перестаю понимать, что происходит. Показалось, может, и всё пройдёт? Отдышусь. Забегалась последнее время, экзамены, стресс, ну да», – вздрогнула, увидев, что незаметно для себя скрутила за это время в рулон большую занавеску. Та отчаянно сопротивлялась. Не сиделось. Параллельно с мыслями начался планомерный отсчет шагов по квартире. Чашка с чаем жгла руки и грозилась выплеснуться на любой из пушистых ковров, протестуя против такой скорости. «Отдышусь, отвлекусь, все показалось. Ну, показалось же. Точно. Ага».

Откуда-то пахнуло дорогой кожей и свежеспиленным деревом. Бахнуло. Во дворе раздался звон стекла и включились несколько сигнализаций разом. Эля вздрогнула. Чашка с чаем таки встретилась с ковром в комнате.

* * *

Звонок в дверь был беспощаден. Эля разлепила один глаз. Четырнадцать ноль пять. Чёрт, как много. Всё в том же халате с трудом вылезла из-под двух одеял. Морозило.

– Привет! – в распахнутую дверь улыбался Гриша, не делая попыток войти. – Ты как?

– Привет. Я пока не знаю, морозит что-то. Заходи.

– Не, Эль, я спешу. Принёс тебе кое-что просто, – он поднял две руки с пакетами. – Не знал, хорошее у тебя настроение, или плохое, поэтому подготовился к обоим вариантам. На случай, если оно плохое – вот суши, – он помахал пакетом слева. – И, на случай, если хорошее – вот шоколадный торт, – пакет справа заходил ходуном. – Всё, как ты любишь. Хотя я, к сожалению, сомневаюсь, что оно хорошее. Но, Эль, все пройдет, – Гриша поставил пакеты на пол возле её босых ног.

– Гриша, ну ты даёшь, – Эля приподнялась и поцеловала его в щеку. – Да, я наверное голодная. И заболела. Хотя, не знаю пока. Ты просто супер-герой.

– И ждем тебя завтра, – Гриша уже сбегал по лестнице, – к десяти ноль-ноль, на Витебском вокзале. Едем в Шушары. Жду тебя, без отмазок.

Хорошее настроение или плохое. Она сама не знала. Но еда была кстати, потому что в холодильнике жила только позавчерашняя варёная картошка. К ночи были съедены и суши, и шоколадный торт. А также просмотрены два фильма. И только солнце потянулось к горизонту, а Эля уже спала.

* * *

На вокзале было шумно. Эля обожала эту атмосферу – всегда обещающую нечто интересное и неизведанное. Опасения насчет встречи с профессором с одной стороны были напрасны – никаких странных взглядов или вопросов он Эле не задал, только лишь поинтересовался как себя чувствует. А с другой стороны – дела оказались хуже, чем ожидала.

Подходя к стайке одногруппников, увидела и его – с безупречной стрижкой джентльмена и бородой лесничего, в клетчатом пиджаке, джинсах и спортивных туфлях. Бордовый шарф все так же выдавал творческую натуру. Он чуть высокомерно, но оживлённо, что-то обсуждал с девчонками. Кольнуло так больно, что остановилась, воздух застрял где-то на входе.

«Вот тебе и показалось, – стало жарко, расстегнула джинсовку. – Дела плохи, очень плохи. Дыши».

Весь день так и проходил – в напоминаниях себе дышать глубже и отвлекаться. Благо, было на что. Ленивые коровы ходили, отмахиваясь от мух, гуси пробегали прямо по кроссовкам. Сегодня был день деревенских мотивов. А Степан Петрович разговаривал со всеми. Участливо, с большим интересом. Что-то помогал выводить кистью одногруппницам, заставляя холодный пот скатываться по её спине. Разговаривал со всеми, кроме неё. И нет, не показалось. После обеда стало чертовски обидно. Но один раз – когда выписывала крышу деревянного дома, как раз вела прямую линию, и дернуло тут поднять глаза. Он стоял чуть поодаль и в упор, слишком остро, смотрел на неё, опершись о стену дома, прижав правую руку тыльной стороной к губам. Было очевидно, что так он стоит давно. Кисть поплыла вниз, незаметно сравняв крышу с краем листа.

– Знаете, я уже третьи сутки думаю, кого вы мне напоминаете.

Он медленно подошёл.

Поправляя краски в этюднике, от неожиданности она качнулась назад, оступилась о что-то, и попала в теплые крепкие руки.

– Извините, не думал, что напугаю.

Степан Петрович стоял сзади и сдержанно улыбался. Серые глаза цепко схватывали её лицо.

– Напугали, да. И кого же? – дышать, дышать.

– Еще подростком я увлекался фэнтези, и, как-то в книге прочел описание королевы друидов – высокой, нервно худой, изящной и у неё были огненно рыжие кудри. И она, хоть и была королевой, и правила целой планетой, но пугалась иногда самых простых вещей. Так вот, с тех пор – уже много лет, – я очень хотел её увидеть. Это вы?

Голова стала чугунной, и она почему-то кивнула.

– Прекрасно. Значит, мне придётся узнать вас поближе. Но это потом. Давайте помогу собраться, у вас опять краски оказались на земле, что ж такое.

Он было нагнулся, и от волос резко запахло свежеспиленным деревом и дорогой кожей.

– Сама… Спасибо… Не надо…

Где-то рядом безнадёжно промычала корова.

Две недели практики проносились с сумасшедшей скоростью. Лето развернулось в полную силу. Эля подоставала все свои любимые длинные цветастые платья. Много рисовали за городом, сосны, речки, заброшенные сараи, заборы. Сидели на Дворцовой, выписывая Эрмитаж, брусчатку, и даже просто поребрик. Гриша с ними учился последние дни – с сентября переходил в другой ВУЗ, и спустя несколько лет должен был пополнить ряды учёных-астрономов. Эля решила держаться стойко, и на профессора больше внимания не обращать. Правда, решение провалилось через час, когда, рисуя Медного всадника, она увидела, как профессор, – сегодня в белой рубашке и синих брюках – смотрит куда-то вдаль, на воду, закрыв глаза ладонью от солнца, а в другой – держа трубку.

«Вылитый капитан дальнего плавания. А, может и правда. Очень уж похож».

С Невы, как будто подтверждая, пронёсся ветер с запахом солёной воды, Степан Петрович развернулся, и, случайно ли, но пуговицы сверху на рубашке расстегнулись чуть больше, чем можно.

«Ох ты ж чёрт… Скорей бы каникулы». Руки стали дрожать так, что впору было рисовать нечто нечёткое, в духе импрессионизма.

* * *

В планах на июль было много гулять по городу, прочитать две книги по техникам рисования, найти подработку в качестве иллюстратора, бегать по утрам, выбираться почаще со знакомыми на пикники и на озеро, рисовать заданное по учёбе, и, самое главное, – перестать думать о нём и вспоминать нюансы встреч. Перестать фантазировать. К сентябрю стояла задача прийти на учёбу с пустым сердцем и отдохнувшей головой.

Как бы не так. Буквы оказались без смыслов, воздух – без запахов, а чистый лист – без будущего. Фантазии улетали вместе с капитаном дальнего плавания так же, как дым из его трубки – вместе с воздухом.

Через шесть дней Эля, просидев полдня за чистым листом с потенциальным натюрмортом, и, обнаружив в итоге только накарябанные грустные смайлики вдоль листа, поняла, что лето, видимо, пропадёт вместе с её планами. Как только мысль оформилась и напугала её, раздался звонок.

– Эль, привет. Что делаешь?

– Привет, Гриш. Туплю в чистый лист.

– О, ну ты молодец. А я звоню предложить тебе занятие поинтересней. Тут народ собирается через два дня рвануть в горы на два месяца, с палатками, удочками, котелками и со всем подобным. Намечается тур, подробности позже, если что. В общем – ты едешь тоже. Не мэкай, Эль. Едешь. Сейчас заеду за тобой, и едем в магазин для туристов, список нехилый, что купить надо. Давай, все. Бандана, рюкзак, спортивный костюм и я – твои спутники на два месяца. Жди, в общем.

Накрывало только к ночи. Когда суета стихала, трещал костёр, уха была съедена, и дневная жара уступало место лунной прохладе. Когда теплая земля отчаянно начинала пахнуть мхом, ветками и чем-то горьким, из детства. Когда прекращались движения – начинало хотеться оказаться рядом с капитаном пиратов. Дорасстёгивать пуговицы на той самой белой рубашке, вдохнуть аромат свежеспиленного дерева и табака из его трубки и прижаться, застыть. Под костёр затягивали песни под гитару, и становилось совсем муторно. Чем больше людей вокруг, тем более одиноко было. А у него на плече было бы хорошо. И треск костра, и запах сосен, хорошо молчать, хорошо говорить… С ним хотелось попробовать всё.

– Выходи за меня замуж, – из полутьмы донеслись тихие слова.

– Хорошо, – шепотом произнесла она.

– Элька, ты серьёзно? Правда, да?

Элю подбросило, вокруг оказался яркий свет, и тёмные деревья. Гришины удивленные глаза посреди всего этого – откуда?

– Что серьёзно? – Эля потерла глаза, их почему-то сильно защипало.

– Замуж? По правде?

– Какой замуж, Гриш? Нет-нет, прости, мне что-то снилось, и я не поняла сразу, прости, прости. Я пойду, мне что-то нехорошо.

Эля, подобрав чашку и помятую, влажную от земли куртку, пошла в свою палатку. «Как неловко вышло. Как стыдно. Зачем он так? Мы же даже не целовались. Замуж – и Гриша… Это как?»

Что-то сильно поменялось. В палатке стало холодно и неуютно, хотя обычно засыпала, не поняв даже, как. Сейчас все было твердым и чуждым, до спального мешка не хотелось даже дотрагиваться.

– Эль, ты прости, – донёсся голос из-за входа в палатку, – наверное, надо было постепенно, а я так сразу.

– Гриша, не надо. Никак. Мы друзья. И у меня больше нет друзей, кроме тебя, поэтому терять друга я не намерена.

– Я не перестал бы быть тебе другом, Эль. Это невозможно. Моё предложение в силе. Если передумаешь.

– Гриша, ты иди. Не передумаю, прости.

На рассвете Эля, собрав свои вещи и предупредив сонную соседку, ушла из лагеря. Месяца в горах хватило, чтобы понять что эта перезагрузка не работает. В аэропорту чувствовала себя грибом-сыроежкой, хотелось поскорее добраться до дома, отмыться, отстираться, и вымыть из волос, казалось бы навсегда въевшийся, запах дыма.

* * *

Через пару дней, сменив гардероб с туристически-бесполого на летние платья и кеды, Эля села на пригородную электричку. Август только начинался. С собой была пачка листов, акварель, кисти, карандаши, мелки, книга и хороший запас чая. Одна на даче. Целый месяц. Благо, родители вернутся только в октябре в город – уехали что-то продвигать по бизнесу. Побыть одной – это был лучший выбор.

«Надо капитально загрузить руки и голову. Иначе я вылечу из академии, – под размеренный дорожный гул думалось чище и трезвее, первый раз за все месяцы. – Одно дело с ним находиться на улицах, а другое – в аудиториях. Так не получится ни рисовать, ни соображать. Хм… А на сколько лет он старше, интересно? Выглядит за пятьдесят, значит, примерно лет на тридцать. Нехило. Еще не хватало мне вляпаться. Хотя – он и не смотрел толком. А все равно хреново. И кольцо. Женат, видимо. А где жена? Тайны, вокруг него какие-то тайны. Почему он здесь? И зачем с его высоким званием вообще идти преподавать?»

Электричка исправно останавливалась, выпуская и принимая дачников. Напротив села старушка. Её плетёная корзина была наполнена огурцами, редисом, чесноком, свеклой, и изящно торчащей петрушкой. Готовый натюрморт, вот бы нарисовать.

– Вы позволите, я нарисую, пока мы едем?

– Ой, девушка, это? Вы серьёзно? – сЫтарушка, очнувшись от своих мыслей, засмеялась. – Рисуйте, конечно, мне ехать далеко. Хмм, а и правда ведь, красиво, – она оглядела, повернув с разных сторон корзину, – а то, за грядками я это по-другому вижу.

Эля достала лист на планшете, мелки, и, забыв о чём думала до этого, сдвинула шляпу левее, чтобы закрыться от солнца из окна, повела бежевым мелком ивовый прут.

«Как же мне не хватало воздуха и одиночества. Хорошо на даче!» – Эля, сорвав Белый налив с ветки, втянула невероятный аромат. Одновременно он напоминал и жасмин, и свежевыстиранное белье, и нежный зефир. Пробуждения с раскрытым настежь окном и ветками сирени за ним, картины, написанные на веранде, вечера с бокалом красного вина, сидя на скрипучих ступеньках и кутаясь в шаль. Телефон включала только ненадолго вечером. Отписывалась родителям и Грише, что всё ок, жива. И дальше, больше – вдыхать, творить, купаться в стеклянном озере, слушать плеск рыб, собирать полевые ромашки и колокольчики.

Но в один из дней в телефоне было предательски обозначено: двадцать пятое августа. Пришло время возвращаться. Мысли о профессоре Эля постаралась всеми силами оставить и в поле с васильками, и в лесу, возле пеньков с боровиками, и, даже попыталась отправить их на днях в космос, к звёздам. Вроде получалось, по крайней мере, так казалось.

По дороге домой небо окрасил багряно-оранжевый закат, и внезапно отчаянно запахло свежеспиленным деревом, дорогой кожей, и ароматом табака, похожего на кленовый сироп.

* * *

В среду, на лекции о роли грунтовки в живописи, её вырубило. Было очень стыдно проснуться под смех восьмидесяти человек. Волосы намокли и прилипли к лицу, и, отцепив их и подняв глаза – только тут разглядела над собой Степан Петровича.

– Вы, верно, не высыпаетесь?

– Не знаю даже. Извините.

Сентябрьское солнце слепило в окна, вызывая духоту и нервную истерику. Профессора в этой дымке толком было не разглядеть, но запах подкашивал ноги даже сидя.

– Зайдите ко мне на кафедру после последней пары.

Эля кивнула, пытаясь сосредоточиться на вырезанной кем-то чёрной розе на парте.

Что не отпустило, ей стало понятно еще две недели назад, когда безуспешно пыталась идти по ступенькам быстрее, но новые серые туфли на каблуке, успев натереть пятки, никуда спешить не хотели.

– Доброе утро, огненная королева.

Эля споткнулась, но её подхватила под локоть сильная рука профессора.

– Доброе утро, Степан Петрович, напугали.

– Вы всегда хотите упасть, когда мы встречаемся. Странная закономерность, не находите?

– Мне неловко, что это так.

– Не переживайте, всё нормально. Увидимся.

Профессор убежал, перепрыгивая через ступеньки, но оставил шлейф дорогого табака. Эля стояла. Спешила? Да, спешила, и продолжала стоять. Мимо, толкая, бежали опаздывающие настоящие и будущие художники. Оставалось две минуты до начала пар. Она села прямо на ступеньки, серая шифоновая юбка будет с грязным пятном, но кого это сейчас волновало. Большую папку прислонила рядом. Руки сами собой сцепились в замок, безнадёжно пытаясь удержать хозяйку от чего-то неизбежного.

«Чёрт. Чёрт, мать твою. Опять! Зачем?!»

Пары закончились в восемнадцать ноль-ноль. Хотелось поскорее оказаться дома, забраться под плед с книгой хотя бы на час. Но надо было идти на профессорскую кафедру. Руки начали мелко дрожать при этой мысли. «Сейчас сосредоточусь, и мы закончим наш диалог за пять минут. Дел-то, ха. Главное, не смотреть на него. Что там на голове, кстати, у меня в конце дня?» Зеркало в туалете ответило что все прекрасно. На голове творческий беспорядком из рыжих неуправляемых кудрей. Благо, сегодня этот хаос сглаживало строгое серое платье.

– Войдите.

Степан Петрович сидел в конце кабинета, за большим коричневым лакированным столом. На столе – множество бумаг, эскизов, набросков, несколько толстых книг, карандаши, и подставка с перьевой ручкой.

– Вот это да, как в музее у вас, – Эля, забыв о намерении быть сдержанной и никуда не смотреть, схватила ручку. С неё капнула синяя капля и предательски расползалась по краю большого листа.

– Что наделала, надо же! – Эля, прежде чем профессор успел встать, выхватила запачканный лист из общей пачки.

– Эля, не надо, не трогайте ничего.

– Что это? Откуда у вас?

Эля, перед тем как профессор выхватил лист из её рук и развернул тыльной стороной, успела разглядеть нарисованные женские руки с красным лаком и в наручниках.

– Случайно попало, – он сунул лист в ящик стола и щелкнул ключом.

– А вы людей вообще рисуете? Для себя если? Или только натюрморты и всё такое?

Зазвонил телефон.

– Секунду, сейчас продолжим, извините. Да, Игорь Михалыч, приветствую.

Пока он вышел в коридор, Эля обошла стол и подёргала за ручку ящика. Закрыто. Был приоткрыт нижний ящик, гул разговора всё еще доносился из-за двери. В ящике, под кучей рисунков, лежали книги. Она, не дыша приподняла листы – «Скорняжное производство» и «Справочник кустаря». К чему бы это?

– Да да, хорошо, присылай, жду.

Эля выпрямилась так резко, что в пояснице хрустнуло. Степан Петрович зашел и смущённо улыбнулся ей.

«Вроде, не заметил».

– Эля, у меня к вам будет неожиданное предложение. Я и так собирался с вами пообщаться, но планы поменялись, и мы поговорим по дороге. У знакомого пропадают билеты в Мариинку на балет сегодня. Он мне сейчас их перешлет. Взял на себя смелость предположить, что вы не откажетесь сходить вместе со мной. Я вас приглашаю, и очень надеюсь, что этот вечер у вас свободен.

– О, я… Неожиданно совсем, я…

– У нас осталось сорок минут до начала, и точно надо поторопиться, – он бегло покидал бумаги в коричневый кожаный портфель, взял плащ с высокой вешалки. – Я так понимаю, все ваши вещи с вами. Пойдемте же. Выглядите – прекрасно. Почту за честь выйти с вами в люди, – улыбка Люцифера и джентльмена одновременно была безупречна.

Аккуратно взяв её под руку, вывел из кабинета и закрыл дверь на ключ.

В коридорах стояла полутьма и шаги гулким эхом улетали под сводчатые арки. Казалось, они остались одни во всей академии. Добавлять что-то к этому эху не хотелось.

«Хорошо бы этот коридор не кончался», – представилось, что они – последние выжившие герои на планете, и этот коридор – портал в неизвестную вселенную. Смешение запахов старинного здания с мужским ароматом было острым и будоражащим.

– Прошу, – дверь на улицу распахнулась перед ней.

Первый порыв ветра почти втолкнул обратно.

– С вашего позволения до машины я возьму вас под руку, – профессор запоздало вспомнил о вежливости, – иначе буря унесёт и вас в далёкие пещеры к драконам.

– Пожалуй, драконы менее опасны, чем вы? – Эля сквозь порывы воздуха, шла на неверных ногах, боясь оступиться. Каблуки предательски подворачивались.

– Вы находите, что я опасен? Хмм, а это забавно. И, всё же рискнули пойти со мной. Ценю. Не пожалеете, обещаю.

Сев в машину, она уже пожалела. Внутри салона его запах был усилен раза в три, и кресла – показалось? – расположены предательски близко.

– Ехать двадцать минут. Успеваем. Расскажите о себе. Вы держитесь особняком, а всё тайное и непонятное – мне очень интересно.

– Я и себе не особо понятна, так что… Мне двадцать. Живу сейчас одна, родители в отъезде. Рисую с тех пор, как научилась держать карандаш. Порой, мне и по сей день кажется, что вывожу всё те же каракули, что и в два года.

– Право, вы самокритичны, – профессор рассмеялся, бегло рассматривая её острый профиль. – У вас хорошая техника – отметил сразу. Но это всё – не совсем ваше. Уж позвольте, выскажу мнение. Такое ощущение, что вам надо двигаться в другом направлении. Точно еще не успел понять, в каком именно, но это точно не нечто классическое.

– Хмм, как интересно. Меня тоже гложет сомнение, там ли я нахожусь. Порой, дома пытаюсь писать нечто другое, но это реально далеко от известных канонов. Расскажите о себе теперь вы.

Степан Петрович включил музыку, и к свету встречных фар добавилась эпическая кельтская мелодия. Эля вжалась в кресло – ощущения понеслись слишком стремительно.

– О себе много не буду, не стоит. Мне пятьдесят шесть, живу в Париже. Сюда приехал уладить некоторые дела, и меня попросили спасти ваш учебный год, вот так неожиданно я и познакомился с королевой друидов заодно. В Париже у меня квартира, дом за городом, и своя художественная галерея. Веду дела по нескольким направлениям в искусстве, подробности опустим. Раз в год организую выставку для ценителей, а также раз в год делаю закрытую выставку, не для всех.

– Как интересно… Почему закрытую?

– Специфика сюжета, – профессор, казалось, ушёл в себя и задумался, странно посмотрев на Элю.

– Опять тайны.

– Тайны. Пока что. Мы приехали, сейчас открою вам дверь.

Возле Мариинского театра, несмотря на то, что почти вся брусчатка была занята машинами и людьми, и было очень оживленно, витала совершенно не городская атмосфера. Жёлтые круги вокруг фонарей, звук скрипки, несущийся откуда-то из подвалов, запах пожухших листьев, смешанный с влажной землей. Отчаянно захотелось новых ощущений и чего-то остро-будоражащего.

– Поторопимся, осталась пара минут.

Профессор, уже не спрашивая, взял ее под руку и помог преодолеть проходы и коридоры.

Происходящее на сцене было грандиозно и увлекало за собой не только разум, но, казалось, и тело. Если бы не присутствие профессора рядом, Эля унеслась бы на три часа в Рим вместе с танцорами, но его рука в непосредственной близости на подлокотнике кресла то и дело заставляла её возвращаться. Он не делал попыток приблизиться, нет. И, казалось, всецело поглощен спектаклем…

* * *

– Ну, как вам? – звук мотора после классической музыки казался неуместным.

– Грандиозно, я в восторге, не ожидала.

– Вас домой? – Степан Петрович вдавил педаль, заметно нервничая.

– Ну, куда же ещё, – без задних мыслей Эля посмотрела ему прямо в глаза. – Уже ночь.

Профессор резко затормозил.

– А давайте – куда же ещё. У нас мало времени. Не собирался так скоро знакомить вас с собою ближе. Но, ей богу, у нас правда мало времени, и я не прощу себе, если не попытаюсь.

Эля лихорадочно схватилась за ручку двери.

– Эй эй, – он схватил её за руку. Его рука оказалось большой и настойчивой, – вы не так меня поняли. Я ничего с вами не сделаю. Хотя да, понимаю как это могло звучать. Но обещаю, что не трону вас. Без вашего согласия – так точно. Просто позвольте вас познакомить с… С другой стороной искусства. Разрешите?

– Я не знаю. Но…

– Едем. Мы уже едем. Не знаю почему, но я с первой минуты выделил вас из всех, вы какая-то совсем другая. Парящая, что ли… Слов не подберу. Нарисовать бы – мог. А сказать – как…

Он выкрутил звук музыки так, что любые слова утонули бы в нём. Кельтские мотивы необъяснимым образом дали ей понять – останься.

Минуя центральные и оживленные улицы, машина выехала на открытые пространства, почти без фонарей. Минут через тридцать из темноты вырос старинный двухэтажный дом, похожий на готический замок. Профессор припарковал машину, и помог Эле выйти.

– Ничего не бойся, – не отпуская руки, он наклонился и посмотрел в её опущенные глаза, – если что не понравится – сразу увезу тебя домой. Договорились? Я тороплюсь, но какое-то чувство внутри подсказывает, что надо это сделать сейчас. Пойдем.

Подойдя к кованой двери, он сделал непонятный жест, и она открылась. Внутри зажегся неяркий теплый свет, озарив коридор. Все было сделано из старинного серого камня, и пол, и стены.

– Я не знаю что делаю. – Эля попыталась было затормозить.

– Пойдем. Просто посмотришь. Ты же хотела узнать меня поближе.

Коридор был витиеватым и длинным. Поднявшись по винтовой лестнице – обнаружился еще коридор с множеством дверей. Профессор остановился перед одной из них.

– А знаешь, я ведь не только ромашки рисую, – он осторожно улыбнулся, толкая вперед тяжёлую дверь и пропуская её вперед, в дымку красного цвета.

Красный свет в нереально огромной комнате вначале не дал увидеть, что вокруг и показалось, что они в фотомастерской. Пространство уходило вверх и потолка не было видно, только в одном месте он был сделан искусственно низким, и с него что-то свисало.

– О боги, – Эля шагнула вперед и ноги уже несли сами.

Везде стояли мольберты, лестницы, и прислонённые к ним картины. Некоторые были отвернуты. А на остальных – Эля сразу сообразила о каких закрытых выставках шла речь, – девушки. На всех картинах были девушки, в полный рост, или частично, но везде – обнаженные. Хотя нет, все они были в красных лакированных туфлях и с красной помадой. Но в остальном – фантазии художника не было границ. На коленях, в наручниках и с кожаным чокером на шее, на железных качелях, с плёткой, в кожаной портупее, на четвереньках, обмотанные цепями, с оковами на ногах, и нависшим над ними кнутом. Цепи, девушки, страпоны, маски, туфли, железные качели, помада – всё крутилось быстрее, чем нужно, и откуда-то взялся туман.

– Эй, Эля, Эля, ну ты чего.

Профессор подхватил её, опадающую на пол.

– Ну, какой угодно реакции ожидал, но не этой.

– Я в п-порядке… Я тоже не ожидала, всего этого, – она обвела рукой комнату.

– Сидите, дам воды. Или что покрепче?

– Пожалуй, покрепче.

Свежий воздух, непонятно откуда появившийся, смешался с кельтскими мотивами, заполняющими комнату. Эля продолжала рассматривать картины и атрибуты с них, которые лежали на полу, на старинном железном сундуке, и на большом столе с множеством видов плеток. Вино оказалось густым, терпким и очень уместным.

– Ну, как вы?

– В порядке, не считая шока.

– Ну, вот и моя другая сторона. Никому не доверял её так быстро, как тебе. Но и внутри всё по-другому, не хочу на этот раз идти вопреки интуиции.

Эля поднялась, провела рукой по волосам – оказалось, они мокрые. Холодный пот потек и по спине. Обойдя комнату по периметру и обнаружив другие, более откровенные картины и атрибуты, она допила вино из бокала одним большим глотком, медленно выдохнула и неуверенно пошла к двери.

– Эля?

Она молча остановилась спиной к нему, взявшись за ручку двери.

– Эля, я приглашаю тебя в мой мир. И предлагаю сделать его общим. Пока ты будешь хотеть этого, мы будем его создавать вместе. Что-то мне подсказывает – эта история может быть долгой.

Блузка промокла и прилипла к спине, холодный пот потек по вискам. То ли в вино было что-то подмешано, то ли кто-то там, наверху, разглядел в ней то, о чем она сама не догадывалась.

– Эля? Давай начнём. До утра мы сможем сделать прекрасный эскиз.

Она нажала ручку до конца, и дёрнула тяжелую дверь на себя – та нехотя поддалась.

Поток воздуха окутал запахом свежеспиленного дерева, дорогой кожи, и ароматом табака, напоминающим кленовый сироп…

Аида Акулова
Влюбленное в тебя лето

Привет, мой друг детства!

Я верю, что ты читаешь эти строчки. Надеюсь на это. И счастлива, если мои надежды оправдались. Спасибо. Значит, я пишу не зря. И сейчас, и вообще. Значит, я не зря долго не решалась написать тебе и сминала, зачёркивала, выбрасывала, разрывала, сжигала ненужные, но запомнившиеся на всю жизнь черновики этого финального письма. Мне кажется, я придумала тысячи новых способов уничтожения бумаги.

Хорошо, если ты сейчас это читаешь. Или рвёшь лист с моим кривым, как в первом классе, почерком, как я рвала черновики. Или сминаешь его в неровный шарик. Я бы сама хуже (читай: лучше) не сделала. Честно. Ведь с тобой я всегда честна.

Помнишь, мы как-то договорились, что честность – когда говоришь всё до конца. Абсолютно всё. Честность – как выпить лекарство до последней (на Земле) капли, даже если оно очень горькое. Выпить до последней на земле капли и умереть. Так как было бы нечестно поступить иначе, передозировав что-то.

Ладно, перейдём от этой больничной (ты знаешь, как это читать) лирики к делу. Но сначала надо вспомнить, к какому. Разве у меня к тебе есть дела? Я пишу тебе не просто так? Разве это письмо (тысячное, миллионное, бесконечное) не ещё один, как это сейчас модно называть, поток сознания?

Настолько больной и больничный, чтоб ты понял. Но я уверена, что ты поймёшь и так, по-здоровому. Хотя, что такое «по-здоровому»? И умею ли я так писать? Конечно, нет. Кого я обманываю. Кого? Тебя? Это невозможно. Легче открыть новую планету. Это не нужно. Как и открывать новую планету. Это невозможно. Для меня. И не нужно. Мне.

Мы с тобой договаривались не врать друг другу, и с тех пор мне легче нарушить какую-нибудь заповедь. Или все сразу. Какие там есть? Не удивляйся. Просто я давно уже живу по своим. И их тоже не помню. Мы с тобой договаривались не врать друг другу и тут же нарушали – начинали нести чушь, но сами верили в неё. Я до сих пор помню этот бред. Я помню этого бреда больше, чем песен множества наших с тобой любимых рок-групп. Из-за того, что его и было больше. Я помню его лучше, чем параграфы по русскому, который обожала, обожаю и буду обожать.

Я помню этот бред лучше, чем то, как ты дергал меня за косы, когда они у меня ещё были. Я помню этот бред лучше, чем то, как ты мне эти косы и отрезал. Из-за того, что хотел дружить с мальчиками. А они с тобой не хотели.

У тебя получилось «сделать из меня мальчика»? Внешне нет. Но в душе я не по-девичьи жёсткий человек. Где сейчас эти мальчики, которые и знать тебя не хотели? Спились? Скорее всего. Я так и не попробовала даже. Нет, не спиться не попробовала. Выпить. Потому что знаю: стоит мне только глотнуть, я с первого раза сопьюсь по тебе.

Ты же помнишь, что меня трудно остановить, если я за что-то взялась? Особенно меня трудно остановить мне самой. Когда мы с тобой дружили, ты останавливал меня с полуслова и полувзгляда, но всё равно знаешь, что это трудно. Это почти как открыть новую планету. И не спиться по тебе. Хотя нет, со вторым легче. От второго меня спасают письма тебе, но я всё равно неизбежно их рву, а обрывки – сжигаю, как бы пафосно это ни звучало (как бы пафосно это ни выглядело – тем более). Когда я пишу тебе, мне кажется, я забываю дышать. Банально, да. Но это так. Я пишу тебе настолько часто, что странно: как это я до сих пор не умерла от нехватки кислорода? Ответ остаётся один: мой кислород – ты. Я не только дышать забываю. Но и есть. Спать. Жить. Всё забываю. Я пишу тебе целыми днями, а потом сжигаю

письма (не написала ещё ни одного достойного). Зачем сжигаю? Они слишком личные, чтобы выносить их на помойку.

Некоторые прожигают жизнь красиво: вином, роскошью. Я – письмом. Письмами тебе. А потом – почти в прямом смысле. Или даже без «почти». Когда сгорает каждое письмо тебе – сгораю я. А потом оживаю, садясь за новое. Это и есть моя роскошь. Другим её не познать. И это – моё счастье. Единственное после тебя.

Интересно, сколько жизней я уже прожила? Тысячи? Миллионы? Бесконечность? Бесконечность. Да. На меньшее я не согласна. По твоему примеру. Я вообще стараюсь жить как ты – по-другому буду умирать. Несмотря на бесконечность жизней, смерть тоже входит в мои планы. Из-за того, что если закончить старую и начать новую жизнь я могу сама, когда захочу, новым письмом, то наступление смерти я всё равно не предугадаю. Но и не боюсь.

Впрочем, знаю, что умру, когда в мире закончится бумага. Понимаешь, тогда я не смогу писать тебе – я не пишу на компьютере и в других девайсах, а писать такие вещи на диктофон – каторга – я не люблю говорить. Да и потом: его память забьётся в первый день (в лучшем случае – в ночь с первого на второй). А удалять столько своего красноречия – больно. Из меня слишком сложно достать хотя бы словечко, тем более – если потом удалять. Я всегда была с тобой честна. И сейчас не нарушу «всегда». Быть с тобой честной, жить как ты, слушать тот же рок, что и в твоей компании, сжигать эти письма – мой вечный круг. Что я буду делать если (когда) он разорвётся? Умирать? Нет, думаю, нечто хуже. Намного хуже.

Я всегда уничтожаю письма тебе. Но сегодня, кажется, будет иначе: круг прервётся: я написала достойное. И представляю то, как ты будешь его читать. Как тем летом. Ты учился на класс старше меня. Но читал так, как это делают ребята из первого (а учился ты тогда в шестом). Или, если считать, что это было летом – в седьмом.

Ты читал медленно, водил пальцем, который иногда сбивался с нужной строчки, по бумаге, шевелил губами, читая про себя. На тот момент мы с тобой дружили уже достаточно, чтоб я влюбилась в тебя. Но осознала эту влюблённость я только в тот момент, когда увидела,

как ты читаешь. Это было в библиотеке. Я за тобой наблюдала, но не решалась подойти – поняла, что люблю тебя. А потом ты вышел из библиотеки, так и не вернув то, что читал, на место. Я подбежала к столу, на котором лежала книга, так быстро, словно переживала, что она улетит к себе на полку. И начала водить по строчкам пальцами и медленно шевелить

губами. Я не читала. Даже не помню, что это была за книга. Я не читала, мои глаза были закрыты. Мне казалось, что если я попытаюсь понять или пойму смысл прочитанного тобой, то вся магия момента исчезнет.

Я закрыла глаза. Не перелистывала страницу. Я читала не книгу – твои отпечатки. Смогла ли я их прочитать? Мне кажется, они стали моими. Я медленно шевелила губами, водила по строчкам пальцами…Наслаждалась. Моё спокойствие обнимало меня за плечи. Я читала не книгу, а как будто тебя.

Медленно водила по строчкам пальцами, шевелила губами…Видишь, я уже тогда начинала жить так, как ты. Жила как ты. Тобой. Только глаза закрыла. Не читала. Вот и сейчас, поставив последнюю точку, я закрываю глаза и шевелю губами, как будто читаю. На самом деле я не перечитываю то, что я пишу тебе, никогда. Но точно знаю, что всё, что я писала до этого письма – бред, который никогда не сравнится с тем, что мы несли на переменах, в больницах, из которых долго не вылезали, везде. Тогда я любила говорить. Нет, даже не так, болтать. Сейчас – нет. Я сейчас не смогу сказать ничего лучше того, что говорила тебе.

…Вот и сейчас, поставив последнюю точку, я закрываю глаза и шевелю губами, как будто читаю. Я снова та маленькая девочка, и в той библиотеке всё так, как тогда, так, как должно быть. Я снова в том лете. И снова не знаю ещё о том, что на твой вопрос: «Каким было твоё лето?», – я неожиданно скажу: «Влюблённым в тебя!» И с того начнётся совсем новая дружба, о которой не пишут даже в настолько личных письмах. Я ничего этого не знаю. И не знать не больно. Больно будет потом. Знать.

Я так и не научилась жить правильно. И всё ещё мотаюсь по больницам (к сожалению, это не в память о тебе…). Это – единственное, в чём я не хочу жить как ты. Но живу. И, наверное, если бы не моталась, не смогла бы жить, как ты в том, в чём хочу жить только так. Я так и не научилась жить правильно. Ты тоже. Знаешь, откуда я это знаю? После гроба и за ним ничего не меняется. Скорее всего, за ним даже нечему меняться. Нет ни ада, ни рая, в который я пишу тебе бесконечность писем, ни…

Хотя если я всё-таки ошибаюсь, в чём-то или во всём, передай Богу бесконечную благодарность за то, что ты был. И у меня, и вообще. За то, что ты есть. Будешь. Рядом. Бесконечно. Ведь если моя рука способна вывести эти буквы, значит, ты рядом? Сидишь на моём правом? Не суть. Хоть бы даже и на левом. Главное – рядом. Спасибо за это Богу, если он есть, но, в первую очередь тебе. Спасибо…И до встречи.

Надеюсь, что бумага на планете закончится скоро. И мы с тобой увидимся. Спасибо за мои влюблённые в тебя лето, детство и жи…

Виктория Паник
Прожитому верить

Посвящается моей маме

I. Данила

Горсть земли упала на могилу.

Мужик с заросшей бородой в мятой спецовке закапывал урну. На кладбище было тихо, не слышно даже птиц или сверчков, только глухой стук лопаты о землю. Мужик не разговаривал с живыми людьми: он знал свое дело – копать и молчать. Люди приходили и уходили, переживали или вздыхали с облегчением, но на могиле жалели всегда себя. Вот и этот молодой парень жалел сейчас себя. Кудрявый чуб, выбритый затылок, черное дорогое пальто и чистые ботинки. Пижон.

Луч солнца пробивался сквозь густые сосны и падал на лицо парня. Он молча стоял и смотрел, как закапывают урну с прахом матери. Он не мог понять, что сейчас чувствует. Хотел крикнуть «Мама!», кинуться на землю, туда, в эту могилу, лечь и лежать там и хотя бы так чувствовать ее присутствие в своей жизни. Но тут же одергивал себя, вспоминая, как тяжело ему было.

– Мама! Мама! – он подставил таз к ее кровати, чтобы не надо было мыть полы, когда ее снова вырвет.

– Сы-ын, – мать икнула, – иди.

Она попробовала его оттолкнуть, но ватная рука упала.

– Иди, – выдохнула она с трудом.

Его мать была еще молодая женщина и она очень хотела наладить свою личную жизнь, но у нее не получалось. Попытка за попыткой и… все они были неудачные. Каждого мужчину она считала праздником и приводила в дом, как если бы приносила елку на новый год. И каждый следующий день елка осыпалась. После праздника оставалось горькое послевкусие, больная голова и плохое настроение.

Даниле было 9. Каждый день он ждал мать с работы. Днем делал все уроки, протирал пыль, возвращал вещи на свои места, разогревал суп, который мать наваривала в выходные на всю неделю, и садился у окна ждать, когда она вернется домой. Данила знал, что она хорошая женщина, а вовсе не пьяница, как шушукались соседи. Он очень хотел облегчить мамину боль и услышать ее смех, который слышал только в детстве, пока отец не ушел. Но мама больше не смеялась. Она часто возвращалась домой за полночь. Данила летел в прихожую, слыша, как она ковыряет замок и не может попасть ключом в замочную скважину, и распахивал настежь дверь и свою душу. Мать зависала на пороге в театральной позе, словно памятник на постаменте, от нее пахло спиртным и слегка пошатывало. Перед тем как войти в квартиру, она заявляла:

– Все мужики козлы! И ты тоже козел. Вырастешь и станешь козлом.

Отталкивала его, шваркала сумку на пол и шла чистить зубы. Это поражало Данилу – в каком бы состоянии не приходила мать домой, она всегда чистила зубы на ночь. Выходя из ванной, она задавала Даниле одни и те же вопросы:

– А ты зубы почистил? Смотри, а то сгниют, как у матери, протезы придется носить! Уроки сделал? – и не дожидаясь ответа она шла в свою комнату.

Данила бежал за ней и спрашивал, хочет ли она есть, на плите стоит теплый суп.

– Сам ешь, я сыта по горло сегодня.

Данила оставался перед дверью и не решался войти. Что еще спросить? Может, принести воды ей на ночь? Пока бабушка была жива, она научила Данилу подливать нашатырный спирт в воду, так с ее слов быстрее выходил алкоголь из организма.

Утром мать всегда просыпалась рано, собиралась и совершенно трезвая с ясным взглядом уже на выходе будила Данилу:

– Вставай, а то в школу опоздаешь.

Иногда она спрашивала, все ли у него в порядке, и этот вопрос, Данила так чувствовал, был не про него. Вопрос был про то, не создал ли он ей лишних проблем. Лишних проблем Данила не создавал и всегда отвечал:

– Да, все хорошо, по физике пятерка за контрольную, русский – четыре…

Учился он отлично и без особых напрягов. Школьная программа его не особо интересовала. Больше он любил придумывать свою Вселенную, и вечерами, когда ждал мать, рисовал для нее платья. Матери очень хотелось выглядеть как «приличный человек», но денег на все не хватало, она воспитывала сына одна. Данила мечтал вырасти и купить матери дом с большой отдельной комнатой для нарядов. Как-то мать нашла его наброски и долго смеялась над ним:

– Упаси тебя бог в школе где показать, от тебя живого места не оставят. Ты вообще с девочками дружишь? Смотри, не расстраивай меня, понял?

С девочками Данила не дружил, с мальчиками тоже. Он старательно избегал школьных «товарищей» – общение с посторонними людьми тяготило его и вызывало болезненную фрустрацию. Ему хотелось услышать от матери заветные слова: «Молодец, сынок!» Возможно, она так и думала, но считала его уже достаточно самостоятельным, чтобы думать о его проблемах. Она всегда была слишком озадачена своими проблемами.

Школьные «товарищи» тоже избегали Данилу – он казался сверстникам нелюдимым и странным. Пару раз его поднимали на смех, чтобы проверить на прочность и даже пробовали поколотить за школой, но однажды Данила подошел к физруку и попросил научить его боксу. Физрук, хотя и удивился, спорить не стал. Подумал, что физическая подготовка этому странному пареньку точно не помешает. После пары удачных апперкотов одноклассники отстали от Данилы и просто объявили ему бойкот, а тот только обрадовался, что его наконец оставили в покое.

Данила окончил школу с золотой медалью. Мать на выпускной не пришла. У нее в этот день случился очередной «новый год». Он поступил на факультет маркетинга, но втайне хотел перевестись на дизайнерский курс. В институте у Данилы появились первые настоящие друзья. Они совпали в жизненных историях и общих увлечениях. В конце первого курса выпустили первую коллекцию собственного бренда одежды. Коллекция была скромная и шилась на швейных машинках бабушек друзей, но даже эти пробные модели разошлись между однокурсниками и образовалась очередь с первыми заказами…

Солнце ушло, и лицо Данилы стало обратно серым. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и бросил комок земли, который сжимал в кулаке все то время, что мужик копал, на могилу.

– С новым годом, мама…

Начинало смеркаться. На кладбище становилось неуютно, но он не боялся призраков, он вообще ничего уже не боялся в жизни, кроме одного – что жизнь пройдет мимо. Он вышел за ворота кладбища, постепенно ускоряя шаг и вдруг побежал так быстро, как только мог. Не понимал бежит «от» или «к», ему просто хотелось быстро бежать куда-то.

– Данила! – дверь открыла Полина, его девушка. – Почему ты ничего не сказал? Я бы приехала раньше.

Он хотел побыть один, покурить и подумать, но пришлось принимать сочувствие и сострадание.

– Я хотел пережить это один, – ответил он сухо и прошел в квартиру. – Я устал, тебе лучше поехать домой.

– Я останусь с тобой, – ответила Полина.

Искреннюю привязанность Полины он воспринимал как навязчивость, но понимал, что она еще ребенок. Нужно было ждать, когда повзрослеет. Данила терпеливо ждал, потому что только эта девушка одна была готова его принять, не осуждая. Он часто пропадал, куда-то уходил, что-то где-то искал, чтобы заполнить пустоту внутри себя. Никого не пускал внутрь себя, хотя отчаянно хотел вскрыть эту рану и крикнуть: «Помогите, мне очень больно!»

Он прошел в комнату и сел на диван. Зеркала были закрыты простынями, окна зашторены, на полу виднелась пыль. В доме было непривычно пусто и, казалось, что в воздухе остались все несказанные слова – мать ушла, а обиды остались. В голове как будто застучали музыкальные молоточки на высоких нотах, нарастало внутреннее напряжение и тревожность.

Полина прошла за ним и тихо присела рядом, на край дивана. Она хотела положить руку ему на плечо и прижаться, но чувствовала отчужденность, не могла пробиться сквозь эмоциональную скорлупу.

– Нужно все выбросить, – Данила резко встал и вышел из комнаты. Полина осталась сидеть одна. Она легла на диван, слушая, как шумит вода, наполняя ванну. Представляла, как его тело погружается в горячую воду, как он затягивается, задерживая дыхание, выпускает дым, закрывая глаза…

Соленая капля стекла на ее губы. Она не могла бросить Данилу сейчас. Она ведь и сама без него не сможет.

Данила не понимал что происходит. Он точно знал, что любит эту девчонку, она была его спасительным пристанищем в этом аду, но сейчас хотелось убежать, скрыться, оттолкнуть ее, как можно дальше. Его тяготила эта детская ранимость, о которой молчала Полина, ее привязанность, ее нежность. Он хотел найти что-то глубинное, глубокое, такое же больное, как он сам и такое же… грубое. Без слов и без поглаживаний по голове. Он глубоко затянулся, задержал вдох и медленно выпустил дым, чувствуя, как расслабляется его тело и внутренние струны ослабляются. Он докурил и начал погружаться в какой-то новый спокойным мир, где не было смертей, обид, войн, борьбы за жизнь. В этом мире была одна пустота, но здесь эта пустота была мягкой, обволакивающей, успокаивающей.

Вдруг дверь в ванную открылась, и вошла Полина. Встала у самого края ванны. Он странно улыбнулся и, Полина увидела в его улыбке тень злости. Данила дернул ее за руку, притянул к себе резко, но она взвизгнула и вырвалась. Грубость списала на тяжелый день. Протянула ему мобильник – кто-то позвонил и сказал, что это очень важно.

II. Вероника

Вероника сидела в своем кабинете и, проклиная все на свете, сражалась за очередной рекламный тендер. У нее совершенно не было новых идей. Она прописывала эффективные механики размещения, но креатив был слабый и не цеплял клиентов. Все идеи, которые она предлагала, были уже несколько раз реализованы на рынке в разных контекстах. Клиент начинал выражать недовольство и раздражение, а генеральный, который ценил Веронику, в последнее время стал проявлять к ней холодность. Видимо, подозревал, что сотрудница выдохлась, и тайно присматривал ей замену.

Вероника встряхнулась – мозг уже кипел. Она подумала, что пора сходить за кофе, как вдруг вошла ее ассистентка и шваркнула на стол огромную папку.

– Что это, дорогая?

– Это – это что? Что за шкварк или что за папка?

– Да, пожалуй, и то и то другое – что это?

Ассистентка Вероники была шикарная – четкая, пунктуальная, схватывала все на лету, всегда точно понимала, что от нее хочет Вероника, и делала это «сейчас». Вероника прощала ассистентке взбалмошный характер. Впрочем, она и сама была не сахар. Их любовь была взаимной, им было комфортно.

– Это подборка портфолио юных пионЭров, студентов. Им нужна практика, а тебе свежие идеи. До сдачи тендера осталась всего неделя, можно успеть. Шеф, ну ты понимаешь…

– Ну дааа, – протянула Вероника невесело.

Выходя ассистентка на минуту остановилась на пороге:

– Там есть один интересный вариант. Данила… кажется. Посмотри его.

– Ну если ты рекомендуешь, – кивнула Вероника. – Позвони ему, позови сегодня на вечер и принеси мне кофе!

Когда дверь за ассистенткой закрылась, она сняла очки, пиджак и стянула резинку с волос, распушив длинные пряди руками, как будто так она могла растормошить себя и освободить голову от ненужных мыслей.

Тендер не шел.

Неделю назад у нее случился выкидыш.

Она развелась с мужем. Вероника не любила его и искала, куда уйти из дома.

Неожиданно все эти мысли смыло волной детских воспоминаний. Когда-то давно у нее был отчим. Он пил. Мать начала пить вместе с ним. Это началось не сразу, конечно – сначала мать пыталась «вылечить» его, но скоро сдалась. Боялась остаться одна и начала пить за компанию.

Однажды отчим пришел в комнату к Веронике как-то странно посмотрел на нее. Вероника испугалась и хотела крикнуть «Мама!», но отчим приложил палец к губам и сказал: «Тссс! Мама устала и спит. Ты же не хочешь, чтобы мама проснулась и ругала тебя?» Спина отчима заслонила дверь. Веронике было 11. Она побоялась сказать матери, а мать не знала или не хотела знать – она хотела быть с «мужиком, как все бабы». Так они и жили втроем два года, пока отчим не попал под машину. Пошел за бутылкой и не увидел выезжающую со двора машину соседа.

Это был самый счастливый день в жизни Вероники. Мать запила сильнее. В 14 Вероника ушла из дома к какому-то парню, но его мать вскоре выгнала девочку из дома. Домой она больше не вернулась. Вышла замуж за человека, который был старше на 25 лет и первый, кто ее по-настоящему пожалел. Он нашел Веронику в клубе. Она сидела у барной стойки с остатками какого-то напитка в стакане. Мужчина подумал, что девушка ловит клиентов, но оказалось, она там подрабатывала и решала контрольную по геометрии. Два года она жила у него, а когда получила паспорт, сразу пошли в ЗАГС. Он любил в ней жажду жизни и не понимал, что это просто отчаянная попытка убежать от самой себя. Она же спряталась за крепким мужским плечом, наконец пришла в себя, доучилась, начала работать, строить карьеру, вытянула несколько провальных проектов, ее заметило руководство, но… Вероника жила как будто во сне. Она не испытывала никаких чувств ни к нему, ни к кому-то другому, а муж просто не мог уже выбросить ее на улицу.

Вдруг она влюбилась. Ехала на своей новенькой «Ауди», спустило колесо. Застряла где-то на МКАДе и эвакуатор не мог ее найти, а тут вдруг этот парень с авантюрной усмешкой и черными глазами. Только посмотрел на Веронику, и что-то внутри защемило и оборвалось. Он проезжал мимо и сделал круг, чтобы вернуться:

– Что у вас случилось?

– Я потерялась. Меня не может найти эвакуатор.

– Я помогу, у меня свой сервис. Сейчас приедут ребята, все сделают.

Это задумывалось как легкая интрижка, чтобы подышать на стороне, но у них закрутилось. Ничего особенного в любовнике не было, но с ним у Вероники захватывало дыхание и отключалась голова. Он говорил, что переживает разрыв с женой, что это только формальность и нужно подождать совсем немного, он вот-вот сможет сказать жене о разводе и тогда они будут вместе каждый день.

– Ты моя? – когда он обнимал ее, Вселенная сокращалась до них двоих и становилась огромной, безграничной. И она ждала его, наивная, взрослая, глупая. Она забеременела и подала документы на развод.

– Я не могу уйти от жены сейчас. У нее сложная беременность, надо подождать, малыш.

Вероника поняла, что опростоволосилась. Именно так – опростоволосилась. По дороге домой заехала в супермаркет, купила бутылку вина и дома села под горячий душ вместе с этой бутылкой. Сидела и сидела под горячими струями, пока вдруг вода не окрасилась в красный. Ребенка сохранить не удалось. Будущие беременности врач исключил.

– Даже удивительно, что вы вообще забеременели в вашем-то возрасте и первый раз!

– Доктор, мне всего 37!

– Ну да, ну да, – доктор вежливо стушевался, но от своей идеи – было видно – не отказался.

– Надо поговорить! – любовник неожиданно вернулся, а она не смогла удержаться. Заказала кофе, он взял простую воду, поскольку качал мышцы и соблюдал интервальное голодание. Для него было крайне важно «производить впечатление». Он взял Веронику за руки, посмотрел пристально в глаза и спросил:

– А ты могла бы растить моего сына?

Она поперхнулась кофе:

– Что, прости?

– Да. Я думаю, сейчас жена родит, я заберу сына и ему будет нужна мать. Ты сможешь им заниматься?

Он посмотрел на Веронику таким раздевающим душу взглядом, что она ужаснулась и так и не сказала ему про выкидыш.

– Мне пора. Будет если что-то по делу – позвони.

Кинула пару купюр за кофе:

– Удачи.

Она просто встала и ушла. Он остался сидеть, в растерянности глядя на нее, и только в обед прислал глупую смс: «Так значит все?!»

Вероника не ответила. Нужно было заниматься тендером.

Данила пришел вовремя. Она смотрела его портфолио:

– Когда вы успели, вам всего 19? Вы на каком курсе?

– На втором.

Вероника закрыла альбом, положила руки на обложку и некоторое время сидела молча, глядя на свой идеальный маникюр. Данила тоже посмотрел на ее маникюр, на лодыжки, которые виднелись из-под стола и думал, как она ходит на таких огромных шпильках. Тонкие тонкие каблуки вызвали в нем смешанное чувство желания и любопытства – Полина всегда ходила в кроссовках или кедах. Он никогда не видел ее в туфлях. Вероника медленно завела одну ногу за другую и подняла на него глаза. По его лицу пробежала горячая волна, он быстро отвел глаза в сторону.

– Хорошо, – сказала Вероника. – Нам нужен человек прямо сейчас. Тендер уже идет и новых идей нет. Сразу скажу, клиент тяжелый, дизайн у него так себе, но надо вытянуть в топ. Сможете покреативить? Надо будет полностью утонуть в работе!

– Да, – без задержки ответил Данила. Сейчас его это спасало.

Вероника внимательно посмотрела него и спросила:

– Почему? Вы одиноки?

И спросила так быстро, что два вопроса слились в один.

– Я не знаю, – ответил Данила.

Что-то больное и раненое откликнулось в ней. Вероника встала, чтобы проводить стажера и взять себе еще кофе. Он поднялся не сразу, а только когда женщина поравнялась с ним. Показалось, что странный паренек встал у нее на пути. Она посмотрела на его пальцы. Это был фетиш Вероники, особенно трепетное отношение к чистоплотности. Пальцами один человек касается другого, и невозможно, чтобы на них была грязь. Пальцы у Данилы были тонкими и аккуратными, как у пианиста. Она вдруг представила, как эти пальцы скользят по ее плечу, и на миг захотелось закрыть глаза и расслабиться. Ей отчаянно хотелось расслабиться, сбросить всю броню и просто дышать, но тут же устыдившись своих мыслей Вероника строго спросила:

– У вас ко мне остались вопросы?

– Нет, – ответил Данила, скрывая легкую тень улыбки. В лучах закатного солнца его глаза казались янтарными.

– Хорошо, приходите завтра. Начнем с утра. Тендер важный и нужно успеть, пока… меня не уволили.

Она неловко улыбнулась, а он понимающе кивнул.

Работали всю неделю, практически круглосуточно. Данила выдал интересные идеи, проект был согласован генеральным директором, и, казалось, тендер уже в кармане.

Было уже около десяти часов вечера пятницы, за окном алел закат. Мягкое золотистое летнее солнце таяло в розовых всполохах на серо-сиреневом небе. Вероника наконец выдохнула и откинулась в кресле. Она стянула резинку с волос и сбросила свои шпильки:

– Давай устроим вечеринку? Выпьем винца?

Вероника встала и босиком подошла к шкафчику, где стояли банки с чаем, кофе, какие-то пакетики с печеньями и конфетами. У нее были невероятно аккуратные маленькие круглые пятки. Данила вдруг резко встал и подошел совсем близко к Веронике. Уперся руками в полки шкафа, не давая возможности увернуться или отпрянуть. Он взял ее за пояс юбки и притянул к себе. Вероника отпустила бутылку и не стала сопротивляться. Одним махом он развернул ее и усадил на стол, а ее рука потянулась расстегивать пуговицы на его рубашке и, больше не было сил терпеть. Что-то черное и в то же время теплое, успокаивающее накрывало их с головой.

В офисе послышались шаги. Наверное, это ассистентка или уборщица, но им было уже на всех наплевать.

Итоги тендера объявили в понедельник.

Вероника проиграла тендер. Победить они должны были вместе, но проиграть Вероника решила самостоятельно. Клиента перебило агентство с более «адаптивными» условиями. Вероника так не работала.

III. Полина

Всю неделю Полина чувствовала его отчуждение.

Она не знала, как достучаться до Данилы, и успокаивала себя тем, что его поведение – это последствие травмы. Нужно время, чтобы пережить. Все вернется на круги своя.

Они познакомились на первом курсе института. Полина что-то повторяла перед экзаменом, а Данила наблюдал за ней издалека и улыбался. Он осмелился подойти:

– Не похоже, что тебе нужно зубрить. Кажется, что войдешь и все скажешь без запинки.

– Это математика, здесь не получится зубрить, нужно будет думать.

– Помочь?

– Помоги, – она пожала плечами.

Данила улыбнулся. Ему понравилось, что она не жеманничала. После экзамена предложил прогуляться, но она спешила домой к родителям. Он помрачнел. Полина заметила это и позвала его с собой, на обед.

– Твои родители разве не будут против незнакомца за столом?

– Против воспитанного незнакомца – нет, – она так искренне и открыто улыбнулась, что Данила понял: он неизбежно влюбится в нее совсем скоро.

Так и произошло.

Полина угадывала его настроения, его состояния. Прошло всего пол года и Данила уже не видел своей жизни без нее.

Но в какой-то момент все пошло не так. Он начал отстраняться и погружаться в себя. Стал резким, нервным и совсем отчужденным. Полина очень надеялась, что это связано с болезнью его матери. Она не хотела влезать в эти отношения, потому что считала, что отношения между родителями и детьми должны происходить без посторонних. Лишь заметила однажды, что нужно проявлять уважение и терпение к старшим, но Данила считал иначе. Больше они не разговаривали на эту тему.

Полина с тяжелым сердцем ходила по теперь уже его квартире и убеждала себя, что пришло время им с Данилой побыть немного отдельно друг от друга, чтобы разобраться в мыслях. Она закрыла за ним дверь, убрала его дом, разложила все его эскизы и наброски по папкам, разобрала материалы по ящикам, помыла шкафы, собрала свои вещи и ушла.

Данила вернулся под утро в субботу. В квартире было пусто и спокойно. Не сразу, но он понял – исчезли вещи Полины. Записку она не оставила.

Он остановился посередине комнаты. В руке зазвонил мобильник, но это была не Полина. Вероника. Данила со злостью кинул мобильник в стену. Аппарат рассыпался, но еще успел два раза тренькнуть прежде, чем окончательно замолчать.

Кто-то донес генеральному о ходе пятничной «подготовки» к тендеру. Он ворвался к Веронике в кабинет и прорычал «Уволена!»

Женщина отчаянно набирала номер Данилы, но не могла дозвониться. Попросила ассистентку собрать ее вещи, и поехала домой традиционной дорогой через винный отдел супермаркета, как делала это всегда в тяжелые дни.

Дома металась из угла в угол, пробуя сообразить, что делать дальше. То начинала генеральную уборку, чтобы выбросить из жизни все воспоминания, то кидалась к выброшенным вещам, чтобы спасти что-то важное от уничтожения, то хватала телефон и пробовала набирать знакомые номера, но почему-то все сбрасывали. Вероника открыла сначала одну бутылку, потом другую, потом она сама стала тише и спокойнее. Просто сидела на полу и перебирала старые бумажные фотки из детства, которые забрала с собой из дома. Натолкнулась на одну сильно пожелтевшую от времени фотографию: ей 4 года, она на плечах у папы с эскимо в руках и кусочек этого эскимо упал папе на голову. Она задорно заливается от смеха, папа тоже улыбается. Мама стоит рядом, одной рукой обнимает папу, а второй пробует вытереть с его макушки кусок мороженого.

Веронику вдруг затошнило от самой себя и скрутило от боли живот. Вырвало прямо на фотографию. Бросилась спасать, истерично шепча: “Сейчас! Сейчас, сейчас!” Добежала до ванной, открыла воду, ее вырвало снова. Фотография теперь плавала под струями горячей воды, растворяясь и исчезая… Вероника пробовала поймать фото, но просто повисла на краю ванны и зарыдала.

Ей вдруг захотелось доехать до бывшего любовника, чтобы рассказать ему все про выкидыш. Но сначала она найдет маму. Мама должна быть жива, ведь ей бы позвонили, ей бы обязательно позвонили, если бы что-то случилось с ее мамой. Вероника умылась, схватила ключи от машины и побежала вниз во двор к машине. Между лестничными пролетами она встретила соседа, он возвращался с прогулки с собакой. Он отшатнулся от нее, как от чумной, но крикнул в спину, перевесившись через перила:

– С вами все в порядке?

– В по-олном, – крикнула Вероника на ходу.

Она прыгнула в машину с обезумевшим взглядом, повернула ключ и выехала со двора. Врубила на полную громкость звук. Это был кавер «Smoke On The Water» группы Deep Purple. Кто исполнял кавер, она не понимала, но подпевала в тон мелодичному женскому голосу.

– Мама! Мама! Только окажись живой.

Вероника прибавила скорость. Надо было торопиться, чтобы обязательно успеть. Начинался дождь, она выкрутила руль, чтобы вписаться в поворот, но ее ослепил яркий белый свет. Он залил все кругом. Вероника почувствовала удар и последнее, что увидела – лампочки на панели приборов, быстро сменявшие друг друга – двигатель, масло, шины.

– Что за черт! Я только что с ТО. Машина новая!

Все вокруг наполнилось желтым светом. Пробежал отчим, мать парня, к которому она переехала – как его звали? такая фамилия смешная!.. его мать, завуч, нависшая над ней, ночной клуб, контрольные, сальные мужики, муж, Алик, Данила, тендер…

«Надо было предупредить маму, что я ушла. Чтобы она не волновалась».

Вдруг мысли остановились и в голове стало тихо, а внутри спокойно и, наконец, хорошо. Она смотрела на себя и улыбалась: закончилось!..

Данила стоял на могиле и смотрел на свежий бугорок, еще не успевший затянуться травой за девять дней. Луч солнца пробивался сверху и вдруг по стволу старой сосны спустилась белка.

Зверек уставился на него блестящими глазами-бусинками, Данила растерялся – орехов нет, белку он точно не планировал кормить. Но почему-то вдруг стало легче.

Он понял, как тяжело его матери было жить, как сильно она запуталась в своих путях и как сильно она хотела умереть, чтобы наконец сбросить тяжесть этой жизни и начать с чистого листа где-то в другом измерении.

Он услышал шаги и замер, медленно повернул голову, сам не зная, чего ожидать. Пришла Полина. Она подошла совсем близко и молча посмотрела на него. К Даниле пришло то чувство, которого он так долго ждал – чувство, что теперь она понимает его пустоту. Он упал на колени и уткнулся головой в живот любимой девушки.

– Прости меня… – прошептал он.

Полина положила руки на его голову и… Данила наконец зарыдал. Сначала лишь крутил головой, хватаясь руками за ee юбку, потом начали содрогаться плечи и, наконец, его затрясло. Пора отпустить маленького мальчика, уставшего от непосильной ноши, который съежился в его подсознании. Пришло время заполнять пустоту новыми эмоциями.

Полина подняла его с колен и крепко обняла. Она верила ему, она верила в него. Она знала, что нужна ему и она была готова. Белка давно убежала, напуганная людьми, птицы притихли, шелестели листьями деревья, где-то редко стучал дятел. На кладбище было тихо и очень спокойно. В этой тишине и упорядоченности выходило все переболевшее и, живым становилось легче. Сейчас они хоронили то, что отжило в их душах, что было прожито, и это прожитое было настоящим, в которое они верили…

Светлана Захарова
Признание

По небу плыли похожие на пушистую вату кучевые облака. Трава, уже не такая многочисленная и зелёная прощалась с остатками утренней росы. Нежно шелестели кроны деревьев, сбрасывая с себя лишний груз – уже начавшие желтеть листья. Легкий ветерок развевал волосы двоих – девушки и парня, которые стояли одни посреди пустынной аллеи. Всего несколько шагов друг от друга, но почему-то ни один из них не смел приблизиться.

Осенняя листва только подчеркивала веснушки на лице Алисы. Хотя и сама она смотрелась на фоне только разгорающейся осени ярким огоньком, способным своими жаром и спонтанностью завлечь многих. Парень, стоявший напротив – Саша, однокурсник девушки, который уже довольно давно наблюдал за ней, и поэтому успел наизусть выучить каждую ее черту. Сам он считал себя до обидного обычным и ничем не привлекательным заучкой. Многие думали о нем, как о задроте, помешанном на учебе из-за многих причин. Во-первых, это длинная челка, под которой сложно разглядеть умные зеленые глаза, смотрящие обыкновенно не на окружающий мир, а себе под ноги. Во-вторых – очки в тонкой серебряной оправе, так подчеркивающие его образ серой мыши. В-третьих, взгляд прохожих не мог зацепиться ни за одну деталь в образе Саши, потому что все предметы его гардероба были исключительно темными и однотонными, без единого яркого пятна. Ну и в-четвертых, круг общения молодого человека был настолько мал, что его можно было пересчитать с помощью пальцев одной руки. И всё же, все же даже такая посредственность как он, был пленен ослепительностью Алисы. Все в ней привлекало юнощу, однако до этого момента он боялся столкнуться с красавицей даже взглядом.

Причина такого, на первый взгляд, нелепого страха – характер Алисы. Не каждый мог стерпеть такие качества, как порывистость, открытость, взбалмошность, непоседливость и многое другое. Однако те люди, которые были бы готовы принять девушку такой, тоже находились. Тепло, исходящее от Алисы манило и согревало, хотя иногда оно грозило превратиться в пожар, с которым справиться сумеет не каждый. Все ее чувства доходили до крайностей, которые девушка контролировать ну никак не могла, как ни пыталась.

То, что она молча и неподвижно стояла напротив Саши более одной минуты очень удивляло, такое поведение Алисе никогда не было свойственно. На парах неусидчивость и невнимательность не раз играли с ней злую шутку, ведь результатом этого были оценки, редко превышающие отметку удовлетворительно. Но, присущая её характеру лёгкость и быстрая смена приоритетов помогали ей всегда оставаться позитивной, находя плюсы там, где, например, Саша их разглядеть не мог. Парень уже и не вспомнил бы сейчас, когда полюбил эти её резкие перемены настроения, громкие вскрики в особо эмоциональных порывах, неспособность усидеть ровно на месте положенные полтора часа до звонка на перемену – то, что для многих казалось минусами, когда они узнавали этот вечный двигатель поближе.

Саша не понимал, что ему с этим делать. Он был полной противоположностью Алисы, и порой даже ставил ее себе в пример. Он не был так смел и напорист, часто даже боялся отвечать на парах, перед всей аудиторией, когда не был уверен в ответе. Тогда как эта необыкновенная девушка могла с легкостью нести полную чушь, зато с таким уверенным видом, что сбивала с толку не только студентов, но и преподавателей. Да, Саша готов был вечно думать о ней, однако предпринять что-то был не в силах. Спокойный, скромный, застенчивый – эпитеты, раскрывающие всю суть его характера. Он не был способен действовать первым, не тянул руку на лекциях, не стремился возглавить команду или занять первое место. Саша жил так, как было удобно ему – в небольшом собственном мире, из которого достать его было ой, как нелегко. Душа тягулась к Алисе, но привычки изменить не так уж и просто, да и не знал он, как общаться с девушками, поэтому его хватало всего лишь на две фразы: «Привет» и «Пока». Один раз попытавшись начать разговор, он подавился собственной слюной, и чтобы не попасть в неловкую ситуацию, просто сбежал куда подальше, после чего долго сожалел о том, что вообще решился подойти к Алисе.

А теперь они стоят в парке и буквально пара метров отделяет их… от чего? Что случится, если кто-то из них нарушит тишину? Сейчас поблизости нет никого, кто мог бы помешать им, кто мог бы разрушить эту атмосферу, предвещающую возможное начало чего-то нового. Но осмелится ли он? Сможет ли пойти на риск, отбросить свою трусость и просто начать разговор с той, кем безмерно восхищается?

Внутри Саши крутились калейдоскопом мысли, и выявить хоть одну из них не представлялось возможным. Он сейчас был как натянутая струна, застывший в страхе и непонимании, почему девушка молчит. Такого за ней не наблюдалось, Алиса всегда сама начинала разговор, ведь ждать этого от других было слишком долго. Но сегодня она стоит, такая тихая и неподвижная, и только смотрит и смотрит на него, будто чего-то ждет. Сколько минут прошло в напряженном молчании? Пять? Десять? Саша понимал, что все это сейчас неважно. Ни время, ни место, ни наличие прохожих в данный момент не волновали его. Главное – это она. То, как в нетерпении ее худенькая ножка ковыряет опавшую листву, однако при этом сама девушка старается не двигаться с места, видимо все еще в надежде на первый шаг с его стороны. Солнце, такое ослепительное, заставляет длинные ярко-рыжие волосы Алисы переливаться всеми оттенками пламени. Глядя на эту картину, сразу же представляется уютный костер в лесу, согревающий своим жаром путника. Глаза, отсюда их не видно, но Саша уже давно все знает о ней, поэтому представить ее взгляд не составляет труда. Почему-то он сравнивает их с землёй, теплой и мягкой, такой, на которой можно растянутся там же, рядом с костром, и насладиться духом природы, так контрастирующей с самой девушкой. Он никогда не был поэтичным, наоборот, считал себя приземленным и неспособным так выражать свои эмоции. Но Алиса в нем что-то меняла, и эти перемены показывали, насколько глубоки его чувства и насколько сильно он нуждается в этой девушке. И все эти переживания, томящиеся в груди Саши так долго, не находившие выхода, пробили трещину в броне его неуверенности, и смели все ограждения, которые до этого так упорно строил молодой человек. Не в силах с ними справиться и не найдя правильных слов, которыми смог бы описать безумство чувств, вместо обыкновенного приветствия или своего мямленья, он выпалил на одном дыхании фразу, короткую и возможно не такую чувственную, какую бы хотелось:

– Ты мне нравишься!

И тут же затих.

Казалось, всего три слова, но сколько энергии и смелости было для этого затрачено. Ещё не придя в себя, Саша почувствовал облегчение, которое до этого ни разу ещё не ощущал. Облегчение от того, что он смог побороть себя и обнажить потаённый уголок своего сердца чужому человеку.

Однако после этого он не смел поднять глаз на свою возлюбленную и, тупо уставившись себе под ноги, неподвижно стоял, с потаенной надеждой ожидая ответа и заранее представляя самые наихудшие варианты развития событий. Парень настолько ушел в себя из-за любовных переживаний, что даже не заметил, когда перед его взором появились бордовые ботинки Алисы.

Девушка продолжала молчать, и Саше только оставалось гадать, о чем она думает и почему так необычно себя ведет. Он и так был напряжен, но теперь, когда носки ее обуви, сильно выделяющейся на фоне его, темной и невзрачной, приблизились, казалось, расстояние между ними сократилось до десяти сантиметров, и это вызывало у парня желание сделать шаг назад. Но одновременно с этим проснулось и желание коснуться, притянуть Алису ближе к себе. Он никак не ожидал того, что и на девушку их близость произведет похожее впечатление.

Почувствовав касание, Саша рефлекторно поднял свой взгляд чуть выше и увидел их руки, сцепленные в замок. Такие, казалось бы, невесомые касания привели к огромной буре эмоций у обоих, вызывая огненный румянец, постепенно переходящий с щек на уши.

– Чт… что ты делаешь? – кипя от смущения, Саша все же нашел смелость взглянуть в лицо девушке, стоящей напротив.

Он не мог поверить, что Алиса сейчас стоит перед ним, держит его за руку и смотрит на него блестящими карими глазами, чуть выглядывающими из-под челки.

«Неужели я ей тоже небезразличен?»

Не успело это предположение окрепнуть в его голове, как наконец девушка заговорила скороговоркой.

– Ты, ты мне тоже очень-очень нравишься. Так нравишься, так… сильно-сильно!!! Но я думала, что ты… что я тебе совсем не нравлюсь и не подхожу!!! Я же такая … такая троечница, да ещё и громкая, и бегаю туда-сюда постоянно. А ты, а ты такой… – и она заревела, прямо в голос.

Наверное почувствовав, что камень с души упал, девушка, не умеющая держать свои эмоции в узде, отпустила свои переживания, вымывая их из себя вместе со слезами, которые непрекращающимися потоками лились из таких прекрасных глаз. Саша в растерянности стоял и не мог поверить в то, что сейчас услышал. Алиса, та, которую он всегда незаметно провожал взглядом, стоит сейчас перед ним и плачет, держа его за руку.

Взгляды их встретились, и он медленно и нежно начал поглаживать подушечками пальцев костяшки на ее руках, вначале вызывая дрожь от таких действий, а затем даря ей такое долгожданное спокойствие.

– Давай присядем…

После такого бурного признания они оба не могли толком вымолвить и слова, да и на ногах стояли из последних сил, поэтому предложение Саши оказалось очень кстати. Оказавшись на ближайшей скамейке, парень и девушка, еще недавно казавшиеся друг другу незнакомыми людьми, теперь чувствовали искру, которая объединила и заставила сиять их сердца.

А.В. Романов
Принцесса для Виктора

Первое, что ощутил Виктор, были раскинутые в стороны руки, примотанные к жёсткой палке. Он повернул голову, посмотрел. Так и есть. Грубая деревяшка со следами коры, коричневые верёвки. Палка лежала на брёвнах, вкопанных в землю.

«Средневековье какое-то, – подумал Виктор – Жарко».

Если посмотреть влево, вправо – красноватая земля, камни, широкие листья явно тропических растений, яркие бабочки. Рядом дымился небольшой костёр. Ни людей, ни строений видно не было.

«Где это я и что со мной случилось? – озадачился Виктор. – Ну не попаданец же я, в самом деле. Это невозможно!»

Похищение инопланетянами он тоже отмёл – у пришельцев были бы технологии, а не травяные верёвки. Гораздо реальней была мысль о спецслужбах, выпытывающих государственную тайну. Ничего такого Виктор не знал, но…

«Мы сами не знаем о том, что мы знаем!» – думал он, глядя на дым костра. – Надо бы попытаться освободится…».

Больше ничего путного подумать он не успел. Из-за его спины вывернулся пожилой негр. Он был одет в стильный оливковый костюм, возможно даже, от какого-то кутюрье – уж больно ладно смотрелся. Но пиджак был одет на голое тело, обуви на негре тоже не было. Виктор заметил, что пальцы на ногах у пришедшего казались длиннее, чем обычно они бывают у людей. И эти пальцы всё время шевелились.

«Ты кто? Где я?» – хотел спросить Виктор, но обнаружил, что не может разговаривать. Губы были как будто склеены. Негр, словно догадываясь о его трудностях, ухмыльнулся, достал из кармана пиджака маникюрные ножницы и начал неторопливо срезать с Виктора рубашку. Отрезанные лоскуты он небрежно бросал на дымящиеся рядом угли. Немедленно отвратительно запахло палёной тканью. Виктор предпринял отчаянные усилия открыть рот и извлечь из себя хоть какие-то звуки, но напрасно. Негр, сопя, продолжал ножничками срезать с Виктора одежду. Рубашка с коротким рукавом, абсолютно незнакомая – такой у Виктора никогда не было – была уже почти полностью превращена в лоскуты. А вот с толстыми джинсами маникюрные ножницы справлялись плохо. Было видно, что негр сердится. Виктор подумал, что неплохо было бы двинуть чёрнокожему коленом в причинное место, но оказалось, что оторвать от земли ноги он тоже не может. У него получалось встать на пятки, на цыпочки, но при попытке поднять ногу ощущалось дикое сопротивление, словно он был примагничен к земле.

«Наверное, пора прийти в отчаянье от беспомощности, – подумал Виктор. – Впасть в панику…»

В это время в правом верхнем углу зрения ласточкой промелькнула чёрная точка. И Виктор немедленно успокоился. Ему даже стало весело. «Это сон! – теперь он был в этом уверен. – Это обычный идиотский сон».

Такую странную особенность сновидения он приобрёл ещё в школе, где их обучали демонстрации кинофильмов. Любой фильм всегда разбит на части, как правило, десятиминутные. Непрерывным он кажется из-за того, что в процессе показа один киноаппарат с закончившейся частью выключается, а другой, с новой, где продолжается сюжет – включается. И этот переход осуществляется по специальным отметкам на киноплёнке в виде чёрных точек. Мельканье именно такой точки, похожее на стремительный полёт ласточки, он и заметил в правом верхнем углу поля зрения. После окончания школы все сны демонстрировались Виктору именно таким образом, киночастями, с явно видимыми метками перехода. Поэтому в том, что сейчас он спит, у него никаких сомнений не было.

«Отличный сон, – думал он. – Замечательный. Яркий. Даже запах горелого ощущается. Чувствую температуру окружающего воздуха, ветерок. Понятно теперь, почему не болят руки и почему я не испытываю жажды. Но я мог бы и раньше догадаться: предметы вблизи и вдали видны очень детализовано, что с моей близорукостью невозможно…»

Негр между тем закончил с ликвидацией одежды Виктора. Последние лохмотья

трусов упали в костёр.

«Наверное, оставшись голышом, я должен испытывать смущение, – подумал Виктор. – Но этого удовольствия я тебе не доставлю, сонная тварь!».

И он гордо выпятил вперёд уже намечающийся животик.

Негр отступил на пару шагов, глумливо раззявил рот. Пеньки его зубов явно прожили всю свою жизнь без стоматолога.

– Ты плохой мужчина! – скрипучим голосом сказал он. – Я – хороший!

И он стукнул себя кулаком в грудь.

– Но принцесса выбрала тебя, – огорчённо добавил чёрный.

«Принцесса! – с удовлетворением отметил Виктор. – Кое-что проясняется…»

– Я надеюсь, – добавил негр с презрением, – что ты сдохнешь на испытании! И тогда

останусь только я.

«Испытание!» – Виктор зафиксировал новую информацию.

– Ты сдохнешь! – убеждённо сказал негр.

– Мой избранник готов? – сзади послышался капризный женский голос.

В поле зрения Виктора появилась раскрашенная с ног до головы негритянка, одетая только в тростниковую юбочку. Виктор как мог уже подготовился к встрече с гипотетической принцессой, но то, что он увидел, сразило его наповал. И дело было даже не в ярких глазах её высочества, способных поспорить изумрудностью с окружающей листвой. И не легкомысленная одежда смутила Виктора…

Негритянка была блондинкой!

Ну то есть совсем светлые длинные пшеничные волосы рассыпались по её плечам.

– Ты помнишь меня? – спросила негритянка. – Ты узнаёшь меня?

Виктор глядел на неё во все глаза. Сначала он не осознал вопрос. Он мучительно пытался сообразить: окрашенные это волосы или натуральные? Ведь среди негритянок нет блондинок. Или есть?

– Ты вспомнил меня? – опять спросила принцесса.

Вот тут Виктор услышал её вопрос, понял – о чём спрашивают, и удивился ещё больше. Он, конечно, в молодости не был пай-мальчиком, в общении с противоположным полом себе не отказывал, но представительниц африканского континента среди его возлюбленных не было. Он вообще не был лично знаком ни с одним чернокожим человеком, ни с мужчиной, ни с женщиной. Поэтому он не мог ничего вспомнить. Так он думал. Но при этом Виктор понял, что эта девушка ему кого-то напоминает.

Принцесса приблизилась, прильнула к Виктору.

«Её макушка едва достаёт до моего носа», – машинально отметил он.

Вместе с этим он ощутил аромат. Далёкий-далёкий, забытый, но явно знакомый.

– Ты вспомнишь меня, – шептала принцесса. – Мы пройдём испытание и потом уже

никогда не расстанемся.

Здесь Виктор сообразил, что если к голому мужику будет прижиматься почти голая женщина, то этот мужик обязан что-то почувствовать. А он не чувствовал совсем ничего, даже её прикосновения к своему телу. Во сне, конечно, и не такое бывает… Взгляд наткнулся на свирепые ненавидящие глаза негра, который срезал с него одежду. Он стоял совсем недалеко, рядом с костром.

Чернокожая принцесса, по всей видимости, тоже поняла ненормальность поведения Виктора.

– Ты совсем ничего не чувствуешь? – спросила она, отстраняясь.

Виктора опять ожёг ненавидящий взгляд негра. Лицо принцессы вдруг стало злым, некрасивым.

– Ты вспомнишь меня! – истерично проверещала она и ударила Виктора по груди.

Вот это он почувствовал! Грудь запылала, заныла болью. Окружающий мир стал туманным, зыбким…

– Стой! Я не разрешала тебе… – кричала разъярённая принцесса.

Это было последнее, что услышал Виктор, просыпаясь.

Ночь. Тишина. Жена Ксения мирно сопела рядом. Виктор достал из-под подушки телефон – два часа ночи. Почесал грудь – она продолжала болеть, словно его в самом деле полоснули острыми женскими коготками.

– Ты вот тут спишь, Ксюляндия, – тихо сказал он жене, – а меня незнакомая чернокожая принцесса похитить хотела.

Жена ничего не ответила, продолжала спать.

Тут Виктор понял, что волосы у неё почти такого же пшеничного цвета, как и у негритянки. Сейчас у жены была короткая стрижка, но когда-то они тоже были пушистые и длинные.

«Может быть, это чёрная часть её души пыталась прорваться в мой сон? – предположил Виктор. – Но глаза тогда почему зелёные?».

Ксения, жена Виктора, имела разноцветные глаза: один был тёмно-серый, другой – карий. Поэтому зелёный цвет глаз белокурой негрятянки был непонятен. В мистику Виктор не верил, но учитывал возможность её существования.

«А кто тогда этот негр? – размышлял он далее. – Уж не мой ли это личный чёрный человек? А после того, как я сдохну в неведомых испытаниях, он полностью станет мной, да?»

Это показалось ему очень логичным.

Разволновавшись, он встал, вышел на балкон, закурил.

«Возможно. Такое – возможно! – думал он. – Подсознание играет с нами в страшные игры!» После сигареты он захотел пить, прошёл на кухню, включил свет. Наливая в кружку воды, Виктор заметил в отражении стеклянной дверцы кухонного шкафа, что его грудь пересекают яркие полосы. От этого он испытал шок. Забежал в ванную, где было нормальное зеркало, стал изучать. Это были царапины. Совсем свежие. Словно их любимица кошка Мормыша увеличила свою лапу и приласкала Виктора. Под ногтями его собственной руки были

кровь, волосы, ошмётки кожи.

«Получается, – подумал Виктор, – что это я сам расцарапал себя во сне? Вот это приключение! Белокурые негритянки опасны!»

Виктор замыл раны, намазал их перекисью, вымыл руки. «Я хочу досмотреть этот сон, – подумал он. – Хочу узнать, что там за испытание».

«Бред! – одёрнул он сам себя. – Сны не повторяются, это известно любому

школьнику».

«Бред, умноженный на бред, – возразил он сам себе, – даёт реальность! Белокурых негритянок тоже не бывает!»

– Спи, Ксюня, – тихо сказал он жене, ложась рядом. – Я очень тебя люблю, но и досмотреть мой необычный сон мне тоже хочется.

Виктор закрыл глаза, пытаясь уснуть.

«Бывают ли многосерийные сны?» – такой была его последняя мысль перед провалом в сновидение…

– Ты вернулся! – обрадовалась чернокожая принцесса.

Обстановка разительно изменилась. Сейчас они находились в какой-то пещере. Оба были одеты в камуфляж: куртка, штаны, удобные ботинки. Белокурая принцесса вручила Виктору здоровенное копьё и странный щит, похожий на сковородку.

– Пойдём! – сказала она, закручивая волосы каким-то особым, но очень-очень знакомым образом.

То, что, заснув второй раз, он опять встретился с принцессой, Виктор помнил. А что случилось далее – не помнил совсем.

Утром, торопливо глотая привычную овсяную кашу, он с интересом посматривал на жену. «Прошёл ли я испытание или нет?» – думал он.

– Ты чего на меня так странно поглядываешь? – спросила она.

– Ксень, – Виктор решился на вопрос. – А ты колдовать умеешь? Или, может быть, твоя семья с неграми как-то связана?

– Колдовать умеют все женщины, – ответила Ксения. – Оденутся, накрасятся – не узнать. Чем не колдовство?

«Не узнать! – согласился Виктор, но вслух ничего не сказал. – Нипочём не узнать…»

– У меня одна знакомая, – продолжала говорить Ксения, – даже линзы носит, чтобы своего благоверного ублажить. Ему глаза с вертикальными зрачками нравятся, как у кошек…

«Точно! – подумал Виктор. – Цвет глаз можно линзами изменить. Только зачем?»

– А ты зачем спрашиваешь?

Виктор замялся.

– Сон мне тут странный приснился…

– Про меня сон? – немедленно спросила жена.

– Не совсем. Про зеленоглазую негритянку. Она меня на какие-то испытания тащила, а после них мы с ней должны были быть вместе…

Ксения рассердилась.

– Твои эротические фантазии мне неинтересны. Ты на работу пойдёшь?

– Пойду, – вздохнул Виктор.

«Так прошёл я эти испытание или нет?» – снова подумал он, собираясь: обувая ботинки, одевая верхнюю одежду.

Когда он уже был готов уходить, жена подошла к нему, обняла.

– Нам нужна как-то разнообразить нашу ночную жизнь, – стесняясь, сказала она. –

Чтобы тебе не снились плохие сны.

– Да нормально всё, – буркнул Виктор и замер.

Он вдруг понял, что боится открыть входную дверь – вдруг за ней его ждёт эта опасная негритянка. Уже не во сне, а наяву…

– Глупости! – убеждал он себя, отщёлкивая замок.

На лестничной площадке предсказуемо никого не было.

– Глупости! – ещё раз сказал Виктор, вызывая лифт. – Белокурые негритянки опасны, но их не бывает. Это всё глупости…

И всё равно он вздрогнул в момент открытия дверей лифта. Даже испытал что-то вроде разочарования, увидев, что кабинка пуста. И утренний пустынный двор дома его тоже огорчил. Душа жаждала приключений…

«Куплю-ка я цветы для жены, – подумал он. – И вино. Но не сейчас. Вечером…»

В их квартире, поглаживая запрыгнувшую на колени Мормышу, Ксения думала о том, что к возвращению мужа надо бы приготовить то-то особенное.

«Пусть будет ужин при свечах, например, – думала она…»

Валентина Литвинцева
Тинто и волшебный лес

В одном далеком королевстве ходила легенда о таинственном лесе. Говаривали, что деревья в нем точно люди: ветви словно руки, стволы как туловище, а выше различались очертания лиц, грустных и печальных.

Пилигримы рассказывали, что кто бы не бывал в том лесу, домой не возвращался. И лишь один, ныне уже старик, смог вернуться из странного леса, но на лице его отпечаталась вечная печаль. Кто бы и что бы не говорил старику, тот не проронил ни слова с того момента, как ступил на родную землю. Детей, как говорили, у него не было, жена умерла, так и жил старик один, сидя с печальным лицом у большой реки и глядя вдаль.

А еще говаривали: что бы ты не искал в чудесном лесу, непременно найдешь, если умеешь слушать и слышать.

* * *

Было в том королевстве небольшое селение, в котором жил приметный молодой человек по имени Тинто. Отца у него не было, жил он с матерью, дедом и бабкой. Люди они были хорошие, жили трудом и честью. Но в один момент юноша совсем потерял интерес к жизни: все наскучило ему, и, что бы он не делал, это лишь расстраивало его с новой силой.

Всю жизнь Тинто стремился стать лучше, брался за любое дело, какое немногим было под силу. Но в один момент он задумался, для чего он здесь и зачем вообще живет. Эти мысли стали все быстрее подводить его к бесконечной пустоте, которую уже не хотелось ничем заполнять. В один день Тинто сидел на краю Черной скалы, грустно смотря на бурные волны широкой реки.

Вдруг он заприметил старика, стоявшего у обрыва. Взгляд его был устремлен вперед, но давнишние воспоминания не давали ему покоя. Люди говаривали, что он будто прилип к этой скале, которая своей кромешной тенью очертила ему маленький клочок земли между прошлым и уже совсем беспросветным будущим. Это был тот самый старик, который смог вернуться из таинственного леса.

Тинто решил подойти к старику и расспросить его об истории, которую ещё никто не слышал. Старик стоял не шелохнувшись.

– Здравствуй, старик, – громко, без волнения сказал Тинто, рассматривая старца, крепко сжимавшего что-то в кулаке.

Ответа не последовало. Тогда Тинто вплотную подошёл к старику и провел пару раз ладонью пред его лицом.

– Старик, я хочу найти ответ. Путешественники рассказывали, что ты был в том лесу. Скажи, как туда попасть?

Старик продолжал крепко сжимать что-то в кулаке, так что вены вздулись, будто в руке у него была огромная увесистая глыба. На морщинистом лице вдруг проступила тревога.

– Да что ты молчишь?! – в нетерпении Тинто слегка тряхнул старика за плечи.

Тот поднял глаза, посмотрел на рослого молодого парня, и у Тино дрожь пробежала по телу от тяжелого пристального взгляда. Старик молча засунул правую руку в карман лохмотьев, вытащил затертый клочок бумаги. Он молча протянул его Тинто и ещё сильнее сжал левый кулак. Зоркий глаз парня разглядел в нем блестящий чёрный камень. Старик постоял на берегу ещё с минуту и молча поковылял в сторону дома.

Тинто раскрыл смятый листок бумаги и прочел полустертую надпись: «В полночь она приходит к старому берегу».

– Кто приходит?! Чёртов старик! Что за загадки? – раздраженно бубнил он.

Сунув листок в карман, Тинто сел на краю обрыва, где прежде стоял старик. Вдруг он заметил какой-то огонёк вдали, который мигнул три раза и исчез. Это показалось странным, ведь уже сотни лет никто не отваживался жить по другую сторону реки, которую всегда скрывал густой туман.

Время уже приближалось к полуночи, когда Тинто что-то почувствовал. Ноги сами понесли его к старому берегу, который находился в паре километров от обрыва. Место это считалось гиблым: здесь росла огромная раскидистая ива, половина которой была покрыта листвой, а другая – словно иссохла уже сотню лет назад. Со стороны реки небо было чёрным, непроглядным, но, оглянувшись, Тинто увидел сонный закат.

Он сел у реки и стал водить прутом по воде, волны кругами разбивали гладкую поверхность. Вдруг со стороны реки Тинто заметил точку, которая медленно двигалась в его сторону. Подул легкий ветерок, сухие ветви старой ивы заколыхались, листва зашуршала – весь берег стал оживать, в то время как селение, в котором жил Тинто, погрузилось в темноту.

Вдруг до юноши стали доноситься влажные хлюпанья весла. Приближалась лодка, но таинственного гребца видно не было.

Звуки весла раздавались все громче, и через пару минут лодка достигла берега. Тинто встал на ноги и осмотрел ее со всех сторон: это была обычная старая лодка, какие он сам делал вместе с дедом. Пустая лодка.

Тинто зашел по колено в воду, качнул лодку и заметил, что весло наполовину сырое.

– Что, черт возьми, тут происходит? – громко спросил он, разведя руками.

Странное чувство охватило юношу: машинально, без единой мысли он сел в лодку, взял в руки весло. Вдали снова показался призрачный свет, в этот раз он мигал несколько секунд, и Тинто хорошо запомнил место, где виднелся огонек.

Развернув лодку, он взялся за весла, не думая ни о чем. Река была не очень большая, поэтому заблудиться или не доплыть было не страшно. Примерно на середине Тинто стал всматриваться в темноту.

– Вроде, туда, – вслух сказал он и продолжил грести.

Вдали замигал огонек и сразу исчез. Через несколько минут лодка задела дно реки. Парень бросил весло, выпрыгнул из лодки и, держась за железный крюк на носу, стал тащить ее к берегу.

Пройдя пару метров, он ощутил под ногами твердую землю вместо песка. Луна медленно выползала из-за темных облаков, лениво освещая реку. Когда она полностью вышла из-за туч, перед Тинто открылся таинственный лес.

Оглянувшись, юноша убедился, что ни его селения, ни реки уже не видно. Шагая по лунной дорожке, он вплотную подошел к гигантским деревьям, выстроенным в одну сплошную темно-зеленую стену.

Между ними виднелась чуть заметная тропинка. Ступив на нее, юноша обратил внимание, что под левой ногой что-то хрустнуло. Тинто согнутся, будто в поклоне, и увидел, что тропа была похожа на ту старую иву на берегу: ее левая половина покрыта высохшей травой, а правая, будто по линейке, усыпана мелкими цветами и сочной зеленью.

– Вот так диво, – удивился Тинто.

Пройдя еще немного вперед, он остановился. В лесу стало светло, яркие блики скользили по стволам деревьев. Свет исходит от всего, что росло в лесу: кора, листья, лепестки цветов – все было покрыто какими-то странными разноцветными вкраплениями.

– Вот это да, – не переставал удивляться Тинто, шагая по правой стороне тропы, покрытой цветами и зеленью.

Лес стал заметно редеть. Юноша вышел к озеру, которое светилось так, будто его дно со всех сторон подсвечивали факелами. Через озеро пролегал невероятно красивый мост, но почему-то Тинто совсем не хотелось идти по нему. Он подошел к краю озера и всмотрелся в воду. К его удивлению она ничего не отражало. Тинто навис всем телом над водой, но отражение не появилось.

– Странно, – подумал он.

Тинто снял старую холщовую рубашку и нырнул в озеро. Оказавшись под водой, юноша открыл глаза и удивился, как хорошо мог видеть. Знакомый огонек помигал три раза и исчез. Он стал плыть быстрее и, когда воздуха уже не хватало, оказался в темной подводной пещере. Тинто повертел головой в разные стороны и обнаружил небольшой выступ справа. Цепляясь за него, он стал карабкаться наверх и через пару минут оказался на каменной узкой платформе. Воздух в пещере был прохладным. Тинто вздрогнул и стал понемногу пробираться вглубь пещеры. Дорожка постепенно расширялась. Пройдя три сотни метров, Тинто остановился – в ступню впилось что-то острое. Сев на камень у стены, он стал наощупь вытаскивать занозу. Но, как только Тинто поднял глаза, он обнаружил, что в пещере уже не один.

* * *

Тинто отпрянул в сторону, пытаясь рассмотреть неожиданного гостя. Из мрака раздавалось частое дыхание. Вдруг что-то мягкое и пушистое прыгнуло к нему на колени и стало весело облизывать лицо. Юноша разглядел большого пушистого пса.

– Ты откуда здесь взялся, друг? Тоже ищешь ответ? Да куда тебе эти ответы. Ищешь, поди, чем бы полакомиться, – посмеялся Тинто и, почувствовав, что и сам не прочь подкрепиться, потер живот. – Ну что ж, ты дорогу знаешь лучше меня, – встав на ноги, отряхнулся он и двинулся вперед. – Веди.

На каменных сводах изредка поблескивали вкрапления турмалина и кварца. Пес радостно бежал вперед, то и дело натыкаясь на ноги нового хозяина. Вскоре перед Тинто открылась огромная пещера, которая хорошо освещалась через большое круглое отверстие сверху.

«Ого, светло», – потирая глаза от непривычно яркого света, подумал он.

Белые стены из известняка сверху они были покрыты чем-то блестящим, от чего свет, проходивший через отверстие в потолке, отражался и заполнял всю пещеру. Тут и там змеились причудливые ползучие растения. Почти в самом центре возвышалось нечто по форме напоминавшее большую чашу того же цвета, что и стены. Тинто подошел к чаше. Внутри плескалась прозрачная вода. Он склонился, чтобы напиться.

– Не надо, – прозвучал голос.

Тинто обернулся. В углу пещеры стоял человек. Это был старик с веселым и жизнерадостным лицом. Когда незнакомец вышел из тени, Тинто сразу узнал в нем того старика с обрыва.

– Это же ты! – закричал юноша в изумлении.

– То же самое могу сказать и о тебе, – с улыбкой сказал старик. – Все зависит ни от того, кто ты или я, а кто мы, понимаешь?

– О чем ты? Что за чепуха! Я видел тебя этим вечером на берегу, ты дал мне клочок бумаги, по которому я и пришел сюда.

– Какой листок? Я тебе ничего не давал, – снова улыбнулся старик. – Но ты, должно быть, говоришь о нем, – старик подошел к чаше и указал на отражение в ней.

Тинто заглянул в чашу и увидел отражение мрачного старика с берега, который как две капли воды был похож на незнакомца, стоявшего рядом. Сейчас нелюдимый бородач похрапывал в своей постели, укрывшись толстым шерстяным одеялом, и даже во сне хмурился.

– Нас называют вертунами. Но вообще у нас нет имен. Люди видят нас в обличье человека, которого видели последним, – объяснил незнакомец.

– А я сразу понял, что ты не тот старик. Уж больно веселый, – расправив плечи, подметил Тинто.

– Может быть, – заметив долю лукавства в его словах, ответил незнакомец.

– А ты чудной! – посмеялся Тинто.

– Я бы сказал, чудный, – с паузой подметил старик и снова расплылся в улыбке. – А вот ты чудной!

– Ладно, чудный или чудной, я пришел сюда за ответом, – посерьезнел юноша. – Я проделал далекий путь и хочу получить то, зачем пришел.

– Я знаю, зачем ты пришел, и знаю, какой вопрос так долго мучает тебя, – усмехнулся вертун. – Скажу тебе вот что: смысл теряет тот, кто перестает его искать. Ты не просто так нашел этот лес и сейчас стоишь здесь. Эту пещеру находят только те, кто слушает голос сердца и верит своим чувствам. Разум легко обмануть, да ты и сам в этом убедился: спутал меня с тем мрачным стариком, поверив глазам. Вот, возьми, – старик протянул Тинто белый гладкий камень. – Иди по той тропе в конце пещеры сколько потребуется и найди то, что окажется для тебя самым важным. Оставь камень там, а дальше сам увидишь, правильный ли выбор ты сделал. Это и будет ответ на вопрос, который привел тебя ко мне.

Тинто посмотрел на камень, а когда поднял глаза, вертуна в пещере уже не было.

– Значит, самое важное, – повторил юноша вслух и пошел в конец пещеры. – А что самое важное?

* * *

Пройдя по узкому сырому коридору, он снова очутился в лесу. Однако тропа, о которой говорил вертун, разделялась на две узких дорожки, одна из которых была точь-в-точь как тропинка, по которой Тинто пришел в пещеру, а вторую заботливо и аккуратно вымостили крупным камнем. Подумав с минуту, Тинто выбрал мощеную дорожку. Какое-то странное предчувствие говорило ему, что это правильный путь. Он шел больше часа, разглядывая причудливые светящиеся растения таинственного леса, после чего снова вышел на развилку.

– И куда теперь? – подумал он.

Вдруг Тинто вспомнился мигающий огонек. Это воспоминание неожиданно врезалось ему в голову и он почему-то решил свернуть направо. Юноша заметно оживился. Он не знал, что ищет и какой ответ найдет, но интуиция говорила, что, возможно, первый раз в жизни он все делает правильно. Забыв о сомнениях и страхах, он твердо шел вперед по лесной тропе.

Через некоторое время вдали появился яркий свет. Тинто ускорил шаг и всего через пару минут оказался на берегу. На другой стороне реки виднелось его поселение, которое освещали лучи утреннего солнца. Над странным лесом расстилался густой туман, скрывая его от пытливых взглядов.

Когда глаза привыкли к солнечному свету, Тинто, к своему удивлению, увидел девушку, которая собирала ягоды с небольших кустарников вдоль реки. Она была смуглая, с черными волосами, в свободном длинном светло-коричневом платье с красной лентой, повязанной вокруг талии. Недолго думая, Тинто подошел к девушке, которая, по-видимому, не слышала его шагов.

– Ой, – вскликнула девушка, увидев незнакомца, на котором не было рубашки.

– Меня зовут Тинто, я живу в том селении, – указав на противоположную сторону реки, юноша стал рассматривать необычную девушку. – Откуда у тебя моя рубашка? – взглянув на знакомую вещь рядом с тряпичной сумкой девушки, удивился он.

– Я нашла ее у озера, когда шла домой, – растерянно ответила девушка, в смущении протягивая одежду Тинто.

– А ты здесь живешь? Одна? – изумился он, натягивая рубашку через голову.

– Можно сказать и так, – став чуть посмелее, девушка добавила. – Я жду очень важного человека.

– Какого человека? – не отставал Тинто.

– А как ты тут оказался? – перебила его девушка. – Кстати, меня зовут Риза.

– Я встретил одного человека, который дал мне листок, где было написано прийти на старый берег в полночь. Там я сел в лодку, затем пошел через лес, оказался у озера и нырнул в воду. Нашел странную пещеру, где встретил веселого старца. Он назвался вертуном, дал мне одну вещицу и сказал идти, пока я не найду самое важное.

– И что для тебя самое важное? – с любопытством спросила девушка.

– Не знаю. Пока я нашел только тебя. И свою рубашку.

Риза улыбнулась. Ее лицо казалось очень знакомым, как будто они уже когда-то виделись. Вдруг раздался странный шум, кусты зашевелись и из-за них, совершая невероятные кульбиты, выпрыгнул пес и бросился к Тинто на грудь.

– Привет, дружок. Как ты здесь оказался? – смеялся Тинто, хватая пса за гриву.

– Откуда ты его знаешь? – удивилась Риза.

– Я встретил его в пещере. И он дико меня напугал, – сев на корточки, Тинто стал трепать пса за морду. – А что?

– Это мой пес. Его зовут Везувий. Он достался мне от родителей.

– А где твои родители? – взглянув девушки в глаза, спросил Тинто.

– Мама умерла от болезни три года назад. А папа исчез в одну ночь. Я ждала его до самой ночи у старого берега, как вдруг откуда-то появилась лодка. Я села в нее и оказалась здесь. Я пошла в лес, чтобы укрыться там, и наткнулась на своего друга, Лико. Я не поверила глазам, обняла его, а потом поняла, что это был кто угодно, но не Лико. Тогда он рассказал, что их называют вертунами и что они могут принимать обличье человека, которого ты видел последним. Он спросил меня, чего я хочу больше всего на свете, и я сказала: «Вернуть маму», на что он ответил мне, что ее он вернуть не в силах, но может помочь найти отца. Он дал мне вот это зеркальце и сказал, что каждую ночь мне нужно приходить с ним на этот берег и ждать человека с черным камнем, и он поможет найти мне отца.

– С камнем? – взволнованно повторил Тинто.

– Да, с камнем.

Тинто вытащил из кармана гладкий белый камень, который дал ему вертун.

– Вертун сказал мне оставить его там, где я найду самое важное.

– Странно, – ответила девушка, осматривая камень.

– Но я знаю, у кого есть точно такой же черный камень! Только нам нужно перебраться на ту сторону реки.

– Каждую ночь сюда приходит лодка, мы можем уплыть на ней, – Риза вдруг зажглась надеждой найти отца, а мысль, что это вот-вот могло случиться, радовала ее еще больше.

– Ты, наверное, сильно проголодался? – заботливо спросила Риза.

– Не отказался бы от угощения, – ответил Тинто, вспомнив, что ничего не ел почти целые сутки.

Вместе они развели костер. Девушка привела Тинто в небольшую хижину недалеко от берега, которую ей когда-то показал вертун. На плоском раскалённом камне она приготовила дюжину яиц, которые Тинто достал из птичьих гнезд. Потом Риза вытащила плетеную корзину с ягодами и разными фруктами, которые юноша видел вчера в лесу, но съесть их не решился. После завтрака девушка повела Тинто осматривать окрестности, рассказала о таинственном лесе, тумане, который его скрывает. Когда они пришли к озеру, Риза показала небольшую заводь, в которой вода была прозрачнее, чем стекло. Молодые люди, недолго думая, пошли купаться и плавали среди огромных разноцветных рыб, которые их совсем не боялтсь. Как и вчера, весь лес светился от странных растений. Риза рассказала, что раньше, как сказал ей вертун, это был обычный лес, но однажды в нем пошел цветной дождь, после чего все стало светиться, а огромная туча отделила лес рекой и вечным туманом, который не пропускал солнца и не давал людям с другого берега увидеть таинственное место.

Тинто рассказал о своей семье, о новом доме, который он построил вместе с дедом, о детстве и о том, почему оказался здесь.

За разговорами и прогулками они не заметили, как подкрался вечер. Молодые люди вернулись на берег. Риза расстелила что-то вроде пледа из мягких прутьев, пуха и перьев и, по обыкновению, достала зеркальце. Отражая свет причудливых растений, девушка стала пускать солнечных зайчиков.

– А ну-ка, сделай так еще раз, – вдруг сказал Тинто.

– Зачем?

– Сделай, сделай, – отойдя на пару метров от девушки, сказал он. – Точно! Это была ты!

– Я? – удивленно спросила Риза.

– Мигающие огоньки. Я видел их, когда плыл вчера по реке. Они и привели меня сюда. Вот это да! – не переставал удивляться Тинто. – Если бы не солнечные зайчики, я бы никогда сюда не попал и не встретил тебя.

Тут он осекся и затих.

– А знаешь, – начала Риза, чтобы разбить неловкое молчание, – может этот вертун знал, что ты окажешься здесь, и поэтому сказал мне приходить сюда каждую ночь?

– Может и так, – пожал плечами Тинто. – Мой дед говорил, что все в нашей жизни не случайно. Может, он говорил как раз об этом?

В этот момент в воде послышалось какое-то волнение. Везувий, который мирно спал рядом с Тинто, настороженно пошевелил ушами.

– Лодка, – спокойно сказала Риза, хотя внутри у нее все замерло.

Тинто подал ей руку и помог забраться в лодку, потом свистнул Везувию, чтобы тот запрыгнул прямо с берега. Юноша начал грести. Когда достигли противоположного берега реки, вся компания расположилась под огромной раскидистой ивой, чтобы передохнуть. Голова девушки склонилась на плечо Тинто. Скосив глаза на Ризу, он понял, что та уже спала беззаботным сном. Юноши тихонько подозвал Везувия, который свернулся у ног красавицы, как огромное пушистое одеяло.

Парень еще долго думал о случившимся. Он дотронулся до девушки и вдруг ощутил что-то такое, чего и близко не испытывал за всю свою жизнь. Сердце то колотилось, то замирало, щеки горели от проступившего румянца. Впервые за долгое время Тинто был действительно счастлив.

* * *

Открыв глаза, он обнаружил, что уже наступило утро. На секунду ему показалось, что все произошедшее с ним было лишь сном, но, когда он увидел Ризу, которая прижалась к нему, положив голову на грудь, вчерашние воспоминания нахлынули на него с новой силой. Тинто пару минут смотрел, как девушка спит, потом склонил голову и поцеловал ее в щеку. Юноше казалось, будто они знакомы уже тысячу лет и весь смысл его жизни был заключен в ней.

Везувий стал ворочаться и разбудил Ризу.

– Уже утро, – сонно сказала девушка, обратив внимание, что ее руку нежно сжимает Тинто.

– Да, надо идти.

Позавтракав фруктами и ягодами, они собрали вещи и направились в сторону обрыва.

– Тот старик с камнем приходит каждое утро и смотрит куда-то вдаль, – сказал Тинто.

– Может, он кого-то ждет? – предположила девушка.

– За то время, что он туда ходит, он уже точно должен был кого-нибудь встретить. А вот, кстати, и он, – махнув в сторону обрыва, сказал Тинто.

Риза заволновалась. Тинто молча взял ее за руку и пошел чуть впереди. Через пару минут молодые люди приблизились к обрыву.

– Я боюсь, – прошептала Риза.

– Все хорошо. Пойдем, – прошептал Тинто, крепко сжимая руку девушки.

Везувий, который всю дорогу бежал где-то позади, вдруг ринулся вперед и стал оживленно прыгать вокруг старика.

– Странно, – сказала девушка. – Последний раз он так прыгал, когда…

В этот момент старик стал радостно трепать Везувия, бормоча» «Неужели случилось, неужели случилось». Когда молодые люди подошли поближе, он поднял глаза и застыл. Риза судорожно терла глаза, будто пытаясь проснуться.

– Риза? – прошептал старик.

Девушка всмотрелась в его лицо и бросилась к старику на шею. Они оба что-то говорили сквозь слезы. Тинто молча наблюдал за происходящим.

– Папа! Где же ты был все это время? Я так долго искала тебя, – еле сдерживаясь, Риза крепко держала отца за руку, будто боялась, что он снова исчезнет.

– Два с половиной года назад, в день рождения твоей матери, я сидел на этом обрыве, вспоминал ее и оплакивал безвременный уход в иной мир. С горя выпил столько, что уснул замертво. Под утро, когда я проснулся и побежал домой, тебя уже нигде не было. Я искал везде, все искали, но так и не нашли. Спустя месяцы поисков, я снова оказался на этой скале, не зная, как жить дальше. Вдруг ко мне подошла женщина, в точности похожая на твою маму, которую я каждую ночь видел во снах. Она спросила, чего я хочу больше всего на свете, и я ответил: «Вернуть дочь». Тогда она дала мне этот камень и сказала, что каждый день я должен приходить сюда, и когда «он обретет смысл, а она поймет, куда идти дальше», я найду тебя. Я так и не понял, о чем она говорила, но каждый день приходил сюда и ждал, как велела та женщина. И вот ты здесь, – сжимая камень, сквозь слезы говорил старик.

Через некоторое время, когда все успокоились, Риза познакомила отца с Тинто и они вместе пошли домой. Весь день разговаривали, плакали, обнимались и никак не могли поверить тому, что с ними произошло. Перед сном Тинто и Риза вышли вдвоем на улицу. Небо было звездным, воздух – свежим и теплым.

– А какой все-таки твой ответ, Тинто? В чем смысл? – посмотрев в глаза Тинто, спросила девушка.

Тинто ничего не ответил и молча вложил ей в руку блестящий белый камень.