Читать книгу: «К вознесению»

Перевод с английского Сергея Карпова

Дизайн обложки и иллюстрация Анастасии Лебедевой

© 2023 by Martin MacInnes

This edition published by arrangement with Atlantic Books Ltd. and Synopsis Literary Agency.

© Сергей Карпов, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2026

Часть первая
«Индевор»¹

Один

Я родилась в самой низкой части страны – семь метров ниже уровня моря. Когда через три года на свет появилась моя сестра, мы переехали южнее, в северный район Роттердама. Земля там была свежевскопанная, отвоеванная у морского дна, поднятая оттуда кораблями и укрепленная бетоном. Местами улица, построенная на мягкой почве, расползалась по швам. Помню горящий фимиам, солоноватый запах в домах: будто каждый миг – это заклинание, виде́ние, что призывалось в наш мир.

Пляж у реки был искусственным, и, гуляя по нему, я представляла, будто под нами ничего нет, бездонная пропасть. Мы ходили туда по выходным и праздникам; отец пристально следил за приливами и отливами и никогда не оставался на одном месте, перебираясь то туда, то сюда. Я насыпала в пластиковое ведерко песок, утрамбовывала, переворачивала, снова и снова. «Не копай слишком глубоко», – предупреждал отец и опять обращал бдительный взгляд к воде.

В ходе Второй мировой войны центр Роттердама – исторический старый город – полностью уничтожили. В детских воспоминаниях моих родителей сохранились просторы, широкие улицы и ветер, задувавший от порта. Тогда было видно дальше, потому что многое в городе сровняли с землей. Они показывали мне фотографии на белых карточках с широкими черными краями. Мутные пейзажи, всюду земля, и всё – от оставшихся зданий до человеческих силуэтов между ними – казалось меньше, приземистее. Это меня успокаивало, словно показывая, что мир растет и все еще находится в процессе творения. Может, когда-нибудь его доделают. А теперь горизонт Роттердама, сияющий огнями нефтезаводов, протянувшихся вдоль огромного порта, напоминал манхэттенский: лес из стали, хрома и стекла. Однажды в воскресенье, когда мне было пять, моя лопатка вошла в песок и стукнулась о бетон под ним. Тот удар отдался по всем моим нервам, закружилась голова. Все ненастоящее. Никогда не забуду выражение ужаса на лице отца. Я что-то сломала – говорил его взгляд. Я разрушила иллюзию, и теперь мне придется за это расплачиваться.

Моя мама Фенна – родом с севера, единственный ребенок медсестры и фабричного рабочего; они оба скончались к тому времени, когда она поступила в университет: мать – от рака, отец – от неизвестной болезни вскоре после нее. Хотелось бы представлять математику – страсть матери, дело всей ее жизни – неким утешением, побегом от реальности, скрытый под маской вызова этой самой реальности, однако, по словам первой кузины Фенны, Эрики, это не так. Фенна интересовалась математикой всегда. Не просто «интересовалась» – была ею очарована, одержима. Застенчивая, замкнутая в детстве, она редко заговаривала с людьми сама, и ее настолько привыкли видеть с книгой – руки сжимают томик, лежащий на приподнятых коленях, взгляд не отрывается от страницы, – что без книги в ней уже словно чего-то и не хватало.

Она никогда не пыталась объяснить, чем занимается, – пожалуй, эту вредную привычку переняла и я. Хоть она и провела почти всю жизнь в университете, но никогда не учила, никогда не преподавала. В математике не так уж важна коммуникация, передача чего-то от одного человека другому; математика – чище, она ближе к музыке; искусство откровений. Названия, что я видела на ее книжных полках, – «Философия параболических форм», «Трансформации в полете», «Гиперболическое движение», «Теорема об ультрапараллельных прямых», – казались выпуклостями на поверхности: я водила по ним пальцами, но не приближалась к тому, что скрывалось внутри. На одном корешке был изображен символ бесконечности – две петли, переходящие друг в друга, – и все, никакого названия. Я не имела понятия, чем мама занимается изо дня в день, не представляла, что она думает о своей жизни. Если бы Фенна заговорила на том языке, на котором думала, это был бы звук, которого еще не слышали на земле.

Она часто страдала от мигреней, лежала у себя в комнате с закрытыми глазами и с белым платком на лбу. Во время приступов ее напряжение буквально разливалось по всему дому. Наш отец Герт патрулировал коридоры, следил, чтобы мы не повышали голос, не хлопали дверями, не включали компьютер. Прожигал меня гневным взглядом даже за то, что я громко думала. Ему это нравилось – превращать заботу о Фенне в целую дисциплину. Так у него появлялись цель и занятие. Если подумать, то, когда она поднималась на ноги, было еще хуже – в те короткие периоды, когда все оставались без привычной роли и не знали, чем себя занять. Я не сомневаюсь, что Фенна преувеличивала свои мучения или как минимум иногда растягивала. Приступы мигрени возводили вокруг нее барьер, давали ей место и время наедине с собой. Не требовалось отвечать на вопросы, не приходилось ничего объяснять. Но главным образом это все из-за Герта – чтобы дать ему почувствовать себя полезным, поручить роль, отвлечь и тем самым защитить нас от его самых непредсказуемых сторон.

В детстве я испытывала боль по двум причинам, и одна из них – собственно рост. Мои кости росли внезапными и резкими рывками. В особенно мучительные ночи ноги невыносимо пульсировали. Я месяцами не высыпалась. Мне снились кошмары о миниатюрной работе, которая велась под моей кожей: меня перестраивали, оставляя сторонней и беспомощной наблюдательницей. Я покрывалась потом, иногда меня мутило от самой странности ощущений. Но Фенна всегда была вместе со мной, забывая о собственных страданиях. И ее не нужно было звать – я даже пикнуть не успевала, как она уже каким-то образом чувствовала, что нужна, и приходила. Утешала, убирала мокрые волосы у меня со лба, надавливала ладонями на мои бедра и лодыжки, сжимала их, впиваясь пальцами, а потом ритмично массировала вверх и вниз, сражаясь с болью и пытаясь вылепить из нее что-то более или менее терпимое. Помню, однажды я увидела ее в ногах своей кровати и сначала даже не узнала. Она с какой-то неистовой силой мяла мне ноги. Все мяла и мяла, методично и размеренно, а я старалась сохранять спокойствие, и слезы наворачивались не от боли, а от благодарности за первые внезапные признаки облегчения. Тогда, там, в темноте, она казалась чуть ли не частью меня. Теперь даже интересно, нравилось ли ей это – то, что я нуждалась в ней, ощущение, что мы едины. Ближе, чем в те мгновения, мы не были никогда. Хотя мы в таких случаях ни разу не разговаривали – да я и не смогла бы, даже если бы захотела. Она издавала странные, тихие, птичьи какие-то, трепещущие звуки, чтобы утешить меня, – последнее, что я слышала перед тем, как провалиться в сон.

Каждый вечер я измеряла свой рост сантиметром – не хотела пачкать стены отметками – и наутро замечала расхождения. Раньше меня это пугало – мысль, что вся эта сила идет откуда-то изнутри, что во мне заложено нечто, которое вот так разворачивается. Будто мое взрослое тело, уже заранее готовое, сжали, скрутили еще до рождения в аккуратный клубок и оставили медленно раскрываться. Было страшновато – я сомневалась, что справлюсь с этим сама; но по ночам мама не просто приглядывала за мной, а практически вручную направляла мой рост, мои изменения, и я знала: мне и не придется справляться в одиночку, потому что я не одна. Когда по утрам я делала первые неверные шаги, чтобы сесть на кухонную скамью – лицом к столу, спиной к стене, – Фенна смотрела на меня с простой благодарностью и удовольствием. Для меня это что-то значило – свидетельство, что мое появление ее радует, доказательство, что я правда ей нужна.

Герт всегда мечтал лишь об одном – стать архитектором. Решил еще в детстве, готовился к этому. Но что-то пошло не так, и вступительные экзамены закончились катастрофой. Он сдал их настолько ужасно, что отказался от любых повторных попыток. Он упустил свой единственный шанс и не сумел оправиться. Я узнала о его амбициях и об их крахе, когда уже долгое время не жила дома; сам он никогда ничего не рассказывал. Пробел снова восполнила Эрика. Она тоже не знала всего, но намекала, что причина в нервах: Герт страдал от парализующей тревожности.

Вот так Герт, который хотел быть только архитектором, строить на земле и видеть рост, занялся тем единственным, чего категорически не желал, – делом своих предков: он ушел в море. Сначала, как его отец и его дед, работал на атлантических траулерах, отсутствуя дома месяцами кряду. Он принял это решение, если я не ошибаюсь в своих подсчетах, примерно после провала на вступительных экзаменах – будто хотел себя наказать, почувствовать, как ободранную толстыми канатами кожу саднит от ледяного соленого ветра. Этим он занимался годами, продержавшись дольше многих, и скопил немало денег. А потом каким-то необъяснимым образом познакомился с Фенной.

Они буквально столкнулись на улице, ночью. Он был пьян, вывалился на нее из бара и тут же пришел в ужас от собственной неуклюжести. Следующие сутки они не расставались. После этого он изменился. Стал одержимым и больше ни о чем не мог думать. Герт проснулся другим человеком. У него появились цель и силы. Он не выносил разлуки с Фенной. Выход в море казался ему дезертирством, бедствием. На борту его мучили ревность и паранойя. Его не меньше других изумило, что Фенна – темноволосая, образованная, красивая – проявила к нему интерес, и он сам себя поддразнивал: наверняка это просто сон. Сойдя на берег, Герт принял на эмоциях скоропалительное решение, что совершенно не в его характере: зарекся снова подниматься на борт. Фенна наверняка скоро опомнится и не захочет его видеть, но ему нужен был крошечный шанс, что они могли бы продолжить встречаться, а то и – Герт и сам это представлял с трудом – построить совместное будущее. В тот день он сделал два звонка: один – судовому агенту, второй – женщине, с которой проведет остаток своей жизни.

Здесь есть все: море, таинственная женщина, случайная встреча, преобразившая две жизни. И то, что мой рассказ изобилует клише, по-моему, лишь доказывает, насколько необъясним и необоснован – и насколько ошибочен – их союз.

Как оказалось, Герт не расстался с морем окончательно. Он так и работал с ним почти четыре десятка лет, хоть и косвенно, до тех пор, когда наконец в каком-то безликом, скудном кабинете конторы по водоснабжению у него не отказали легкие – и он умер.

Прадед Герта со стороны отца работал в Голландской Ост-Индской компании – VOC – на ее последнем издыхании. И его отец работал в VOC – или так уж гласит легенда. Йоханнес, отец Герта, любил рассказывать о приключениях наших предков. Помню отрешенную улыбку Фенны – она не верила ни единому слову. «VOC, – говорил старик, – это начало современности, изобретение, которое сделало возможным все». И он показывал за окна, на Роттердам. Эта компания, учрежденная в 1602 году, первая в мире зарегистрировалась на бирже. Она обладала полномочиями государства. Ее флот бороздил весь мир, подписывал договоры, имел врагов и союзников, казнил пленных, колонизировал целые страны. VOC даже свои монеты чеканила. Йоханнес рассказывал об удивительных приключениях на далеких островах Индийского океана, о потерпевших крушение, о зарытых кладах, о невероятных открытиях, и мы с сестрой слушали раскрыв рты. В сравнении с этими историями, такими волнующими и драматичными, наша жизнь казалась серой и заурядной. Но, по словам Йоханнеса, эти приключения не были бы возможными, не будь Нидерланды такими, какие они есть. Именно низины и трудности возделывания земли и зародили VOC. Нидерландам пришлось переосмыслить себя, стать страной воображения. Первоначальные Нидерланды оставались на месте, зато их тень – VOC – обошла весь мир. Страна, окруженная со всех сторон водой, с трудом выживала на грани затопления, а VOC процветала в мировых океанах; будто именно постоянная угроза, исходящая от воды, вдохновила Нидерланды познать океаны, как никто другой.

Герту все эти истории не нравились, и отчасти поэтому Йоханнес любил их рассказывать. Он был шумным, краснолицым здоровяком, который словно выплескивался из своего кресла. Нам он казался полной противоположностью своего сына Герта – жилистого, изможденного, нерешительного и необщительного. Но теперь, оглядываясь назад, я все вижу иначе. Герт всю жизнь боялся отца, при этом жаждал его внимания и одобрения и одновременно ненавидел себя за эту слабость. Все мелочи, что говорил Йоханнес, – шутки, смешившие нас замечания, – сказывались на Герте. Так и видишь, как Герт прикусывает язык и выходит из комнаты, и тогда за улыбкой Фенны крылось легкое беспокойство. Но мне бы и в голову не пришло, что Герт боялся Йоханнеса так же, как мы с сестрой боялись самого Герта.

Теперь-то очевидно: он не просто подозревал, что разочаровал отца, он подтверждал это снова и снова. Прежде всего своей работой. Отец считал Герта слабаком, не переносившим море. Всю свою жизнь, до самой кончины в городской конторе, Герт проработал инженером-гидравликом и консультантом в региональном управлении водного хозяйства Waterschappen. Как я узнала потом, когда после предсказуемого приступа раскаяния решила исследовать его жизнь и сложить детали в общую картину, корни Waterschappen тянулись аж из тринадцатого века: тогда эта организация состояла из нескольких полунезависимых правительственных органов, проводила выборы и собирала налоги. Йоханнес за все время не обмолвился об этом и словом – не хотел признавать заслуг Герта, – но трудно не провести параллели между новаторством Waterschappen и учреждением VOC. Деятельность Waterschappen и тогда, и сейчас была крайне важной. Жаль, я не понимала этого раньше, при жизни Герта.

Без Waterschappen не существовали бы и Нидерланды. Страну тут же бы затопила, победила вода; мы бы потеряли больше двух третей территории. Waterschappen с армией инженеров постоянно подстраивалось под условия и выдумывало новые способы перекрывать реки, откачивать излишки воды, строить искусственные береговые линии – как тот тонкий пляж, куда мы всегда ходили в моем детстве. Их труд не знал завершения; водное хозяйство – предприятие безграничное. Я не понимала тогда и отчетливо вижу теперь, какое бремя носил на своих плечах Герт каждый день своей долгой службы. Домой он возвращался по вечерам не с облегчением, а со смирением. Работа не кончалась. Выходные и отпуска – лишь временные передышки от изучения, предугадывания, перераспределения воды, которая иначе затопит весь регион Роттердама с населением, превышающим два миллиона человек.

Решившись на эту жизнь, он уже не мог ее оставить. Он злился на нас, своих дочерей, потому что мы его к этому принуждали, – одним своим существованием требуя нас обеспечивать. Но влияло на него и то, что он видел на работе: мир на краю гибели, враждебная людям среда, катастрофа, которую откладывают лишь хирургические вмешательства целых команд специалистов. Он не столько нуждался в благодарности, сколько ожидал хотя бы признания того, что угроза существует.

Он всюду встречал успокоенность и равнодушие, ненавидел их. Каждый вечер последним делом он выставлял наши тарелки к завтраку – как какой-то призыв, маленькая молитва, словно от его приготовлений и вложения сил выше вероятность, что наутро мир никуда не денется. Он вставал рано, даже в выходные, и от нас требовал того же; обычно – не позже семи утра. Помню, как он, бывало, на заре проходил, шурша щебнем, по саду к моему окну и с избыточной, напористой энергией принимался его шумно мыть. Позже я с удивлением задумалась: вдруг то, что я принимала за садизм, на самом деле было желанием подтолкнуть нас наслаждаться жизнью, выходить на улицу, чем-то заниматься. Наша свобода оскорбляла его, прикованного к работе, – но работа научила его тому, что нельзя жить пассивно, что за жизнь нужно бороться. Если уж он вкалывал столь усердно – а иногда он приходил домой с такими затекшими мышцами, что с трудом мог сидеть и предпочитал стоять в дверях или прислонившись к стене, – то и мы могли бы пользоваться тем, что он нам дает, а не тратить время, валяясь в постели.

В детстве мы с сестрой даже не пытались понять его устрашающий характер – просто боялись его, старались спрятаться. Страшнее всего, наверное, была полная непредсказуемость. Мы не знали его, а значит, не знали, чего от него ожидать. Все, что мы говорили или делали, даже самое невинное, могло вызвать бурю. Я никогда не слышала, чтобы люди ревели так, как мой отец. Эхо этих могучих раскатов, казалось, потом еще часами, днями отдавались в комнатах. Он крушил мебель, швырялся вещами в стену. Его энергия, мощь его гнева изумляли. Он налетал невероятно быстро – в пару шагов преодолевал комнату, чтобы схватить меня за шкирку. Естественно, случались все эти вспышки, только когда Фенна была на работе. Словно, пока она молчала, его обида и злость копились и он ждал, когда их можно будет наконец выплеснуть.

Хелена, будучи на три года младше меня, избежала худшего. Герт часто поднимал руку на нас обеих – тяжелые подзатыльники, от которых мы закрывались и отбивались, защищая головы, чем только злили его и распаляли еще больше. Но хуже всего были методичные избиения, которые длились несколько минут подряд. И, насколько мне известно, Хелена им никогда не подвергалась. Не знаю почему. Может, Герт утолял аппетит на мне. Может, Хелена просто не так его раздражала. А может, моя реакция на побои не давала ему повторить то же самое и с младшей дочерью.

Никогда не говорила об этом с Фенной, но она наверняка знала. Мигрени, погружавшие весь дом в искусственную тишину – тишину, прерывавшую общение в любом виде, а значит, и наше с ней тоже, – могли быть и симптомом ее страха, беспомощности из-за гнева Герта. Хотя он и пальцем не трогал, угроза все равно чувствовалась, виделась по синякам у меня на руках, шее и лице. Меня раз за разом швыряли об стену. И чем сильнее становились побои, тем глубже Фенна уходила в себя. Она все меньше времени проводила дома, все дольше засиживалась в университете, удаляясь в свой чистый мир символов, логики, вечной истины. Довольно иронично – учитывая все то, что случилось дальше, – но я никогда не понимала Фенну и винила ее за то, что она нам не помогает. Конечно, откуда мне было знать, может, когда-то она и пыталась вступиться, но из-за бурной реакции Герта оставила дальнейшие попытки. Долгие ночи, которые она молча, но не беззвучно проводила со мной, успокаивая мои растущие кости, – таков был ее способ заботиться обо мне, защищать, восстанавливать меня.

Мало что помню из слов матери о характере Герта, но кое-что было тем же самым, что наводило такой ужас на нас с Хеленой: никогда не угадаешь, что Герт сделает дальше. Говоря как-то об этом, мама улыбнулась, ее голос смягчился, взгляд устремился к чему-то из далекого прошлого: «Что ни сделает – все сюрприз».

Это казалось особенно трагичным, хотя и, наверное, не таким уж необычным: прежде положительная черта теперь стала основой всего самого худшего в нем. Как и все дети, я никогда не умела представить себе жизнь родителей до моего появления – в тот период невинности, когда обязательств и забот было меньше, – и уж точно не верила, будто характер Герта мог восхищать, очаровывать. Он всегда радовал маму вниманием, неожиданными подарками, спонтанными поездками на выходные. Попадая в необычную ситуацию – скажем, на встречу с родственниками Фенны или ее коллегами, что непросто для любого человека, особенно для такого молчаливого и замкнутого, – Герт удивлял жену, застигал врасплох, демонстрируя запасы терпения и новые стороны своей личности, и она влюблялась в него заново. Неужели это правда? В те далекие времена его полная непредсказуемость казалась почти бесконечной, говорила о безграничном, неудержимом характере. Он мог все. Склонность к насилию тоже могла крыться в нем с самого начала, просто ждала особых обстоятельств – появления детей, – но при этом не лежала в спячке, а активно подвигала Герта приносить радость, делать что-то хорошее. Может, поэтому-то Фенна не могла его остановить, не могла даже заговорить с ним о насилии: если бы она осудила мужа, то осудила бы и все их прошлое счастье, а на это она, хоть и страдала из-за нашей боли – боли, которую явно испытывала и сама в виде мигреней, – пойти не могла.

За десятилетия в Waterschappen сложнее всего Герту было примириться с тем, как все менялось, особенно в плане автоматизации процессов, чему он особо не доверял. В его деле все основывалось на предсказуемости – прогноз ежегодного уровня воды, оценка надвигающегося шторма, решение о возможной эвакуации, – но в двадцать первом веке это с каждым годом становилось все труднее. Аномальные скачки температуры, сезоны вдруг накладывались друг на друга, усилилась опасность наводнений в течение года. Месячная норма осадков могла выпасть за один день. На волноломы и искусственные прибрежные барьеры, возведенные Гертом и его коллегами, обрушивались огромные валы. Трудная работа на глазах становилась невозможной. Рост температуры вызывал разливы рек, из-за чего образовались невысыхающие болота. С ними появились и комары, а те принесли в регион первые за семьдесят лет штаммы малярии. Герт к этому времени был уже на грани срыва – загруженный работой, неспособный ни объяснять перемены, ни успевать за ними. Действительность одолела его, выйдя далеко за пределы его воображения. Дома после работы, по вечерам, он был медлительный, неповоротливый, словно контуженный. Он понятия не имел, что готовит грядущий день; больше не мог представить, что случится. Наверняка это приводило его в ужас. На глазах менялась вся экосистема, а он ничего не мог поделать. Самая незначительная мелочь могла вызвать далекоидущие перемены. Комары колонизируют регион. Избыток соли уничтожит сельское хозяйство. Но и это только начало. Думаю, выглядывая за окно, он видел только конец света.

Вопреки его желанию, Waterschappen установило новые автоматические противоштормовые барьеры – систему с искусственным интеллектом, которая анализировала спутниковые данные и готовила защиту в случае наводнения. Теперь от непостижимых программ зависели жизни свыше двух миллионов человек – и это стало для Герта последней каплей. Он отстал от современности. Близилось время пенсии, и еще до его болезни было очевидно, что работать он не продолжит. Всю жизнь он посвятил тому, чтобы удержать море в берегах, и когда его легкие сдали, я думаю – или надеюсь, – в конце для него настало крохотное, кратчайшее мгновение покоя и смирения, когда он знал: борьба окончена.

Он, несостоявшийся архитектор, всегда считал себя и все свои достижения одним большим разочарованием, но ирония состоит в том – и жаль, что он сам этого не видел, – что он постоянно строил и перестраивал страну, час за часом, день за днем. Без страсти, ума и отваги таких людей, как Герт, нашей страны и не было бы. Он был и архитектором, и археологом, занимался планированием и раскопками, внедрял системы по забору и отведению воды, углублял дно, перерывал всю территорию, открывая ее белому свету. Так протянулись широкие, чрезвычайно хитроумные искусственные берега; из завезенного песка возводились полуострова и высокие насыпи, которые по мере движения воды естественным образом растворялись, равномерно распределяя песок вдоль края суши. Встроенные в берег бетонные и стальные мегаструктуры меняли и приподнимали его там, где требовалось, – такие были новые ландшафты, произведенные на заводах.

При жизни Герта я не говорила об этом ни слова. Наверное, думала, он этого от меня не заслуживает. Но порой задумываюсь, не стоило ли сказать хоть что-то из этого – может, не столь пространно, но все-таки: какой-то знак, какой-то показатель, что я ценю его достижения. Не стоило ли сказать – словно ему нужно было это услышать, – что она того стоила, эта битва длиною в сорок лет; что все было не зря.

Утром в день похорон Фенна где-то раскопала фотографию: на ней я в возрасте шести-семи лет и Герт, оба в резиновых сапогах и с улыбками до ушей. Фенна сказала, что в детстве, еще до школы, я всюду ходила за ним хвостом, в том числе на работу. Я уже и забыла. Меня всегда поражали острова, и теперь я помню, как Герт рассказывал, что Нидерланды в качестве военной тактики, если стране грозило вторжение, раскрывали шлюзы и волноломы, затопляя страну и превращая в архипелаг, с уровнем воды слишком высоким, чтобы пройти пешком, но и слишком низким, чтобы проплыть. Уязвимость, превращенная в оборонную стратегию, в силу.

На похоронах я единственная из ближайших родственников помогала нести гроб. Я единственная была подходящего роста. Я всегда стыдилась своего роста; хотела быть изящной, как моя сестра, а не такой нескладной дылдой. Я несла своего отца, потому что походила на него больше, чем замечала; все это время я несла его частичку в себе.

Два

Когда Герт умер, мама вела себя как прежде. Она словно скорее удивилась, чем расстроилась, ее чуть ли не заинтриговала эта перемена в мире: неожиданно просторные дом и сад, меньше еды на столе, смягченные запахи и цвета, новое ощущение от матраса, отсутствие звуков, к которым она привыкла, – например, почти нескончаемый поток народной музыки, струящийся из радио в кухню и сад. Мы с Хеленой оставались с ней сколько могли, но она этого и не хотела, и не просила. Наутро после похорон она пришла на кухню собранная для работы, а потом уехала на велосипеде, как и в любой другой день. Мы, ненужные, слонялись по дому, пили, перебирали вещи Герта, Хелена взяла на себя практическую сторону и созванивалась с юристами, а я металась между отвратительной, дешевой ностальгией – примеряла обувь Герта, доставала его свитера и думала, не надеть ли, – и слепой яростью при вспоминании обо всем худшем. Хелена о моих крайностях не спрашивала, и через три дня, когда Фенна убедила нас, что с ней все хорошо, и только когда Эрика пообещала регулярно ее навещать, мы оставили маму одну.

Хелена переехала, как только смогла, – сначала в Нью-Йорк, потом в Джакарту; а я оставалась ближе к дому, изучала морскую экологию и микробиологию в Роттердаме и в Институте Общества Макса Планка в Бремене. Унаследовав мамин математический дар, Хелена занялась финансовым правом, работала в ряде банков и страховых компаний. И это она открыла мне глаза на то, чего я не видела: если она пошла по стопам Фенны, то я продолжила труд Герта. Меня это потрясло – как сам факт наследования, так и то, что я его не замечала.

Я почти ничего не помню из детства, первые воспоминания начинаются лет с пяти-шести. Меня всегда пугают рассказы других людей о каких-то мелочах из младенчества; я и представить себе не могу, чтобы память или речь могли настолько приближаться к небытию. Говорить я начала поздно, близко к школьному возрасту, и Фенна тогда из-за меня волновалась. Я никогда не расспрашивала Хелену о ее первых воспоминаниях, но не удивилась бы, если бы ее опыт оказался полностью противоположным. Мы с Хеленой очень разные, нас разделяет гораздо больше, чем три года и два океана. Первое, что приходит в голову при мысли о ней, – это выражение лица, стоическое и одновременно невинное, рот, приоткрыт в виде маленькой «о». Представляю ее себе мультяшным олененком: маленькая, робкая, беззащитная. Это идеализированная картинка – свойственная мне, с моими неумением разбираться в людях и склонностью подменять наблюдения сантиментами, ведь Хелена намного сильнее, чем можно подумать. В детстве нас сблизила необходимость: не в силах разобраться, что с нами происходит, мы естественным образом обратились за помощью друг к другу – к тому единственному, кто мог понять. И вполне логично, что она сбежала, как только представилась возможность. Я ее никогда не винила.

Хотя худшее и обошло Хелену, она все равно страшно боялась отца. Она была очень умной, очень умелой. И отчего-то не казалась мишенью, жертвой – не знаю отчего. Это какой-то талант, умение. Она держалась спокойнее, она смирялась, а я возмущалась. Она не жаловалась и всегда смотрела в будущее, видела все своим внимательным взглядом под неловкой строгой челкой подростковых лет. Не уверена, что видела когда-нибудь, как она плачет; она обладает удивительным умением – встречать практически что угодно с внешним хладнокровием. Герту это нравилось, а я завидовала; мне тоже хотелось быть сдержанной и стойкой, как Хелена, которая просто отмахивалась от мира. Но у меня так никогда не получалось.

Все те ночи, когда Фенна массировала мне ноги, Хелена крепко спала. Это тоже дар, с которым она родилась и который сохранила до сих пор. Она любит поспать; я иногда с осуждением думаю, что сон ей к лицу потому, что она и в жизни все равно такая же. Но вообще-то со временем, когда мы переехали в новый дом, по-прежнему в Роттердаме, и у нас впервые появились свои комнаты, Хелена становилась все решительней и уверенней в себе. У нее изменился голос: стал ниже, громче, требовал с ней считаться. И опять же, я этому завидовала. Хелена обладала привилегиями младшего ребенка: она наблюдала за тем, что происходило со мной, и училась, выстраивала характер, чтобы защищаться. Я такой роскоши не имела. Я родилась первой; ничего не знала; могла быть только собой – болтать ногами, сидя на стуле, читать с открытым ртом. Хелена была реалисткой, бойцом, она выживала. Террор Герта, как это ни иронично, выковал из нее человека, способного его выдержать, и по этой причине она реже становилась его мишенью.

В детстве, когда у нас еще была общая комната – с двухэтажной кроватью, которую я обожала из-за ощущения закрытости от мира, уюта, единения, – мы, естественно, многим делились. У Хелены было преимущество в виде книг, что я прочитала, и недостаток в виде одежды, из которой я слишком быстро вырастала. Мы выдумывали игры, сочиняли вычурные истории, где героически выступали против безымянных врагов. У нас были игрушки, общий компьютер, но больше всего нам нравилось – и я уверена, как ни в чем другом, что это нравилось нам одинаково, – гулять на улице, в поле у нашего первого дома или в небольшом леске рядом с полем. Там мы проводили часы напролет: продирались через густой подлесок, прокладывая туннели своими телами, создавая закоулки там, где ничего не было, пока не приходили мы. Многие мои воспоминания об играх – немые; мы что-то делали, но не говорили ни слова. Тоже по-своему стратегия: без слов казалось, что время не проходит, а расширяется, а наше решение не говорить о Герте было среди прочего попыткой сделать его нереальным. Один-единственный раз, когда я заговорила с Хеленой о побоях, я об этом тут же пожалела: ее глаза так и умоляли замолчать. Как ради нее, так и ради меня; ничего хорошего из этого просто бы не вышло. С тех пор мы не только навсегда закрыли тему, но и сама Хелена, казалось, переписала для себя прошлое, силой воли заставила себя поверить, будто ничего такого с нами не происходило.