Читать книгу: «Святочное дело»

1. Старинный особнячок

Всё должно быть не так!

Непонятно как и в какой момент, но где-то что-то засбоило.

– Мы же не могли ошибиться? – спросила женщина, нет, девушка.

Хотя нет, всё-таки женщина.

Хотя кто их разберёт этих сильных и независимых, выглядящих так, что им смело можно дать от двадцати пяти и до… примерно бесконечности.

– Мы? Даже не сомневайся. Точно могли, – невозмутимо ответила другая.

Нарочито небрежная: даже выкрашенные волосы выглядели выгоревшими на солнце сами по себе. Руку мастера, периодически сдирающую с Галины приличную сумму, не разглядел бы даже её любимый Шерлок Холмс. Увы, неприличное, оставшееся под суммой, импозантных британцев не интересует.

– Элементарно. Но не в этот раз. Я сама лично распечатала ваучер, что мне переслала кадровичка. Это точно тот отель, – Галя была неумолима.

Поведение, в принципе, этой особе несвойственное. На всякий случай она выпустила из окоченевших пальцев чемодан и ринулась в неравный бой с дверью – рядом с Луизой вцепилась в ручку.

Наши уже проиграли, но не готовы были принять поражение: ногой в кроссовке Галина пнула стеклянную дверь.

– Чертовщина какая-то. Как может быть наглухо закрыт огромный отель, в котором собирается двухдневная конференция со всей страны?

– Примерно так же, как и мороз, разошедшийся за несколько часов, – сказав это, Луиза подняла ворот норковой шубки. – Чертовщина, сама же сказала… Смотри!

Только было унявшийся снегопад, казалось, передумал. С неба снова полетели крупные хлопья. Порыв ветра заставил девушек отвернуться от беспощадно закрытого отеля, и они увидели, как совсем рядом, через узкую дорогу старого города, загорелся свет на первом этаже старого особняка. Пятно сливочного света упало прямо на видавший виды грифельный мольберт с жирно-выведенной надписью “свободные номера”.

Луиза, словно ведомая переливом гирлянды, окантовавшей бледно-жёлтый особнячок, не говоря ни слова, двинулась через дорогу.

– Верим в чудо! Помнишь? Луиз, мы договаривались! – Галя отточенным движением вжухнула ручкой своего золотистого чемоданчика и, положив в рот коричный леденец, припустила за подругой.

– А то как же! – В сгущающихся сумерках Луизу волновала только сохранность. Разумеется, собственная. Чеканя шаг на крепком каблуке, дамочка пристально изучала асфальт. – Мы не замёрзли! Это ли не чудо? – Она остановилась посреди дороги, патетично вскинула руки к небу, будто вместе со снегом ей могло прилететь что-то ещё.

А почему бы и нет? Очень даже могло.

Галя, спешащая за своим личным стоп-краном в человеческом обличии, не ожидала, что кран окажется буквальным – стопом. Не успев затормозить в заскользивших кроссовках, она вписалась в Луизу, делая той подсечку, отчего обе дамочки поехали по припорошённому снегом асфальту. Они непременно бы упали. Но стоп-кран на то и стоп-кран – властью, данной ему дружбой, он помогает удержаться на бренной земле.

– Святочное чудо, – прошептала Галина, вцепившись в подругу.

– Здравомыслие! – не сдержалась Луиза, имея в виду собственную предусмотрительность – обувь по погоде.

Следующий порыв ледяного ветра на тонкой ноте подпел звякнувшему колокольчику, не успев юркнуть в закрывшуюся за гостьями громоздкую дверь. Горсть хрусткого снега ударилась в окно, секунду назад подсвечивающееся изнутри светом предполагаемого ресепшена.

Ветер ужасающе завыл, сливаясь с шумом потока машин. Свет в доме погас.

Голыми ветками застонало дерево, нависающее над старинным домом. Из пятиэтажного отеля напротив выскочил деловитый паренёк в костюмчике. Он пробежал несколько шагов и остановился, оглядывая все пять этажей с их крошечными террасками, чтобы убедиться, что неполадка устранена, электричество бурлит по проводам отеля вместе с жизнью его сотрудников и гостей. Гирлянда, окаймляющая старинный особняк, мигнула и погасла, словно отдала все силы.

Из холла новомодного отеля голосом Синатры полился лёгкий джаз. Мольберт с меловыми надписями застеснялся собственного вида, передумал, другими словами: исчез, словно его тут и не было.

Вертеп, отыгранный как по нотам. Словно в кресле режиссёра только что постарались все святочные духи разом.

2. Христафоров

Как только Луиза толкнула дверь, на неё пахнуло тёплым, почти горячим еловым воздухом. Расстёгивая ворот шубки, она заозиралась и первое, что увидела – ёлку. Фигуристая, каких в наших местах и не встретишь. С частыми, очень пушистыми лапами, а на них пристроены самые настоящие свечи в подсвечниках, висят бусы и неаккуратные, выцветшие игрушки будто самоделки. Как только достояла такая красивая и ароматная, аж до Крещения?

Галя зажмурилась и шумно потянула носом.

Высокий лепной потолок, бледно-розовые тканевые обои с выцветшим золотистым тиснением, деревянный, по виду очень и очень старый паркет, испещрённый таким количеством царапин, что те сливаются в затейливый рисунок – всё это она отметила лишь мельком. Половину прихожей занимала большая деревянная лестница с резными перилами, а под ней…

– Как я рада приветствовать вас в нашем ретроотеле!

Что-то смутно-знакомое, ощущение из детства, когда приходишь в какую-то организацию, что устроена в центре города, в старом особняке. Тогда не выделяли бюджет на ремонт, и можно было увидеть и прежние стены, и остатки лепнины, и настоящие, деревянные окна, пусть они и были заклеены бумагой.

– Найдётся у вас свободный номер для двух замёрзших и уставших бродяжек? – Галя прищурилась, пытаясь разглядеть женщину за конторкой. Запотевшие стёкла очков вознамерились во что бы то ни стало не дать ей осуществить задуманное.

– Как раз есть один! Двуспальный номер с раздельными кроватями… – подругам не нужно было вслушиваться. Привычный, натренированный слух двух ведущих менеджеров гостиничной сети выхватывал главное, пока они рассматривали администратора, – окна во внутренний двор обычно наше преимущество, но сейчас, зимой… оттого и скидка.

– Заверните! Мы с подругой как раз и приехали в поисках отдыха.

– И конференции! – напомнила Луиза, пробарабанив холёными ногтями по дереву стойки. – В отеле напротив. Вы, случайно, не в курсе, почему он закрыт?

Прежде чем ответить, женщина натянула рукава почти до основания пальцев – сказывалась старая привычка:

– Авария на линии электропередачи. Но к завтрашней конференции всё починят.

Луиза облегчённо выдохнула и полезла в сумку за паспортом.

– Никогда не была в таком старом доме, – Выудив из сумки салфетку, Галина всё же протёрла очки. А так как из всего деятельного организма заняты у неё сейчас были только глаза, активная девушка средних лет спешила дать нагрузку и всему к ним причитающемуся: – Это всё реконструкция под дореволюционный стиль?

Смотрела она при этом на администратора. Худощавую женщину, лет на десять старше себя лицом, а по ощущениям же: на добрую сотню лет. Её волосы, казалось, никогда не знали краски – сияли естественным блеском мягкости, что бывает сейчас только у детей, припорошённые благородной (самой Гале такое не пойдёт!) сединой. Дымчатая, на вид безумно мягкая, пуховая шаль поверх рубашки. И рюшечки – по горловине и краю рукавов, которые она то и дело подтягивала.

«Кружево, надо же», – отметила ярая приверженица джинсы и флиса.

Но поразительным было даже не это. Не то, как выглядела регистратор.

Именно “регистратор” – про себя Луиза решила звать её только так.

Галина и Луиза зачарованно смотрели, как, обмакнув стальной прутик в маленький горшочек, регистратор быстрыми, размашистыми буквами вносит их имена на жёлтые страницы толстой книги.

– Что вы! Никаких новоделов! В этом доме осталось всё так, как было при его хозяине, когда он умер в 1902 году.

Вообще-то, Галя спрашивала не про интерьер, а про саму женщину, виртуозно исполняющего роль человека, знать не знающего о компьютерах.

– Здесь чудом удалось сохранить обстановку. Советские чиновники, – последнее регистратор сказала, едва скрывая отвращение, – использовали мебель только первые пару лет, потом же заменили на свою. Полкомы здесь не приживались, то и дело сменяли друг друга, не успев разложить вещи, уже их собирали. А потом дом выкупила внучка хозяина.

– То есть вы? – Луизе показалось, что она выхватила суть за тщательно замаскированной гордостью, с которой регистратор говорила о доме.

– Нет, ну что вы! Какая я хозяйка, я всего лишь краевед на пенсии.

Собственно, теперь всё стало на свои места.

– Чей же это дом? – спросила Галя, занимаясь привычным делом – наводя суету. Она сняла с рычага трубку большого, старинного телефона, но, не услышав ничего, повесила её на место.

Бутафория, как она и предполагала. Остался только удушливый запах пыли, да и тот быстро развеялся.

– Вот вы приехали к нам из Ялты.

“Удивительная прозорливость для человека, держащего в руках наши паспорта”, – хмыкнула про себя Луиза.

– А знаете ли вы, что если бы не владелец этого дома, то виноделие, которым так славится наш полуостров и ваши места, развивалось бы совсем в другом направлении?

Что ж, рассказывать истории краевед умела, даром, что на пенсии. Не на зря плывут денежки налогоплательщиков. Галина распростёрлась с локтями на конторке и заслушалась. Так разомлела в тепле, что не сразу встрепенулась, когда регистратор легко, словно ничего не весила, вспорхнула из безжалостно продавленного и нещадно истёртого стула, оставив на нём пышную подушечку.

– Именно Георгий Николаевич Христафоров, построивший этот дом, организовал первый винзавод в Крыму, – они подошли к лестнице и услышали, как снаружи снова завыл ветер.

Новые постоялицы переглянулись, и молча порадовались, что стоят сейчас здесь, по эту сторону двери.

– Только представьте! Сейчас на карте полуострова нет местечка, где бы ни делали вина, а тогда об этом и не думали. – Все три дамы обошли большой глиняный горшок с землёй и сухостоем, двинулись вверх по лестнице. – Он был греком, одним из многих, давно и прочно вросшего в крымскую землю. Занимался разным, пока не закончилась Крымская война. Есть у нас, в Симферополе, одна площадь, даже из местных мало кто знает, что под этой площадью – километровые подземные тоннели.

Галя на миг изумлённо замерла.

“Катакомбы, надо же!” – поправив очки, она поспешила наверх. Под каждым её шагом ступенька податливо продавливалась и издавала тихий, смирённый скрип. Под каждым её и Луизиным шагом. В то время как под их сопровождающей лестница не издала ни звука. “Вот что значит: знать свой отель до мелочей!” – подумалось ей.

– Их вырыли во время той, крымской войны, для пороховых складов. – Шедшая впереди регистратор вдруг развернулась и подмигнула, на миг показав испещрённое морщинками веко, продолжила и ход, и рассказ: – по официальной версии. Так вот, после войны стало понятно, что для пороха те подвалы не годятся, – грунтовые воды вечно их подтапливают. Тогда-то наш Георгий Николаевич их и выкупил, чтобы устроить там винокурню. И что вы думаете? Что пороху – смерть, вину – благодать!

Необходимость не то в свете, не то в драматической паузе заставила почтенную даму замолчать и отступить к стене. Когда она дёрнула за шнурок, у лестницы загорелся бра, давая блёклый, полумрачный свет коридору второго этажа.

Здесь, наверху, отчётливо слышался запах дыма, горящего дерева.

– Как же у вас здесь пахнет! – сказала Галя. Луиза только улыбнулась.

– Сегодня как раз протапливала ту комнату. Как чувствовала, что пора. – Регистратор жестом позвала гостей вслед за собой. Девушки молчали, ожидая продолжения истории. – Когда будете ехать на вокзал, скажите вознице, – подруги быстро переглянулись, – чтобы дал вам знать на Куйбышевской площади, вот от неё и тянутся те ходы. Туда свозили сырьё со всего Южного берега, может статься, что даже из того виноградника, на месте которого сейчас стоит ваш дом. Первый в мире херес, сделанный не в Херес-де-ла-Фронтере, был сделан именно здесь, у нас в Симферополе.

– Поразительно… – послышалось от Луизы, задумчиво разглядывающей когда-то алую, но теперь выцветшую ковровую дорожку, по которой она шла, не видя оставленных за собой пыльных следов. – Никогда про это не слышала. А с виду просто старый дом, и такая история за его стенами. Такой вклад в целую отрасль…

– Ох, моя дорогая, что есть история? Череда случайностей, судеб и романов…

– Почему романов? – Улыбнулась Галя, вместе со всеми останавливаясь у одной из старых, двустворчатых дверей.

– А как же без романов? Каждому человеку нужен свой роман. Кто-то делает его о любви или страсти, кто-то о большой семье, кто-то, как я, о людях, а вы вот – о своей работе. – Как в исторических романах, она ловким движением брякнула – отстегнула от пояса связку ключей.

Луиза только чуть выше подняла подбородок, Галя же не стала себя сдерживать:

– А как вы узнали, что мы не про любовь там? Или семью?

– Ну как же? У обеих у вас нет ни штампа о браке, ни кольца. Вы уехали из дома в канун Крещения, причём по работе, а не чтобы выходные провести.

– В наше время это уже ни о чём не говорит. – Не то чтобы Луиза стеснялась, просто ей одного фаната дедукции хватает с лихвой.

– Грешна своим консерватизмом, – развела руками под шалью, словно взмахнула крыльями регистратор, выудив на связке нужный ей, большой ключ.

– И что же ваш Христафоров? – Галя нетерпеливо вернула её к истории. – Целый хозяин завода, а жил здесь? Дом не слишком большой.

– Так и есть. Он жил здесь один, не считая прислуги, управляющего и дворецкого. Хотя ночевать часто оставался в административном корпусе, что построил там же, на Мюльгаузенской, над заводом…

– В Симферополе есть такая улица?

– Грешна, грешна, это старое название. Киевская, на улице Киевской. Ещё были дома на Остоженке и Крещатике. Георгий Николаевич много разъезжал. Магазины и в Москве, и в Киеве, везде требовалось его присутствие. Ну что же это я? Совсем разболталась, вы уж простите…

Она распахнула дверь.

Под натужный скрип старых петель, которые не смазывали, быть может, со времён самого Христафорова, Луиза отметила говорящую тишину старого дома. Ни звука машин, ни голосов прохожих. Лёгкий шорох сквозняка, заблудившегося по коридорам, далёкий скрип чего-то деревянного, едва слышный шелест гардины. И ни одного звука, исходящего обычно от людей. Словно, кроме них с Галей, в этом отеле и нет других постояльцев.

Отворив дверь, хранительница шагнула в сумрачную комнату, где тени рассеивал маленький огонёк. Печка! От светильника полился неуверенный, прыгающий свет. Несколько колеблющихся морганий, и уставшие, но заинтригованные путешественницы вошли в своё обиталище на ближайшую, крещенскую ночь.

“Точно, Хранительница. А никакая не регистратор”, – Луиза никогда не медлила. Особенно, вешая ярлыки на людей. А потом и вешая самих людей, в соответствии с присвоенными званиями и заслуженными регалиями. Пусть и то, и другое – повешения и присвоения, происходили только гипотетически.

– В доме есть библиотека. Хотя фонды мы давно не обновляли, возможно, вы выберете что-нибудь по вкусу… – хранительница говорила всё то, что и следует сказать, прежде чем оставить гостей в их номере. Про библиотеки, кинотеатры, бассейны – всё это и Галя, и Луиза сами говорили бессчётные разы.

И всё это их не интересовало.

– Но будь я на вашем месте – сегодня непременно погадала бы, – Хранительница заговорщицки им подмигнула.

Галя прыснула, Луиза закатила глаза. Обе они, не сговариваясь, скинули обувь.

– Погадала? Вы что, пока нас записывали, не увидели год рождения? Если и гадать, так на то, принесут ли в подоле мне в этом году.

Галя говорила с Хранительницей, вешая куртку на один из двух крючков у двери. Она не смотрела ни на собеседницу, ни на подругу, что при её словах лишь горько усмехнулась, прекрасно понимая Галины страхи.

– Да хоть бы и на это. Сегодня ночью конец страшнОй неделе. – По взглядам она поняла, что о страшнОй неделе гостьи её ни сном ни духом, и продолжила: – в это время грань между мирами становится тонкой, как ветхая ниточка – дунь и посыпется. В деревне, откуда я родом, одна старушка рассказывала, что Бог нынче так рад рождению Христа, что в эти радостные дни выпускает на свободу чертей и грешников с того света. Сейчас они летают по нашему миру, творят, что им вздумается. Одни могут отомстить потомкам своих обидчиков, другие помочь собственным, а третьи просто любят забраться в неосвящённые дома или же бани, подкараулить там человека, да вдоволь над ним порезвиться. Отсюда и гадания – когда ещё спрашивать духов, если не пока они здесь, маются от скуки. А сегодняшняя ночь – конец страшнОй неделе, самая опасная ночь, когда и гадания самые точные. Даже черти знают, что завтра уже не ходить им по земле, вот и ищут, как с человеком договориться, свою выгоду получить. Так и гадали в эти дни, чтобы завтра, в Крещение, смыть в проруби всё, что нагрешат за страшнУю неделю. Да и разве в старину только на женихов гадали? Все гадали, и стар и млад. На свои заботы: об урожае, о скотине.

– Если только о скотине, – Галя подошла к Луизе. Та как раз устроилась у большой, изразцовой, пышущей теплом печи в центре комнаты. Как и подруга, Галя прильнула к печке спиной, прогреваясь.

3. Крещенский сон

– Ну как знаете, в шифоньере есть карты и шахматы, – Хранительница раздосадованно дёрнула рукавами, снова натягивая их больше необходимого. – Но нельзя же в Крещение не загадать жениха на новом месте, да и как святки проведёшь, так год и сложится, – буркнула она. – Если понадоблюсь, я в сенях. Хорошего отдыха!

В комнате вкусно пахло дровами. Запах этот навевал что-то незнакомое, новое, но при этом очень-очень старое. Повсюду другие вещи, совсем непривычные предметы. На массивном комоде поднос с еловыми ветками в кувшине и два гранёных стакана, возле них странная старая лампа с мраморным основанием. Простое зеркало в покарябанной деревянной раме. Сколько же человек в него смотрелось? Так легко было представить в этой комнате совсем другую жизнь, других людей, другое время.

– Даже не думай, – тихо, но безапелляционно сказала Луиза, искоса разглядывая далёкое кружево паутины в углу высокого потолка.

– Что? С чего ты вообще взяла… – отбрила та, напуская на себя самый что ни на есть безмятежный вид.

– Я знаю тебя больше двадцати лет! И с тех пор мало что изменилось – ты всё так же напряжённо сопишь, когда тебе приходит в голову очередная бредовая идея. Больше всего я сейчас хочу в горячий душ, а не вызывать пиковую даму!

Такая тирада не требовалась бы, знай Луиза Галю хоть на десяток лет меньше. Но Луиза знала, сколько знала. Знала и то, что с Галей здравых аргументов много не бывает.

– Батюшки, да кто говорит о пиковой даме? – Галя театрально прижала к груди согревшиеся руки. – Мракобесие какое-то.

– Именно.

– Мы так, воск на водичку польём, свечки зажжём…

– Галь, серьёзно? – Луиза взглянула на неё в отчаянии. – Ты мне все уши прожужжала, как тебе нужна эта командировка, чтобы вырваться из дома.

– Очень нужна, – парировала та с не меньшим воодушевлением.

– “Один-единственный вечер спокойно поваляться с книжкой, чтобы меня никто не трогал!” – чьи слова?

– Мои, – не стала отпираться одна на двоих массовичка-затейница. – Кто ж знал, что меня в автобусе никто не захочет трогать. Выжидали, пока приеду. Кстати! – И столько воодушевления было в этом “кстати”, – вот мистер Холмс по приезде в каждый город имел привычку первый день всегда посвящать развлечениям. В “собаке Баскервилей”, например…

– Галь… – Отчаянно и обречённо.

– Он развлекался в музее Хирургического колледжа! – упорствовала Галина.

– Вот так развлечение!

– Именно! А я тебе предлагаю просто погадать, тем более…

Только скрипнул паркет, а Галя вмиг оказалась около своего чемоданчика, и следующим номером этой программы красные блики огонька, теплящегося в печи, заиграли по представленной на свет тёмно-зелёной бутылке.

– Приберегла на сегодняшний вечер. Шерлок Холмс под игристое – мой любимый Шерлок Холмс. Холодненькое, с мороза. Не херес нашего хозяина, конечно, но очень ждёт нашего общества. – Она любовно прижалась щекой к прохладному стеклу: – Наконец-то мы встретились…

Вот ведь! Всегда у неё есть чем отпраздновать. А что конкретно праздновать – вопрос десятый.

Луиза устало покачала головой. Она всё ещё перебирала аргументы против очередной авантюры, когда у Гали зазвонил телефон. Луиза достала свой, присев на краешек одной из узких кроватей, открыла сообщения.

– Мам, Мама, Мам! Мам, да прекрати ты орать! – Галин видеозвонок замолчал, но только на миг. Чтобы заголосить снова. – Я ведь уехала только утром, всего на один день. Только на один. Неужели один день вы не можете прожить без ругани? Мам, я тебя очень прошу. Нет, я тебя умоляю просто, оставь Машку в покое.

Слушая вполуха ответные возмущения на тонкой ноте, Луиза проглотила мысль о том, что эта вечная война не закончится никогда. Слишком они похожи – мать и дочь, да и Машка недалеко от них ушла.

– Мам, ей двадцать лет. Мам! Двадцать! И ты, и я в её возрасте уже были по уши в пелёнках. Пусть она идёт, в какой хочет юбке! Может это он и есть, её оберег от подгузников и бутылочек…

В таких ссорах Галин задор затухал быстро. Чего не скажешь о её матери: кипучая жажда деятельности, свойственная всем представительницам этого семейства, у их патриарха генерировалась пропорционально сэкономленной энергии. Добавим сюда статус почтенной пенсионерки и прилагающийся к нему покой. Помножим на едкое Галино чувство вины за каждый промах дочери, что расторопной маменькой быстренько приравнивался к брешам в современных методах воспитания. Результат каждой склоки всегда был один, невзирая на перемену и замену слагаемых: несостоятельность Гали как женщины и матери.

Этот локомотив с упрямством, достойным лучшего применения, тащил за собой каждый мелкий грешок, все крохотные ошибочки, помнил все огрехи своих младших родственниц. Зачастую в упор не видя собственноручно постеленной к этому соломки.

– Её б энергию да в мирное русло.

– Ни одни русла там не выстоят. – Грустно дёрнулась жертва материнской заботы. – Чресла могли бы, но где ж их взять и стойкие, и чтобы не фоссилии, а хотя бы мезолит…

– Фоссилии?

– Ископаемые останки. – Невозмутимо повела плечом Галина, отчего у неё чуть съехали очки. – Машкин факультатив же.

– Надо же…

– Бросила месяц назад. Эльза как?

– Нормально.

Обе помолчали о том, что Эльза всегда нормально. Обе знают – Луизина дочь никогда и никому не причиняет никаких хлопот. Даже в детстве, когда мышкой сидела в старом пансионате, в который Луизу взяли горничной, она словно уже всё понимала, чего стоило когда-то её девятнадцатилетней маме, несмотря на запрет родителей подать на развод с мерзавцем-мужем и уехать далеко-далеко на юг с годовалой дочкой, разорвав все отношения с большой семьёй. Выросла Эльза такой же: спокойной и беспроблемной девушкой, почти уже женщиной.

“Как так выходит, что сначала мы изо всех сил лепим что-то из своих детей, без конца повторяя: будь хорошей, спокойной, веди себя тихо, не привлекай внимания. А потом не можем уснуть ночами от мысли, что, сидя дома, дочь никогда не встретит хорошего парня, и так и проживёт всю жизнь возле стареющей матери?”

– Удобства на этаже, седьмая дверь слева, – напомнила Галя подруге, а сама подошла к окну. – Я после тебя.

“Ну как можно было ухитриться испортить мне такой вечер?” – Думала она, рассматривая нетронутый снежный покров во внутреннем дворике. Свет с уличных фонарей едва сюда проникал, и только проезжающие по улице машины отсвечивали в сумеречный сад, как маяк с крутящимся фонарём. Просветит и пропадёт.

Здесь не было тяжёлых штор, только прозрачный, жестковатый от времени и пыли тюль, и тот присобран, открывая вид на старую, местами вздутую и потрескавшуюся деревянную раму, пошкрабанное стекло. На полу у низкой розетки лежала вилка от гирлянды – её Галя пока проигнорировала. Потянув шнурок, она погасила электрический свет. Всё, что ей сейчас осталось – маленький, но очень смелый огонёк в печи, и большая бледная луна, заставляющая сиять снежный покров во все четыре больших окна.

Луиза не стала долго намываться. Да и не смогла бы: горячая вода быстро разморила уставший организм, да так, что выбиралась из душа она уже в лёгком флёре сонливости. Перепутав дверь в полутёмном коридоре, Луиза не сразу поняла, что ломится в чужой номер. То же подумала и войдя в свой, в приятный полумрак, только после увидев неподвижную Галину.

– Не включай! – Та подскочила и попыталась протиснуться в дверь, мимо Луизы, после душа пахнущей мандаринками. – Посмотри, как красиво здесь, как будто и правда в другом веке.

В Галином голосе слышался звон. Тот самый, что слышен натренированному дружескому уху, когда она заверяет, якобы всё хорошо. Этот звон – верный признак вранья, которое совсем скоро перерастёт в правду. Просто Гале нужно немножко времени, чтобы внушить это самой себе, снова в это поверить и суметь подумать о чём-то другом, кроме матери, изводящей её своими придирками. Что есть счастье, если не умение его находить?

Вот сейчас она смоет с себя всё случившееся, улыбнётся, и снова всё будет хорошо.

Как и у Луизы. Всё всегда хорошо. Ничего не происходит. Ни плохого, ни хорошего. Идеальная работа, образцовый ребёнок, хорошая квартира, где всё всегда на своих местах. Что десять лет назад, что теперь.

Как бы не стошнило.

Но Луиза очень ценила своё спокойствие. Своё и своей маленькой семьи. Она втащила их обеих в него на собственном горбу.

Ещё Луиза подумала, что слишком уж ей сонно для раннего вечера. Что надо бы встать и включить свет, иначе точно уснёт…

Галина юркнула в комнату и увидела спящую подругу. Время на телефоне показало, что до сна ещё очень далеко, но она решила дать Луизе вздремнуть. Тюрбан съехал с мокрых волос спящей красавицы, и как бы ни было натоплено, Луиза съёжилась в калачик. Галя подтянула и тщательно подоткнула ей одеяло. Пусть отдохнёт, только…

– Ну скажи, Луиз, ну скажи: “кто мой суженый, кто мой ряженый, приснись мне во сне”, – тихо шептала Галина спящей Луизе, вернув себе своё на какое-то время потерянное, но шустро найденное счастье. Вместе со своей истинной ипостасью.

Гале понадобилась пара минут, чтобы вбить запрос в поисковике, ещё полминуты, чтобы решиться, минута, чтобы в освещении огня из очага отыскать в застеклённом шкафу две потрёпанные, чуть ли не разваливающиеся в руках, колоды карт. И целая прорва времени, чтобы Луиза сквозь сон пробубнила требуемое. Только удовлетворившись, Галя пошуршала в сумке, и, найдя шоколадку, с хрустом отломила от неё половину, и, вернув остатки на место, открыла “собаку Баскервилей” – ох, и молодец же она! Такое дело провернула, Луиза сама потом спасибо скажет. А то, что сон не в ночь – ерунда. Главное, поймать момент.

А когда Галина почувствовала, что засыпает, сунула руку, удостоверившись: четыре короля, тщательно отобранные из второй колоды, как и положено лежат под её подушкой.

Тогда она пробубнила:

– Кто мой суженый, кто мой ряженый, приснись мне во сне…

Луизе снилось странное.

Там, где стояли их с Галей кровати, во сне была одна. Не двуспальная, поменьше, но довольно простая. Но на кровати этой лежал человек – глубокий старик, со спутанной седой бородой и торчащими во все стороны длинными, как будто приклеенными бакенбардами, притом почти лысый. Взгляд дедушки бегал туда-сюда, он пытался что-то сказать, привлечь внимание, попросить о помощи – выходили только низкие хрипы. Старик умирал – в этом не было никаких сомнений.

Луиза констатировала это без жалости или сожаления, просто факт. Она не видела себя, словно она была нигде и везде одновременно. Но ещё, через бесконечную тоску в глазах умирающего, захлёбывающегося воздухом старика, она видела в комнате и другого человека – с тронутой сединой затылком, в длинном коричневом пиджаке он стоял спиной к лежащему, пока тот переводил взгляд со стоящего, на пустую чашку на прикроватной тумбочке… бесполезно.

Дед потянулся к тумбе, пытаясь достать до лежащей там бумаги, задел чашку, она покачнулась, но устояла. Не дотянулся, сил не хватило, рука бессильно опустилась на белую простыню.

В комнате пахло едким, слезоточивым табаком – не приятнее нынешнего, сигаретного, но совсем другой запах. Тот, с сединой, стоял у того самого окна, у которого угнетённая Галя совсем недавно любовалась двориком. Он смотрел на жаркую летнюю ночь, рукой в перчатке сжимая что-то металлическое, задумчиво царапая стекло. Скудный свет газового фонаря падал на мужскую фигуру и лицо. В нём было что-то знакомое, что-то в профиле… Вот бы он обернулся, совсем немного повернул голову…

Поток холодного, вымораживающего до костей ветра прошёлся по комнате.

Галя резко села, осоловело огляделась: в первое же мгновение между сном и явью ей показалось, что в комнате клубится густой, сизый туман. Сердце у неё колотилось от тревоги, смутного ощущения чего-то страшного.

В ту же секунду проснулась и Луиза, во все глаза она молча смотрела на подругу. Словно тоже могла слышать стук Галиного сердца.

Галя слышала сейчас только его, этот стук.

Она несколько раз сморгнула, и каждый раз, когда открывала глаза, тумана она видела всё меньше и меньше. Галине поверилось, что она сама его и прогоняет – чем больше смотрит, тем меньше он становится. Наконец, он исчез вовсе.

4. Дом, где кто-то умер

Как в детстве, только тогда она пережидала, пока чудище уйдёт, притворяясь спящей. Видимо, она, наконец, выросла, чтобы встречать своих чудовищ с открытыми глазами.

За дверью в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, взвешенные, очень медленные. Интервал между ними тянулся вечность – шедший в такой тяжёлой обуви никуда не торопился, намереваясь перебудить всех живых, хоть и ступал он по ковру.

Когда шаги приблизились к их двери, Галя завозилась в беспокойстве, натянула до подбородка одеяло, готовясь спрятаться.

Тишина. Натянутая, звенящая. Такая, в которой пальцем шевельни – воздух задребезжит. Несколько длинных мгновений они, не отрываясь, смотрели на дверь. Вдруг в печке с громким треском разломилось прогоревшее бревно – от неожиданного звука Луиза чуть не свалилась с кровати. Шаги возобновились. Звук удалялся так же медленно, как и приближался.

– Что за ерунда? – тихо сказала Галя, отчего-то с упрёком глядя на Луизу.

Целая вечность прошла, прежде чем та ответила:

– Галь, это просто кто-то из гостей. Мы и проспали-то минут двадцать, время детское. Что ты напридумала?

Луиза сейчас и сама себе не смогла бы объяснить, почему так сильно старается говорить спокойно и уверенно. И почему так сильно вцепилась в пододеяльник, взмокревший под её ладонями.

– Я напридумала? – Галя вихрем взлетела с кровати. Не предупредив, она включила свет, заставив Луизу поморщиться. – Я напридумала, – причитая, она стала осматривать окно, – напридумала. Я сейчас тебе такое расскажу… надо же… – приговаривая, она внимательно осматривала стекло, пока не вскрикнула: – полюбуйся!

Она ткнула пальцем не на что иное, как царапины на стекле. Своеобразный выцарапанный квадрат, с не слишком прямыми сторонами.

Галя набрала воздуха, собираясь сказать, но словно растерялась, сдулась. Попробовала снова – тот же эффект. Получилось только с третьего раза:

– Ты не поверишь, но мне сейчас приснилось…

Заполошная, она выпалила весь сон, даже не рассчитывая, что Луиза ей поверит. Да куда там! – Галина и сама не верила в то, что говорила.

– Он стоял прямо вот здесь, спиной к старику…

Ещё в начале рассказа Луиза ушла с кровати к печке. И сейчас её взгляд, направленный туда, где во сне лежал умирающий, рисовал ей заново виденную во сне картину.

– Он был в перчатках и царапал стекло чем-то серебристым, – закончила Луиза за Галю, заставив ту замереть. – Не смотри так. Мне приснилось то же самое. И ужасная вонь. Табака и чего-то ещё…

– Пота. Пота и ядрёного лекарства, – еле слышно сказала Галя, растирая шею сзади. – Умирания.

Они молчали. Каждая обдумывала только что произошедшее. Кто-то должен был первым нарушить тишину, но взять слово сейчас значило принять произошедшее.

Один сон на двоих. Или массовая галлюцинация, или случившееся здесь когда-то наяву. Как поверить хотя бы в одно из двух? Что из этого реальнее?

Над потолком что-то хрустнуло – Галя дёрнула рукой, Луиза подобралась. Задрав головы, они увидели только старую лампочку. Её длинный, серый от пыли провод оставался недвижим.

– Стоит признать, с отелями в Симферополе нам крепко не везёт, – через силу проговорила Луиза пересохшим горлом. Подойдя к своей кровати, она достала из-под неё чемодан, протяжно скрипнув им по полу. Втянув наверх, распахнула его. Взяла с тумбочки нераскрытую косметичку, сунула в чемодан и её. Подумав, вынула шерстяную водолазку и подотдела её под свитер. – Галь, ты чего замерла?

Луиза уже была готова. Стояла с чемоданом на пороге.

– А? Что? А ты? Куда ты?

– Куда-нибудь, – Луиза пожала плечами. – Так же как и ты. Одевайся!

– Что? Почему?

– Дай-ка подумать. Почему я не собираюсь спать в комнате, где кто-то умер? – Луиза напустила на себя вид глубокой задумчивости.

– Подожди, подожди, – Галя кинулась к ней. – Ты что? Ты и правда, хочешь уйти?

– А ты и правда, рассматриваешь вариант остаться? Галь, сдурела? Сматываемся отсюда! Здесь же чёрт-те что творится!

Поразительно, но нервы двоих, таких разных женщин, сейчас были одинаково обнажены.

Галя обхватила своими руками влажные ладони Луизы.

– Я знаю, что это невозможно, так попросту не бывает. Но, Луиз, когда в последний раз тебе приходилось переживать что-то подобное? Загадочное, необъяснимое, волшебное?

– Я…

– Подожди, дай договорить, – Галины глаза сверкали из-под очков блеском одухотворённости, если не сказать одержимости. – Со мной никогда ничего такого не происходило. Ничего. Я ни разу в жизни не слышала необъяснимых звуков, не видела ни чудес, ни привидений. Нам обеим под пятьдесят, а с нами ничего никогда не случается, кроме дрязг на работе. Ну неужели тебе ни капельки неинтересно? Здесь даже эти ветки в графине пахнут так, как пахли ёлки только в детстве. Мы можем побыть здесь ещё, а потом всю жизнь будем вспоминать эту командировку. Или уйти сейчас и всю жизнь думать: что было бы, останься мы? Хотя может быть, что мы сегодня больше и не увидим здесь ничего интересного, кроме дореволюционных стен. Мы в любую секунду можем уйти.

– Галь, ну это же бред. Ну как? Как ты можешь говорить об этом всерьёз?

– Тем более! Тебе нечего переживать, ты сама знаешь, что ничего такого не бывает! Мы же договорились, ты же обещала, что в эту поездку мы поймаем хоть капельку новогоднего чуда.

Галя ненавязчиво вынула из Луизиных пальцев чемоданчик, откатила его к стене, подальше от хозяйки.

Подошла к кровати, где спала подруга, и откинула подушку в накрахмаленной наволочке.

– Ага! – Она обличающе ткнула пальцем в карты. – Крестовый король!

Поняв, что смысла её гаданий не поняла ни Луиза, ни она сама, Галя достала телефон, открыла последний сайт, который смотрела перед сном.

– Крестовый король – значит, жених будет бизнесмен или военный!

Начисто игнорируя скептическое хмыканье, Галя повторила финт и со своей подушкой.

– Здорово, ничего не скажешь. – Скрестила руки на груди Луиза. – Сначала один на двоих сон, теперь один на двоих мужик. Что дальше?

Затёртый крестовый король, повидавший жизнь, а может, и не одну, лежал на Галиной кровати молча. Зажал ответ, венценосный.

Зато лампочка снова попыталась вмешаться. Ни с того ни с сего она погасла. Подруги, как по волшебству очутились рядом, вцепились друг в дружку. На несколько мгновений повисла непроницаемая темнота: луну закрыло чёрное облако, а угольки в лунке печи продолжали еле-еле тлеть, не давая света. Где-то в доме зазвонил колокольчик. Не единичным звяканьем, а настойчивым звоном, как мог бы звонить ребёнок, получая удовольствие от гадости, что делал ушам стоящих рядом взрослых.

Этот звон деликатно потрошил нервы, издевательски вынимая их наружу, а темнота делала больно глазам. Луиза безотчётно сжала Галин локоть.

Под слаженный облегчённый вздох звон оборвался, свет загорелся снова.

– Просто старый дом.

– Ну да, ну да. Ай! Отпусти, больно же! – прошипела Луиза, баюкая руку: расплата за те мгновенья транса, в котором она пребывала.

– Сильно старый дом.

– В котором кто-то умер.

– Луиз, ну что ты придираешься? Ну умер и умер. Со всеми бывает! Но ты права, неплохо бы разузнать поподробнее, кто именно здесь кони двинул, и почему решил поделиться с нами этим знаменательным событием.

– Да уж. Нетривиальный выбор момента. Нет бы показал, где здесь схрон делали от красных…

Эти Луизины слова ошеломили Галину. Как ей самой это в голову не пришло? Здесь же жил хозяин винного завода! Найти бы клад, да купить квартирку. И съехать прямо завтра, а не ждать ещё год, пока достроится доступное, пусть и неидеальное ипотечное жильё для них с Машкой!

– О нет…

Конечно, Луиза не хотела этого говорить. Естественно, она не собиралась подкидывать дровишек в топку Галиного авантюризма. Безусловно, она зажала источник чуши – собственный рот, рукой.

А что толку?

Глаза Гали горят, зрачки бегают, отражая работу мысли, дышит она через раз – Луизиной подруге не до низменной физиологии.

Дело пахнет… не керосином, нет. Конкретно это дело пахнет ободранными обоями, пробитыми стенами, и ямами во дворе старого отеля.

– Не может быть, чтобы здесь не было тайника с драгоценностями! Даже у нас, в Ялте, сколько таких историй? Когда люди оставляли дома, закапывая ценности, думая, что уезжают ненадолго…

Галинино тарахтенье прервал звук. Она мигом замолчала прислушиваясь. Не понимая, откуда идёт шорох, заозиралась, пока не остановилась взглядом на шкафе. Сейчас в этот самый момент его левая створка бесшумно отворялась.

«Надо же, как странно. Я ведь закрыла его, когда взяла карты. Или всё-таки нет? Вот туда и пробралась мышь, что сейчас шуршит бумажками?»

Створка замерла, так и не открывшись на полную, повисла на полпути.

– Христафоров умер в 1902. А революция пришла в 1917. – Луиза ворвалась в Галины мысли своей неинтересной реальностью.

Затейница заметно сдулась.

– Вот мы сейчас пойдём к местному краеведу и обо всём её хорошенечко расспросим.

– Галь, ты вот так собралась подойти к человеку и начать изводить её вопросами? Отвлекая от работы?

– А что такого? Вряд ли у них тут система штрафов за разговоры на рабочем месте.

Да, уж за что, за что, но за рассказанные истории начальство Хранительницу журить не станет – на ближайшем слёте и без неё будет хватать провинившихся за последние дни.

"Всё, что мы видим, когда-то уже было и снова будет", – вспоминала Галя слова Шерлока, почти беззвучно идя по пустому коридору второго этажа.

Настенные бра давали так мало света, что видно было только силуэты, очертания предметов. Этот свет умело аккомпанировал вою ветра на улице, словно и дом, и природа сговорились в этот крещенский вечерок. Галя поймала себя на том, что пыльный запах, витающий здесь повсюду, стал уже привычным. Она перестала его отмечать так же, как запах каши в детском саду, в который водила Машку.

Хранительница не соврала. Она была всё там же, где и обещала – сидела за своей деревянной конторкой. Обернувшись к лестнице на тихие шаги, женщина заметно оживилась, её лицо преобразила улыбка. А Луиза, глядя на её профиль, снова вспомнила сон, который теперь не казался ей таким уж реалистичным.

"Может у нас массовый психоз? Обычная галлюцинация – с кем не бывает. А до кучи сейчас ещё выяснится, что когда-то здесь побывала и психушка," – думала она ровно до тех пор, пока не остановилась как вкопанная, посреди лестницы.

Дёрнув Галю за рукав спортивной кофты, она указала глазами вбок.

Отсюда с вышины, были здорово видны стены небольшого холла. В том числе и маленький закуток, аккурат между конторкой хранительницы и парадной лестницей, прямо за ёлкой. Дальше вился узенький тёмный коридорчик, который уходил под лестницу. Немудрено, что сияющая огнями хвоя перетянула на себя всё внимание, когда они были здесь в последний раз.

– Какой интересный портрет! – восхитилась Галина без капли притворства.

Тёмными мазками художник изобразил почтенного мужа, вся грудь которого была увешана орденами и медалями. Строгий взгляд широко распахнутых старческих глаз, кустистые брови – дуги-клумбы, впалые, испещрённые морщинами щёки. Абсолютно лысая голова, и до комичного пышные бакенбарды. Художник клал краску массивными слоями.

Галины пальцы сами потянулись протрогать объёмные выпуклости полотна.

– Портрет? – В первый миг растерялась хранительница. Проследила за неотрывным Луизиным взглядом и спохватилась: – Ах, этот? Конечно! Это же сам Георгий Николаевич. Столичный художник писал, по фотографии…

Взгляд хранительницы потускнел, она прижала к носу согнутый палец. Дурное предчувствие толкнуло Галю в живот.

– Совсем немного не успели. Георгий Николаевич так и не увидел свой портрет, его прислали аккурат в день смерти хозяина, вместе с грамотой в подарок от Его Величества. Упокой, Господь, их души.

Луиза с трудом сдержала усмешку на это суеверное придыхание на последних словах хранительницы. Так той словно мало было, она ещё и коротко перекрестилась.

– А что за грамота? – Ринулась в атаку Галя, держа мину безмятежности.

Но сама она в этот момент мнила себя вальяжно-уверенной. Прямо как мистер Холмс.

– О-о-о! Это особая история! Наш Георгий Николаевич был не только большим знатоком винного дела, но и благодетелем, каких свет не видывал! И чем ближе к закату своих дней, тем больше он передавал дела сыновьям. У хозяина их трое было. А сам он всё больше занимался богоугодными делами. То мост поставит, то храм построит. Великий человек был! Такой великий, что симферопольцы собрались и написали государю-императору письмо. А в письме этом всё чин по чину расписали, где и что сделал наш благодетель. И как отрасль развил, и как город устроил. Вот император и пожаловал ему дворянство, – больше прежнего подтянув рукава, она спрятала руки под столом, – да только на один день не успели, помер он, батюшка, в тот день, когда в управу пришло монаршее письмо.

Руки рассказчицы показались снова, противно-специфично запахло нафталином. Женщина прижала к сухим глазам платок.

5. Совпадение

– Сам?

– Доктор сказал от старости, что и немудрено…

– Подождите, подождите. То есть, вы хотите сказать, что Христафоров умер в тот же день, когда ему пожаловали дворянство?

– Шутка злодейки-судьбы!

Нет, таких совпадений не бывает.

– А кто-то смог бы это подтвердить? Кто-то был в доме с ним, в эту ночь?

– Только старая горничная и дворецкий.

– Неужели такое совпадение? А вы сами в это верите?

– Как же тут поспорить? Доктор заключение выдал…

– А если не секрет, откуда вы так хорошо знаете детали? Это такая распространённая информация? Кто был в доме той ночью, что заключил доктор? Прошло больше ста двадцати лет.

– Ох, нет. Это решительно никому не известно. Но дело в том, что когда внучка старшего сына Георгия Николаевича двенадцать лет назад приехала из Греции, чтобы выкупить свой родовой дом, мы с ней познакомились. Я знаю все подробности не хуже неё, потому как мой прадедушка тоже имеет отношение к этому дому – Сердюк Александр Иванович, он служил здесь дворецким до конца своих дней, – говоря о деде, Хранительница приосанилась, если не сказать выпрямилась, – как понимаете, мне известно всё здесь происходящее, к тому же, из самых первых уст.

«Это уж точно. А даже если происходило и что-то другое, вы никогда в этом не признаетесь. Я бы и под страхом пытки не раскололась, убей мой дед своего хозяина», – про себя выдала вердикт Луиза. Вслух же заметила:

– Знаете, всё это очень интригует… Вся эта история. И ваш отель, и его бывший хозяин.

– Вы и не представляете насколько! И как я рада, что есть в этом мире ещё неравнодушные сердца, ищущие умы! У меня в запасе столько историй и об этом доме, и о нашем городе… А вы что-то хотели?

Галя крутанулась на месте, больно задев ногой горшок с сухостоем. Она не сразу поняла, о чём спрашивает эта почтенная женщина. Только что же нормально общались?

– Простите?

– Вы зачем-то спустились, что-нибудь нужно? – до приторного радушно поинтересовалась Хранительница.

Не найдясь с ответом, Галина растерянно посмотрела на Луизу. Она смогла расслабиться, только когда та заговорила.

– Да, мы хотели спросить, есть ли у вас ещё свободные номера? – спросила Луиза, игнорируя изумлённый Галин взгляд. Сама она во все глаза таращилась на стену за спиной у собеседницы.

Там висела деревянная досочка, а на ней восемь пронумерованных, сейчас неподвижных колокольчиков.

– Вам не нравится ваш номер? – женщина так расстроилась, что это моментально отразилось на её лице – уголки губ съехали вниз, глаза расширились, забегав, в поисках решения.

Честно говоря, напуганная, но, что греха таить, заинтригованная Луиза и думать не думала о переезде в другой номер. Ей просто не приходило это в голову. Проблемы она всегда решала кардинально – если и уносить ноги, то из отеля, а лучше бы и из города.

– Нет, ну что вы! Просто хотели пригласить другую нашу коллегу…

– Ах, это! – Сколько в этом возгласе было радости и облегчения! – Увы, сожалею, но это невозможно, – прозвучало несколько заученно.

– Нет свободных номеров?

На несколько секунд Хранительница отеля замялась, но всё же ответила:

– Видите ли, мы завтра закрываемся. Ремонт, реставрация… Все номера уже закрыты для посетителей, подготовлены к работам…

– Надо же, как жалко. – По виду Галя приуныла, но рождённый ползать и не в такое протиснется. Второй вопрос полетел сразу, не давая загадочной дамочке опомниться: – то есть мы у вас единственные гости?

– Не сомневайтесь! Вас никто не потревожит, не побеспокоит. Скоро будет готов ужин, я принесу в ваш номер. Отдыхайте, и ни о чём не думайте. Кстати, вы всё же погадали?

Подруги переглянулись, не понимая, каким боком здесь это “кстати”.

– И как? Что вам предсказали святочные духи? – Она даже руки потёрла от предвкушения.

– Не очень понятно… – нехотя промямлила одна.

– Да, вообще непонятно. Такая путаница… – подхватила вторая своим бормотаньем.

– В общем, ерунда какая-то вышла, не получилось. – Последнее уж очень походило на попытку бегства.

И, как положено каждой сказке, здесь тоже всё должно было закончиться хорошо. Даже побег.

И непременно так бы он и закончился, если бы не внезапный удар в потолок над их головами. Сильный, глухой, одиночный удар.

Галя не устояла, дёрнувшись от неожиданности, она таки споткнулась о злосчастный горшок и мягким местом приземлилась в отнюдь не мягкую, а высушенную землю. В придачу, больно ударившись этим самым местом о глиняный край земляной урны.

Поток обрывистой, с трудом глотавшей самые сочные словечки брани полетел в адрес не то отеля, не то в нём присутствующих.

– Вы уверены, точно, кроме нас здесь нет других постояльцев? – с профессиональной улыбкой, которая переводится как «говорите что хотите, я уже вытерла ноги о ваши сменные полотенца и самомнение», спросила Луиза, помогая Гале встать.

– Нет, никаких постояльцев. Примите мои извинения, это что-то упало в закрытых комнатах. Бидон с краской, может быть… или лестница.

«Надо же, хоть бы покраснела, врунья», – подумала Галина, пятясь к лестнице. Она не сводила глаз с проклятого горшка, который, она готова была поклясться, когда они спустились, на этом месте не стоял!

– Я готова съесть собственную шляпу, если она не знает, что за чертовщина здесь творится! – прошипела Галя, как только они сошли с лестницы в коридор второго этажа.

– У тебя отродясь не было шляпы, – парировала Луиза осматриваясь. – Если я правильно понимаю, звук шёл отсюда.

– Что ж, теперь и красиво сказать нельзя, раз у меня шляпы нет. Ни шляпы, ни права слова. Произвол!

Полутени коридора для осмотра не хватало катастрофически. Луиза включила фонарик на смартфоне, освещая соседнюю с их дверь. Они отважно переглянулись, и Галя, не колеблясь, дёрнула ручку двери.

– Или в этом доме кто-то прячется…

– Или?

– Что «или»? Чего ты хочешь от меня услышать? Сказать: здесь водятся привидения? СтрашнАя нечистая сила?

На улице завыла собака. Громко, длинно, на одном дыхании, переходя с высоких на ноты пониже, будто пытаясь спеть ею придуманный мотив.

– Даже не знаю, что и лучше, – задумчиво сказала Луиза, первой входя в их номер. – Это ты включила гирлянду?

– Гирлянду? Я? Включила?

– Но кто-то же это сделал. Если не я, и не ты. А наша завравшаяся хозяйка вообще всё время была внизу…

Галя чуть не подпрыгнула на месте. Подбежав к своей кровати, она забралась в неё с ногами, приняв странную, торжественную будто, позу. Педантично поправила свои очки.

– Продолжайте, Луиза, – звучало как одобрение.

– Галь, брось дурачиться! Ты словно не видишь, что здесь что-то творится! Ладно бы звуки, чёрт с ними, действительно, дом старый. Но засыпая в доме умершего больше ста лет назад дельца, мы видим один и тот же сон, и во сне этом он умирает, если и своей смертью, то явно под чьим-то контролем!

– Великолепно, Луиза! Просто замечательно! Вы сегодня просто блещете умом!

Но Луиза словно и не слышала подругу. Ходя по комнате, она продолжала рассуждать, при этом что-то ища. Вдруг, она остановилась.

– И это в тот день, когда он должен был получить дворянство! Я, конечно, не знаток, но что-то мне подсказывает, что когда человек, пусть и очень состоятельный, но неродовитый получает титул, то жизнь его и его семьи меняется…

– Браво, Луиза! Отсюда следует, что кто-то мог очень сильно препятствовать тому, чтобы Христафоров стал дворянином.

– Или, наоборот, хотел получить титул, минуя его? – Луиза продолжала стоять посреди комнаты. Даже пожелай она – не сумела бы пошевелиться. Раскладывая всё по полочкам, распутывая и упорядочивая всё произошедшее, она знала: только одно движение тела и вся концентрация может сбиться к чертям.

Пришлось открывать интернет.

Через добрых полчаса поисков и дискуссий, результата как такового не было – в империи дворянство делилось на личное и потомственное. И если Христафорову было пожаловано первое, то от смерти глубокого старика, чья жизнь итак близилась к закату, сыновьям его не было ни холодно ни жарко.

– Ладно, вернёмся к этому после. А что насчёт того, кто был возле него? Как думаешь, похож он на убийцу?

– Дорогая Луиза, ваш пытливый ум и логика доставляют несказанное удовольствие вашей покорной слуге!

– Ай, ну тебя, – Луиза махнула рукой. Нет смысла ни злиться, ни обижаться. Чем меньше Луиза будет реагировать, тем быстрее Галя наиграется. – Смотри, он точно знал, что старик умирает. Похоже было, что он ждёт, чтобы убедиться…

– Ещё и нервничал, царапал стекло.

– Да, не знал, куда деть руки. И отвернулся. Не хотел смотреть, как дед отдаст концы. – Намеренно ли, но Луиза подошла к окну и приняла точь-в-точь позу того человека, протянула руку к стеклу.

Луиза была выше его, даже сейчас, когда она разулась и стояла без каблуков, только в красных шерстяных носках, её рука свободно тянулась к окну значительно выше царапин.

– Похоже на то, мой дорогой друг. Он хотел его смерти, но не наслаждался?

– Просто бизнес, ничего личного. Неприятное дело, которое нужно сделать. Неприятное… неприятное, Галь! – Луиза снова вскочила, заметалась. – Ему было неприятно! Они были знакомы, это точно кто-то близкий к нему! А если в доме той ночью была горничная и дворецкий, то выходит, что порешил дедулю его же дворецкий.

– Фу, как банально. Может, придумаем, что в дом пробрался кто-то ещё…

Но Луизе было не до придумок. Здесь и без того столько кусочков, что соединить их все – кажется нелёгкой задачей.

– Что за гадание ты делала, когда я уснула? – Уставилась Луиза на Галю, грозно скрестив руки на груди.

– О чём ты, Уотсон? Тьфу ты! Луиз!

– О том, что до того как я уснула, это был обычный дом. Да, старый. Да, с историей. Но здесь не было ни одного неопределённого звука. И удивительное дело! Когда я проснулась, он словно кишмя закишел какой-то непонятной дрянью! Говори как есть, иначе я не отстану!

В ожидании ответа она продолжила давно прерванные поиски. Искала и дальше, пока Галина чуть помялась, подбирая слова. Наконец, Луиза нашла, что искала – с громким, но аккуратным хлопком, она распечатала шампанское в ту минуту, когда Галя закончила свой нехитрый сказ.

– Просто на жениха? – с подозрением уточнила Луиза.

– Я тебе клянусь! Да я сто раз так делала, когда была школьницей, хоть бы раз что приснилось… Глядишь, и не напорола бы… чего напорола.

– Ну тогда у нас бы Машки не было, – Луиза отвела руку, которой подносила стакан к Галиному.

– Не, без Машки я никак.

– Понятное дело. – Стаканы всё-таки звякнули, слышался в этом звоне отголосок горечи, но горечи привычной, без которой уже не бывает, когда где-то по земле ходит частичка тебя. – Маруся классная. Пробивная и отчаянная. И всё-всё ей интересно…

– Шебутная только. Вот была бы она поспокойнее, как Эльза…

– Это да. А Эльза чуть поживее…

– Ага. – Дамы снова чокнулись, молча глядя на переливающуюся гирлянду. – Делать-то что будем? Со всеми этими умирающими дедушками и опасного вида сиделками.

– Дело ясное, что дело тёмное. Да и что мы можем? Не предлагаешь же ты податься в сыщики и расследовать смерть столетней давности?

– Отнюдь. Но у меня есть идея в сто раз круче! Ты сама сказала, что всё началось с гадания на жениха, так давай продолжим, погадаем ещё? А что, если в сказках нашей врушки есть доля правды и дух убитого деда хочет показать нам правду?

Снова звякнули стаканы. Шампанское было холодным, в меру сладким и очень пузыристым. Судя по всему, пузырьки эти передавались прямиком в мозг, в такой центр, что отвечает за сумасбродства и безумия.

“А всё-таки жалко, что жених не приснился”, – подумала Луиза а сама вдруг поразилась собственным мыслям. Она давным-давно знала, что от мужчин сплошь одни проблемы. Да и не в её возрасте заводить хоть кого-то, кроме кота. Её жизнь давно устроилась и устоялась. Ни за какие коврижки она не станет её менять ради сомнительного удовольствия кого-то обслуживать!

И всё время, пока Галя выискивала в поисковике следующее, посильное для них гадание, Луиза думала вовсе не о человеке, умершем больше ста лет назад. И когда ставили на стол удобное макияжное зеркало и свечи, Луиза всё больше и больше понимала: если в эти Святки она не увидит ничего о себе, то всё она в жизни сделала правильно. Правильно отбривала кобелистых гостей своего отеля, переводила в шутку предложения о свидании коллег, а с холостыми соседями строила из себя пуританскую мамашу.

Но вдруг… нет?

У Христафорова вон, была большая семья. А что толку, если в последний час жизни рядом со стариком был недоброжелатель? И что тогда будет с ней, Луизой, если, кроме дочери, у неё больше и нет никого?

6. Суженый, ряженый

– Нельзя гадать в одиночестве; нельзя гадать в присутствии мужчин; нельзя скрещивать ноги, – Галя оторвалась от чтения, посмотрела на Луизу поверх очков: – руки, думаю, тоже, – Луиза продолжила жевать мандарин, но распрямила скрещённые на груди руки. – Скрещённые ноги путают вещи, которые во время гадания служат проводниками для духов. Нужно снять всё, что опоясывает тело: кольца, ремни и браслеты.

Только когда на краешке стола образовалась кучка из украшений, Галя тоже отломила дольку, похвалив себя же за запасливость (а не расточительность), что купила в магазине у вокзала кулёк фруктов – на пожевать. Местный персонал кормить их не спешил, небось и сама-то святым духом сыта.

Галя снова взяла телефон и продолжила читать:

– Снять крестик, – она растерянно посмотрела на Луизу.

– Ну что? Передумала? – хмыкнула та, не скрывая зловредности.

– Вот ещё! – выпалила Галина быстрее, чем подумала, что никогда в жизни она не снимала свой крестик, только если в бане, ну или чтобы сменить на новый.

– Снимай, снимай. Тем более, ты всё равно неверующая.

– Не неверующей тебя, раз на то пошло! И не верю я в церковь как институт, но не в своего ангела-хранителя.

Но цепочку она всё же сняла. Только в общую кучу не положила, пристроила рядом, сама не зная почему.

– Ох уж эти мне языческие обряды! Горазды же предки были выдумывать: зеркало – грань между мирами, волосы распусти, рубаху надень! – не могла не прокомментировать Галя.

Луиза поёжилась в своей длинной ночнушке. Красные носки и зелёная рубашка – потрясающее зрелище.

– Зевсы, Геры, Гефесты, Перуны…

– Галь, Перун из другого пантеона.

– Да я тебя умоляю. Какая разница!

По настоянию Гали, Луиза приоткрыла окно, запуская в пышущую жаром комнату морозный воздух – чтобы дух мог влететь и принять образ суженого. Всё, согласно рекомендациям с сайта.

Когда с инструкцией по гаданию было кончено, леди в предвкушении погасили свет. От печки зажгли две свечи, поставив их по бокам от зеркала. Вышло уютно и очень красиво. А ещё чуточку таинственно. Огоньки, танцующие в печи, только дополняли мистику происходящего.

– Ты помнишь? Самое главное – никакой дурашливости. Нужно верить в гадание, настроиться на серьёзный лад, – шёпотом напутствовала Галя напоследок, пока Луиза усаживалась напротив зеркала.

Сама Галина пристроилась рядышком на таком же старом, жёстком стуле, отдав главенство подруге. Галя не стала комментировать, что из них двоих Луиза – меньше всего верит в чудеса, а значит, хуже годится в гадальщицы. Галина была рада инициативе подруги, одни небеса знали, чего ей стоило удержаться и не съязвить. Небеса, и, пожалуй, святочная нечисть.

– Суженый, ряженый, явись мне, – начала Луиза заклинание. – Суженый, ряженый, явись мне, – во рту у неё пересохло несмотря на только что сделанный глоток игристого. – Суженый, ряженый, явись мне!

Прошло несколько минут вглядывания в зеркало в неподвижной тишине. Две разумные, состоявшиеся женщины были готовы к долгим взываниям. Форумчане писали, что и получаса, чтобы дождаться образа – это слишком мало.

Но ждать не пришлось. Зеркало оставалось беззвучным и безучастным. Вместо него заговорили другие предметы – все четыре тяжёлых окна спальни вдруг задребезжали. Задрожало каждое из стёкол двойных рам. Словно кто-то весёлой погремушкой затряс сам дом, хотя больше ничего не шелохнулось. Если только пламя свечей, что заметалось как угорелое, но не погасло.

Гадальщицы уже не смотрели на зеркало, они смотрели на окна, когда одно из них, оставленное приоткрытым, распахнулось с жутким треском. Створка отошла к самой стенке, не отвалившись только чудом. Волна ледяного воздуха пронеслась сквозь девушек, оставив морозный привкус во рту.

Лязгнула ручка двери. Подруги переглянулись – дверь никто из них не запирал.

Луиза отшатнулась. Галя вскочила, чтобы закрыть окно. Они только на миг забыли о двери, когда по ней пришёлся глухой удар – как будто с той стороны кто-то на неё навалился.

В комнате медленно распространялся запах разложения.

Подбежав к подруге, Галя сжала свой крестик на груди.

– Ты надела крестик! – прошипела Луиза, переводя взгляд с подруги – на дверь – на закрытое окно. И так по кругу.

Галя увидела, как комично подруга перебирает ногами, будто подбирается, готовясь бежать, но не в силах определиться с направлением.

– Я испугалась! Я не специально, это по привычке…

Галя недоговорила, её перебили.

– Откройте! Откройте немедленно! Что это за шутки! – Из коридора слышался мужской, тараторящий, очень возмущённый голос.

Луиза выпучила глаза и зажала себе рот рукой.

– Вам незачем тревожить усопшего, доктор. – Спокойный, но твёрдый тон другого мужчины.

Ручка двери снова дёрнулась с громким лязгом.

– И всё же я настаиваю! Я должен осмотреть покойного, засвидетельствовать причины смерти…

В комнате стало так холодно, что Галина отчётливо почувствовала тёплую струйку пота, сбегающую по липкому виску, ниже. Она не смогла пошевелиться, чтобы её утереть.

– Причина всем известна – старость. Вы знаете это не хуже меня. Сами только вчера говорили, что Георгию Николаевичу недолго осталось.

– Вы не понимаете! Мне нужно осмотреть, сделать заключение, передать в участок, что Христафоров умер своей смертью…

“Не может быть! Не может такого быть! Это не взаправду”, – пыталась убедить себя Луиза, сверля глазами дверь, переводя взгляд на окно. – “Если они войдут, нужно прыгать. Всего-то второй этаж…”

Ручка снова дёрнулась вниз, но на этот раз не спешила вернуться в горизонтальное положение. Послышалась возня, звуки противостояния, кто-то зацепился о мягкий ковёр.

– А я говорю… вы не… потревожите хозяина! – слова произносились натужно, через борьбу.

Вопреки сказанному дверь стала открываться. Медленно и через силу, но доктор брал верх. В вонь разложения, накрывшую комнату, неотступно примешивался запах лекарств, оседая прямо на замерших женщинах, проникая сквозь одежду, норовя пробраться под кожу, пропитать живое существо, оставить ему свой вкус. Тот самый запах, из их сна.

Галя стояла, не в силах пошевелиться. Она в оцепенении ждала, что сейчас откроется дверь и она увидит вошедшего – человека, жившего больше ста лет назад. На что он будет похож? Бесплотные призраки так не борются. От запаха, царящего в номере, у неё свело живот. Галина прижала к нему ледяные руки, согнувшись от спазма. Или страха.

Опомнившись, Луиза вспомнила одно из зачитанных правил: если показанное в зеркале угрожает гадальщицам, нужно перевернуть его поверхностью вниз.

Она бросилась к круглому столу. На бегу протянула трясущуюся руку, чтобы не медлить ни секунды. Только не успела и коснуться – зеркало проскользнуло по столу, и, громко разбилось о пол. Девушки отвернулись, пряча лица от осколков.

Наступила тишина.

Тишина накрыла особнячок, мирно стоящий на Турецкой улице.

Тот, кого при жизни звали Сердюком Александром Ивановичем, привык к тишине царящей здесь. Почти сотню лет он растворялся в ней, почитай уже сроднился, стал её частью. Но сейчас в этой тишине осязалось что-то другое, будто тишина его сломалась. Будучи вне законов пространства, он мгновенно оказался в спальне хозяина, чуя, в каком месте случилась поломка.

Хранитель этого дома едва успел. Он очутился в комнате на тот момент, когда два маленьких клочка дымчатого воздуха колебались на весу. Они уплотнялись, росли, в полутьме стяновясь всё больше непроглядными – дворецкий сразу понял, что стряслось, как только увидел мерцающие осколки зеркала. Худшее, что могло статься.

Люди, что были в комнате, стали потихоньку приходить в себя, переговариваться, шевелиться – слава Богу!

– Что это вы удумали? – спросил он, грозно сдвинув брови по своей житейской привычке.

– Кончено! – задрожал один ком воздуха.

– Свобода! – вторил второй, голосом, издали напоминающим женский.

– Зеркало разбито! Грань уничтожена!

– Мы вольны остаться на целую ночь! Свободны до рассвета!

Какофония звуков вопила, меняя голоса и интонации. Дымные облака дрожали в предвкушении, не спеша принимая форму.

Две женщины внизу суетились, принявшись собирать осколки, не слыша ни отголоска перепалки, что шла в их времени, с ними в одном месте, но в другом измерении.

– Я тебе покажу свободу! Я тебе такую свободу покажу! Порезвиться вздумали? – в ярости вскрикнул Сердюк, тряся призрачным кулаком.

Женщины внизу замерли, что-то почувствовав. Духи тоже затаились. Несколько секунд во всех измерениях царило полное безмолвие и неподвижность.

Чуя недоброе, в соседнем дворе завыл длинноухий пёс.

– Мы своё дело сделали! Всё отыграли, в точности, как делали те двое в тот день. На призыв точнёхонько по ниточке пришли! – уже тихо, несмело возразил призрак мужчины с косматой башкой.

Убедившись, что живые, как всегда, беспечны и глухи, и, как и прежде не верят собственным ощущениям, другой сизый сгусток, почти принявший форму, визгливо подхватил:

– Не наша вина, что эти тетёхи за барьером не уследили!

– И что? Куда же вы собрались? – заботливо стребовал ответа хранитель.

– Кружить!

– Пугать! Страшить!

– Кутить да велеречить!

– Младенчиков, особливо! Так перепугать, чтобы всю жизнь заикался! И девок! Девок, да помладше, чтобы посвежее!

Одна из живых ойкнула – резанула палец осколком.

– Это к гадальщицам. Гадальщиц послушать, кто зовёт! И с ума успеть свести хоть одну! Так, чтобы каждую секунду жизни опосля вспоминала!

– Ах вы ироды! Плохо вам было? Ну так бредите прочь! Резвитесь по свету! Только и я тоже пойду! Пойду в то место, где твой, Кузьмич, дом стоял! Да укажу людям на пень, где ты свой шкап с серебром зарыл! И сгинешь ты в ту же секунду, потому как ничего тебя уже держать здесь не будет! И сразу попадёшь на суд. Знаешь, чего с тобой там будет после такой ночки да той жадной жизни, что ты прожил? А ты? Хочешь, говоришь, младенчиков да девиц пугать? Так со своих начни! С тех, что потомство твоего дитя. Того, что ты, как и других, для милостыни нищим продала. Да только другие семеро померли на руках у попрошаек в тот же день к вечеру, а этот выжил. Отправляйся, шельма, пугай! А я прямиком к нему, да уж найду силы показать, как его прабабка куражилась у маман на Милльённой улице! И нече тебе будет здесь оставаться, секреты свои стеречь, дабы не узнали твои родичи, от кого они пошли! Эх, подлые вы душонки! Как были подлыми при жизни, так ими и остались! Хоть сто раз помрёте – не переменитесь! Прочь, скоты, подите! Отправляйтесь, я и без вас всё сделаю, найду неприкаянную душу, что поможет, ежели мне самому силёнок не хватит! Только в этом доме пищи вам нет! В этих стенах я при жизни никому не давал буйствовать, не дам и после смерти!

Ежели не одумаются – он откажет им от пристанища. Пусть скитаются изо дня в день, копошатся в своих же грешках, дожидаясь Святок, пока окрепнут. Пусть их, болтаются паразитами!

Александр Иванович переместился в своё место – беречь вход, отгонять и отпугивать болезных, забредших в заброшенный дом. Сейчас он следил за временем – если не явятся прощелыги, надобно проверить, как бы они не напугали его гостей пуще меры. Ох, хватило бы сил!

Он уже собрался снова очутиться в хозяйской спальне, когда пред ним оказалась парочка в рубищах.

– Иваныч, ты это… прости нас, что ли.

– Бес попутал. Сбрендили от запаха свободы. – Призрак женщины просунул сквозь телефонный аппарат сухую руку с ороговевшими ногтями.

– Всё позабыли. – Мялся другой у конторки.

Дворецкий, не снимая привычных при жизни перчаток, пожал протянутую руку.

– Полно вам, будет. Я не серчаю. Да и сам горяч на слова, так что, не держите зла. И не кручиньтесь! Коли всё выйдет, как задумано, так будут нынче и вам увеселенья.

Царящую в этом мире тишину заброшенного дома вспорол дверной звонок. Две покаявшиеся, но неприкаянные души взвились к потолку и пропали, другой же стал исполнять свои обязанности. Как и сто лет назад.

7. Шапочки эльфов

– Вот, Луиз, и нагадали мы тебе жениха: не то халатного врача, не то убийцу-дворецкого. Тебе какого, выбирай? – озадачила Галина, вернувшись из ванной, куда только что отнесла веник с совком.

– Да уж, очень щедрое предложение. Но раз мы гадали вместе, тогда я тебе уступлю, выбирай первой, – ненавязчиво, но настойчиво Луиза спустила подругу с небес на бренную землю.

Недавно произошедшее теперь не казалось таким уж страшным. Загадочным, интересным, но никак не страшным.

– Туше! Хотя… ты знаешь, с той тёщей, что идёт со мной в комплекте… добавить сюда же ребёнка, у которого куча проблем… мне нужен мужчина, который не боится “сложностей”. Дворецкий, способный к решительным действиям, самое то, как по мне. – Под громкий скрип пружин Галя с наслаждением вытянула ноги на кровати. – Такой не сбежит, как мой недомуж, и не скажет, что во всём виновата моя мама, мне с ней и разбираться!

– Конечно. Он её прихлопнет, и дело с концом, – засмеялась Луиза.

Кстати – некстати у Гали зазвонил мобильный:

– Да, мам, да. Да какой отдыхаю, мам, готовимся к конференции. Там слёт гостиничных шишек со всего региона. В смысле, пила? Мам, мам! Ну мам, ну какой пила?

Видя нарастающую на лице подруги панику, Луиза только покачала головой.

– Нет, нет, мам, никуда я не убирала твои таблетки. На кухне, в хрустальной вазочке, на микроволновке… Скорую? Мам, ты уверена? Как же скорая приедет, а ты одна? – Галя вскочила, замельтешила по номеру, истерично вытрясла из сумки бутылку с водой, жадно глотнула. – Я далеко, да и Машка не дома… Мам, мамочка, ну не плачь, пожалуйста. Выпей таблеточку, полежи спокойно, давление и успокоится…

Луиза уже знала, к чему всё идёт. Она видела много приступов у Галиной мамы, но ещё больше слышала. Вдоволь она сцедила тщательно вбитого в подругу чувства вины, и уже привычно защитила, как смогла самое слабое звено в этой пищевой цепочке.

Да, – Луиза достала свой смартфон и написала Машке, чтобы она ни под каким предлогом не велась и не возвращалась домой, к постели “умирающей”. У девочки одна жизнь. Никогда больше ей не будет двадцать, никогда она не будет так молода и свободна, как сегодня.

Жалко, что сама Луиза поняла это слишком поздно.

Но странное дело, она слушала из трубки вопли Галиной мамы, а видела в этот момент умирающего хозяина винного завода, слышала его предсмертные хрипы. Вот теперь уже Луиза готова съесть собственную несуществующую шляпу – уж у кого, кого, но у Христафорова точно были и рычаги, и механизмы воздействия и контроля жизни своих сыновей. Только он выбрал другой путь – отпустил от себя выросших детей. Да, больно расставаться. Страшно позволять им ошибаться. Но это бывает необходимо.

– Когда-нибудь у меня не хватит сил. Вот серьёзно: однажды я просто кончусь, рассчитаюсь с работы и сяду возле неё на диване, чтобы ей было кого клевать ежеминутно, как только приспичит. Машка ещё трубку не берёт… – С силой давя на экран, Галина пыталась набрать сообщение дочери.

Луиза подошла к кувшину с еловыми ветками, глубоко втянула насыщенный хвойный воздух. Она судорожно соображала, как бы сбить подругу с мысли, стряхнуть с неё умело наброшенные удила, когда раздался стук в дверь, после которого последняя приоткрылась.

– Ужин в номер! – Улыбаясь, Хранительница толкала впереди себя тележку. – Сегодня он у нас праздничный, как и положено в крещенский сочельник. – Подкатив тележку к столу, она подняла серебристую крышку с большого блюда, у Луизы слюнки потекли: – Кутья из пшеницы с мёдом и цукатами. – По лицу этой чудесной женщины расплылось неразбавленное блаженство, а по комнате аромат сладкой каши, – непременно отведайте, это дань традиции в этот день, на помин предкам. И варенички с картошечкой. – На стол величественно взгромоздилась большая тарелка с пузатыми варениками, от которых поднимался пар. – Не положено сегодня скоромной еды, – извиняясь, проговорила женщина, заметив початую бутылку шампанского, – вы люди современные, но у нас тут так заведено. А на десерт – сочни с яблоком, только-только испечённые.

– Да кому надо это мясо, когда здесь такая вкуснотища! – Галина отбросила свой телефон, и, поправив очки, первая плюхнулась за стол, громко проскрежетала стулом, придвигаясь.

Она уселась с видом на недавно бушующие окна.

– А вы поужинаете с нами? – хлебосольно спросила Луиза.

– Ой, что вы! Что вы! Я сыта, да и не положено, чтобы прислуга с гостями, – открестилась их кормилица, натягивая рукава своей блузки.

– Да какая же вы прислуга! Скажете тоже! Да и слово-то какое!

Луиза с очевидным удовольствием уплетала вареники, разглядывая Хранительницу, севшую напротив. Что-то в её виде Луизу смущало, но она не могла понять, что именно. Да и лакомство, тающее во рту, стоит признать, с мысли сбивало.

– А я ещё хотела спросить, – начала Галя, беря холодный стакан с компотом, – вот у вас по отелю стоят горшки, – Галина взглядом указала на тот, что в углу комнаты. – Это же не стилизация под ночные вазы?

И глотнула компота, в котором тоже чувствовался мёд.

Хранительница рассмеялась:

– Да господь с вами! Скажете тоже, они ж с землёй! Просто я никудышный садовод. Не то что мой дедушка. Поговаривали, что если он и палку в землю вставит, у него и она зацветёт. А я всё пытаюсь вырастить любимые дедом наперстянки, но ничего не выходит. Не принимаются, хоть им кол на голове теши!

Луиза в это время отвлеклась от трапезы, вбила в поисковике, что это за цветок такой.

– Как это… необычно! И очень экзотично!

Хранительница заглянула к ней в экран и поморщилась, словно ослепнув на миг.

– Ох, погодите. Сейчас-сейчас.

Лёгким ветерком она вспорхнула, очутившись возле книжного шкафа, быстро отыскала там стопку карточек.

– Вот, вот так выглядел этот дом сто тридцать лет назад, полюбуйтесь. – Улыбаясь с невыразимой тоской, она смотрела на фотографии, что держала в руке, потом дала их гостьям. – Повсюду цветы, добротная мебель. Чем ещё можно было украсить жильё пожилого человека, что наотрез отказывался тратить средства на себя? Вот и занимались садоводством.

Сытые девушки рассматривали старые, чёрно-белые, шуршащие в руках фотографии, слушая очередную историю.

– И по сей день нет более доступного украшения для дома. А наперстянка – это особенный цветок. Сколько сказок и легенд сочинили про эту красавицу! В любой стране мира есть своя легенда. В Германии про злую мачеху, во Франции религиозная, а в Англии сказочная – будто эльфы используют их как шапочки, а пикси надевают цветки наперстянки на лапы лисам, чтобы те могли бесшумно подкрасться к курятнику. В древней Британии говорили, что наперстянка придаёт своим обладателям волшебные силы…

– А ещё она чертовски ядовита! – раздался мужской голос.

И, что примечательно, голос не только мужской, но и вполне живой.

– Простите, дамы, что нарушил ваш ужин, но я проходил мимо, не мог не заглянуть, услышав ваш разговор. Дело в том, что ваше дивное растение убийственно настолько, насколько и красиво. Вы упоминали легенду о злой мачехе, так вот, якобы от ненависти этой самой мачехи в наперстянке и содержится столько гликозидов – они и поражают сердце и нервную систему. И на вашем месте, я бы не сажал эти цветы там, где могут быть дети.

– Надо же! А с виду и не скажешь, но красота неописуемая. – Примечательно, что Галина, говоря это, отложила карточки на стол и смотрела в упор на мужчину на своём пороге.

– Максим Борисович, – спрятав руки под стол пролепетала хранительница, поражённая услышанным.

– Надо же, какие познания! Узкопрофильные, я бы сказала, – подметила Галя.

А ещё она подметила поджарую, высокую фигуру, и седые виски, и морщинки на лице, которые говорили в первую очередь о живости, только потом о возрасте Максима Борисовича – не познаниями едиными!

– Ничего узкого, возможно, только немного профильные, но об этом знает каждый первокурсник медицинского университета… – он улыбнулся, слегка поведя носом. От улыбки его глаза сузились, а на гладковыбритых щеках появились ямочки.

Ни дать ни взять – добряк всех добряков!

– А вы, стал быть…

– Обычный педиатр. – Развёл руками мужчина, вдруг переставший быть посторонним.

Есть много книжек о красивых мужиках. Примерно сто процентов из них – ещё и о мужиках умных. Всех их Галя перепробовала, поглощая страницу за страницей, некоторых и не по разу. Но чтобы вот так – живьём, целиком, да ещё и на своём пороге…

К такому её жизнь не готовила.

– Что же вы на пороге стоите, дорогой обычный педиатр! Вы проходите, не стесняйтесь, нас тут такими варениками угощают! Я вам сейчас стульчик организую…

И она действительно дёрнулась за стульчиком, хотела только один взгляд бросить на Луизу, подмигнуть ей о нагаданном докторе, но ошарашенно замерла. Если бы не спинка стула, за которую Галя успела взяться, она бы точно плюхнулась назад.

Луиза – женщина, которую Галя знала вот уже больше двадцати лет, куда-то пропала. На её месте сидела совсем другая особь. Эта, новая дамочка просто-таки вопиюще не отводила взгляда от двигавшегося к ней мужчины, притом совсем не дышала. Только сейчас Галя поняла, что Луиза за всё это время не произнесла ни слова. Впрочем, со стороны было похоже, что диалог всё-таки происходил, но не вслух. Может, запах его одеколона так на неё подействовал?

Максим Борисович тоже смотрел на яркую женщину, сидящую за столом. Её восточная, экзотическая красота заворожила доктора. Ухоженная и изящная, она глядела внимательно, совсем не скрывая интереса, но и не кокетничая. И, словно стараясь, вопреки своей природе быть проще, нелепо куталась в шерстяную кофту, ореолом обрамляющую хрупкие плечи.

Неизвестно, сколько бы длилось это молчание, если бы не Галя.

– Вот это, я так понимаю, Христафоров, а эти два мужчины? – Она ткнула пальцем в выцветший снимок, крайне заинтересованная фотографиями. Впрочем, она бы сейчас заинтересовалась чем угодно, желательно на другом материке, лишь бы не мешать подруге.

Хотя другой материк – это всё же далековато. Лучше в коридоре, чтобы успеть схватить и развернуть доктора, если вздумает сбежать.

Выплыв из задумчивости, Хранительница гулко ответила:

– Вот это мой дед, а это – его брат, – подтвердила она личность двух похожих мужчин в перчатках на фотографии по обе стороны от виннозаводчика.

Но Галя не отставала:

– Брат вашего деда? Он тоже здесь бывал?

Хранительница рассеянно кивнула, и Галя не смогла не заметить фамильное сходство. Качество снимка оставляло желать лучшего, но камера фотографа, приехавшего больше ста лет назад в этот дом, словно полюбила Христафоровского дворецкого, тщательно передав его лицо. В то время как двоих других сильно размазала, не пощадив. Эта женщина очень похожа на своего дедушку. Несмотря на ветхость и плохое качество снимка, это очевидно. Да буквально одно лицо!

– Яд… только подумать… как же можно было забыть! Прошу меня простить, но мне срочно нужно… Мне нужно! Максим Борисович, прибор для вас, – она едва ли не сунула гостю в руки белоснежную тарелку.

Чуть не вышел конфуз, когда доктор так и не заметил тыкнутую в него плошку, продолжая пялиться на Луизу.

– Посуду я заберу позже! – обронила на бегу эта странная женщина.

– Ну что же, Максим Борисович, приятно познакомиться. Эта молчаливая девушка – моя подруга Луиза. Я Галина.

Выждав положенный обмен любезностями, в котором снизошла поучаствовать и Луиза, Галя поняла, что нужно ковать железо пока горячо. В смысле – выуживать из доктора инфу, пока он занят. Горяч, конечно, тоже, не без этого, но занят – Галина никогда не видела свою подругу такой.

Тарелку новоприбывшему она наполнила от души – вареник с верхушки чуть съехал маслянистым боком, но из тарелки не улизнул.

Да что там! Она бы и накормила с ложечки этого доктора, лишь бы ещё хоть раз увидеть такой взгляд у своей Луизочки.

– Максим Борисович, а расскажите нам о наперстянке? – Галина едва дождалась, пока новоприбывший отведает угощенье. – Ею действительно можно отравиться? Это что, её съесть, что ли нужно?

– Можно и съесть. И тогда уж листья, чтобы наверняка. – Мужчина снова улыбнулся. – Но если говорить серьёзно, то гликозиды, что в нём содержатся – основа многих сердечных лекарств. Здесь весь вопрос в дозировке. То, что полезно в малых дозах, может стать смертельным сердечно-сосудистым ядом, если дозу превысить. Вплоть до сердечного приступа или остановки сердца.

Пока Галина переваривала услышанное, он попытался хотя бы возобновить процесс пищеварения. Да куда там:

– То есть нечаянно съесть листик, и всё? Того?

Пришлось ждать, пока он дожуёт.

– От одного может быть, и нет. Отделаетесь рвотой или галлюцинациями. Но пары средних листочков для остановки сердца точно хватит. А можно ещё и травить постепенно – порошок истолчённых листьев добавлять в напитки.

– Надо же. И что же, будет выглядеть как сердечный приступ?

Он не донёс вилку до рта. С видимым сожалением опустил прибор. Поняв, с кем имеет дело, доктор оставил попытки собственного насыщения.

Быстро же он её раскусил.

– Вполне.

– И никак не подкопаться?

– Ну почему же, всегда можно сделать вскрытие. – Отодвинув тарелку, Максим Борисович сложил руки на груди, бросил быстрый взгляд на увлечённо слушавшую их Луизу и продолжил: – Как-то учёные даже провели исследование мумифицированных останков одного правителя Вероны, жившего в четырнадцатом веке, и сразу нашли там яд наперстянки.

– Надо же… А если вскрытие не делать, то всё будет выглядеть как сердечные приступ?

– Вполне возможно. Или остановка сердца.

– Максим Борисович, – подала голос Луиза. И Галя, и доктор навострили уши, ожидая, что она скажет. – Четырнадцатый век, Верона, Медичи, Лувр – это всё понятно, там травили все и всех. А что сейчас, как вы думаете? В современном мире часто встречаются такие случаи?

– Это не вполне моя сфера интересов, но если говорить о моём личном мнении, то нечасто. Видите ли, современные технологии, медицина и криминалистика – сейчас преступления расследуются очень быстро. Но знаете, если говорить конкретно о дигиталисе, другое название наперстянки, то из последних известных случаев – в начале прошлого века в Бельгии была серийная отравительница. Когда началось расследование, эксгумация одиннадцати её предполагаемых жертв показала следы этого яда.

После этих слов Гале хотелось подумать.

Луизе хотелось кое-чего другого, где думать нельзя категорически, чтобы не дать заднюю.

А доктор, наконец, сумел поесть.

8. Восковые фигуры

И как только у него не возникло подозрений, что такой настойчивый интерес к растительным ядам не носит исключительно абстрактный характер?

Будь Луиза на его месте, она бы на раз-два записала его в отравители, и дело с концом. И уж точно не стала бы кормиться со стола двух подозрительных дамочек, настойчиво пытавших его о ядах и способах его употребления.

“Или глупый, или доверчивый. Что в конечном счёте ведёт к первому.

Точно дурак”, – облегчённо выдала Луиза заключение и сразу попыталась выкинуть Максима Борисовича из головы, как только его широкая спина оказалась за дверью их номера, предварительно прикончив остатки ужина.

Красивая, большая – хорошая спина.

– Откройте! Откройте немедленно! Что это за шутки! – послышалось из коридора.

Тарелки, что Галина держала в руках, едва не выскользнули из её вспотевших рук.

– Голос врача! – прошептала оказавшаяся рядом Луиза, хватая и Галю, и тарелки.

– Нет! Это голос…

– Да я про этого и говорю. Про живого врача.

Луиза первая ринулась из комнаты. Когда Галя опомнилась, что сейчас останется одна, поспешила за ней.

– Не понимаю, что это… – Максим Борисович, вцепившийся в ручку соседнего номера, выглядел растерянным. Ещё и прошёлся рукой по голове, взъерошив волосы.

“Какой же приятный, особенно сейчас. Такой искренний” – да, да, – мысли Луизы.

– Мало того что номер я не запер, когда пошёл умыться, так сейчас пришлось замок открывать, а дверь ни в какую. Как будто её кто-то держит изнутри.

Эхо вторило его словам, глухо унося их вдаль пустынного коридора. Он пытался попасть в тот самый номер, в который недавно едва не вломилась сонная Луиза. Тот самый номер, в котором, по словам Хранительницы, идёт ремонт.

– Вы уже входили сюда? – деловито спросила она, осторожно вынимая из пальцев доктора ключ. – Дайте я попробую.

Тусклый свет настенных бра задрожал, погас на миг и тускло засветился снова.

– Конечно! Я занёс вещи, ответил на сообщения, пошёл умыться, к вам вот…

Издевательский скрип открываемой двери перебил Максима Борисовича.

Девушки многозначительно переглянулись. В других обстоятельствах Галя обязательно заметила бы, что доктор мог просто остаться, не обязательно же так изголяться. Но не в этих.

– Возможно, вы не в ту сторону открывали? Или чёрт его знает, дверь-то старая…

Пыталась объяснить Луиза то, что и сама до конца не понимала.

– Да вы просто моя спасительница, – благоговейно выдал детский доктор.

А потом вообще неслыханное! Не убавляя градуса восхищения в глазах, он шумно выдохнул и поднёс к губам пальчики своей благодетельницы, так и не выпустивших ключа.

“Прямо как в романе, только наоборот”, – умилённо улыбнулась Галя. – “И вроде бы ничего неприличного – да Боже мой, руку поцеловал, подумаешь!”

Но сейчас кто угодно почувствовал бы себя здесь лишним.

– Дамы, я, на правах благодарного спасённого просто обязан вас пригласить…

То, что он, собственно говорил дальше, было не очень интересно. Интересовало Галю то, как его взгляд говорил, что пригласить-то, он хочет Луизу, но как человек приличный… Как бы так отказаться, чтобы Луиза обязательно пошла?

Да хоть бы и в ЗАГС!

С такой-то спиной!

Через пятнадцать минут, а Галина засекла, она знала, что:

Максим Борисович живёт в городе-герое Севастополе. Естественная среда его обитания – частная клиника, приём в которой врач-педиатр разбавляет малыми дозами в одной из поликлиник.

В Симферополе он по личным делам – приехал навестить взрослую дочь, мужа которой на дух не переваривает, оттого и забронировал номер в гостинице. Да, в той самой, напротив, что оказалась закрыта. Бывшая жена после развода сумела-таки привить дочери наплевательское отношение к мнению окружающих, в том числе и родного отца.

– Прошу прощения, мне нужно отлучиться на минуточку, – Галя выудила себя из старого кресла, прошептав Луизе губами: “в туалет”.

Не без удовольствия, к слову сказать, выудила – она с трудом удержалась, чтобы не потереть известное место, которое всё время сидения упорно норовила пронзить паскудная пружина.

Галина поняла, что план сработал минут через двадцать. Когда собрала посуду со стола, обновила себе шампанское в стакане и сидела, сняв очки, и глядя поверх макияжного зеркала на заснеженный двор, изредка пригубляя. Луиза, слава небесам, так и не явилась за ней.

В задумчивости Галина тёрла старинный комод влажным ватным диском. Только что она протёрла им лицо, и, по привычке, водила мокрой ватой по близлежащей мебели, собирая пыль.

К ночи разыгрался ветер. Он трепал дерево под окном, заставляя горемыку скрежетать заснеженными ветками по стеклу. Ветки то приближались, то отклонялись. Галине всё время казалось, что кто-то делает это нарочно, привлекает её внимание.

Кисленькое шампанское приятно расслабляло и вместе с тем бодрило.

Погасив свет, она подошла к окну, полюбоваться таким редким на их полуострове снежным покровом. Остановившись, оглянулась через плечо – ей показалось, что сейчас за ней кто-то встал след в след. Колыхнулся еловый аромат, словно кто-то его донёс. Но в комнате никого не было. Только горящая гирлянда, разворошённые в печке угольки, да скребущиеся по стеклу ветки – всё как и прежде. Стрекотнула выключенная лампочка – Галя задрала голову, ожидаемо ничего не увидев, снова вернула взгляд к окну и вскрикнула: прямо у её лица отражалось безжизненное, мрачное мужское лицо.

Галя отшатнулась, но лицо никуда не делось. Оно продолжало смотреть пустыми глазами в самое себя.

Трясущимися руками Галя надела болтающиеся на шее очки.

“Ровно на том же месте, где стоял в ту ночь дворецкий!” – ахнула преданная фанатка книжного сыщика.

Лицо оставалось на месте, но начинало блёкнуть.

Вместо положенного страха Галина испытала баламутящий мысли азарт. Нет, ну что это значит? К чему это всё? Даже если предположить, что жившие когда-то люди не уходят бесследно, оставляют свои эманации в местах, где жили или умерли. Добавить сюда Святочные дни – положим, действительно, сейчас всё это активнее, чем обычно. Умерший Христафоров хочет, чтобы кто-то знал правду о его смерти? Предположим. Узнали, что отравил его дворецкий. Но что ещё?

Лицо в окне совсем исчезло.

– Что же вы хотите? Что же ты хочешь? – прошептала она собственным мыслям, и уж никак не ожидала, чтобы отставленная на трюмо свеча вспыхнула сама.

Тихая, должная быть беззвучной вспышка, настойчиво пронеслась по комнате. Колебание воздуха настолько громкое, какое только возможно для чего-то невесомого. Сильно сладко запахло плавленым воском.

– Что ж, ладно, будь по-твоему.

Полная решимости разобраться в том, чего же от неё хотят, Галя взяла с тележки чистую фарфоровую тарелку и налила в неё воды. Пока закручивала бутылку, у неё мелькнула трусливая мыслишка позвать Луизу, но Галина её проигнорировала. Чего бояться? Что бы здесь ни происходило, это что-то не вредит им, только пугает.

Крышка больно впилась в ладонь, перестав прокручиваться.

– Я хочу знать, что ты хочешь от нас!

Сказав это, она вылила расплавленный свечной воск на воду.

Начались чудеса. Воск в воде не собрался в фигуру, а словно повинуясь собственным физическим законом, своевольно распластался тонкой плёнкой по всей поверхности. Миг, и сплошное восковое полотно стало сотнями маленьких шариков, они закружились на месте и через секунду собрались в центре тарелки.

Громко треснуло пламя свечи. С ветки за окном вспорхнула большая птица, скидывая ком снега со своего насеста, а Галина сумасшедшими глазами глядела на показанную ей фигуру из воска – у неё пересохло во рту.

И всё бы ничего. Можно было бы подключить фантазию и трактовать её так и эдак. Но что, чёрт побери, может означать ладонь с шестью пальцами? Не жениха-мутанта же, в самом деле!

И почему это Луизе красавец-доктор, а Гале какой-то уродец? Нет, конечно, ей ничегошеньки не жалко ради подруги, особенно если Максим Борисович тот самый, что сможет пробить Луизину броню, но неужели мама была права, и нужно было сидеть дома и Машку лучше воспитывать, вместо того, чтобы бегать на сплошь неудачные свидания?

Эх, надо было под бой курантов не мужа загадывать, а чтобы стать хорошей мамой. Такой, как Луиза. Чтобы научиться жить только для дочери и атрофировать в себе этот нерв протеста против советов собственной матери. Но что самое главное – перестать хотеть счастья. Смириться и принять, что не будет его. Что это у других – мужья, совместные прогулки, тёплый быт. Для других, не для неё. Что Галя его просто не заслужила, потому как всё всегда делала неправильно.

Вкус очередного глотка показался очень уж солёным.

С миной такой же, как и напиток, Галя задумчиво грела руки у печи, когда в дверь поскреблись.

– А я за посудой, если вы не против, – протиснулась в дверь Хранительница.

И как вовремя!

– Вы знаете, я тут прислушалась к вашему совету, – Галя развернулась к ней, сложив руки на груди.

– О чём вы? – Женщина невозмутимо комплектовала свою тележку.

– О гаданиях в Сочельник. Как считаете, что может означать шестипалая ладонь?

Стреляя своим вопросом, Галя сверлила её костлявую спину и сразу же заметила, как та на мгновение напряглась, а затем, идя на поводу у старой привычки, что уже сродни инстинкту, Хранительница поставила на стол тарелки, которые держала в руках, только лишь затем, чтобы натянуть рукава. Взяв оставленную посуду, она развернулась к Гале.

Более натянутой, неискренней улыбки, Галина никогда ещё не видела. Так могут улыбаться только люди, с социальной адаптацией уровень ноль, или чуть ниже. Люди, которые избавлены от необходимости иметь дело с кем-то им неприятным. Люди, абсолютно не умеющие скрывать собственные чувства.

– Это как вам показалось?

– Расплавленный на воде воск. И трактовать там было нечего. Это не могло быть ничем, кроме руки.

– Вы уверены? Деточка, вы точно ничего не перепутали?

“Как удивительно у её лица нет красок, – вдруг заметила Галя. – Не краснеет, не бледнеет. Даже не розовеет, бегая вверх-вниз по лестнице”.

– Исключено, – сказала, как отрезала. – Так что перестаньте ходить вокруг да около и объясните толком, что за чертовщина здесь творится!

– Какая чертовщина? О чём вы говорите? Я…

– Не понимаете? Я объясню! Я говорю о странных снах с умирающими стариками, – Хранительница вздрогнула, – о потусторонних голосах, о призрачных отражениях. И не говорите мне, что вы не в курсе!

– Но, моя милая, я, и правда не понимаю, как такое может быть. Когда я предлагала вам погадать, только и хотела, чтобы каждая из вас обрела своё счастье. Вот как ваша подруга. Я только и хотела, чтобы вы увидели свою судьбу. И вы тоже обязательно её найдёте! Не забивайте свою голову мистическими глупостями! Чего только не привидится в Крещенский сочельник в доме с такой богатой историей! Да и скажете тоже – воск. Тьфу, а не гадание. Вы вот лучше погадайте на тенях. Там в шифоньере есть старые газеты. Погасите свет, оставьте только свечу, подожгите ком газеты и глядите на тень – я вам гарантирую, это гадание вам точно покажет суженого!

У Галины больше не осталось никаких сомнений: этот субъект – тёртый калач. Таких с наскоку не расколешь и врасплох не застанешь.

Но бесило Галю не это. Галю бесило враньё.

Не ложь во благо, которую иногда, сам того не зная, предпочтёт собеседник. Не изнуряющий, выматывающий душу блеф ради собственного спасения. А тот мелкий, никчёмный, пустой, абсолютно ненужный обман, когда человеку стоило приложить только капельку усилий, но сказать некрасивую для себя правду. Но он предпочитает врать в глаза, искренне считая собеседника идиотом.

Вынуждая оппонента унизительно притворяться, будто он верит – что требует в разы больше душевных сил, чем разом проглотить горькую правду и просто шагнуть дальше. С таким враньём так не получается. Его гнилостный привкус ощущается потом всякий раз при одном только взгляде на вруна издалека – им пропитан ореол фальши вокруг него. Всякий раз. Снова и снова. А правда бы уже забылась, но сделала бы вас ближе, прибавив человечности.

Это раздражает, но подвластно объяснению в детях. Взрослых же людей, предпочитающих приукрашать собственную действительность в глазах других через слова, переучить невозможно. Разоблачение вруна приведёт только к тому, что, забыв о тебе, который узнал настоящего его, он найдёт новую, ту, которая будет существовать с ним вместе в его мифе о себе самом.

Тогда, почти двадцать лет назад, Галина отказалась быть декорацией в чужой пьесе. Стать малолетней матерью-одиночкой – невеликая цена за собственное достоинство. Сейчас она понимает, что сделала всё правильно – иначе, к сегодняшнему дню он не оставил бы от её личности и следа.

– Простите, а как вас зовут? – В отличие от этой лгуньи, Галя умела улыбаться только лицом, не цепляя сердце.

– Меня? Зовут?

– Да, вы так и не представились, я даже не знаю, как к вам обратиться?

– Иван… новна, Александра Ивановна.

Странная заминка, конечно. Но заподозрить переодетого мужчину в женщине, над чьей губой нет ни единого волоска – во сто крат страньше.

9. Тени

– Я вот ещё что хотела спросить, Александра Ивановна. На фотографиях, что вы показывали, я видела двух псов…

– О! Это были любимцы Георгия Николаевича. Верные друзья и защитники. – Теперь она улыбалась искренне, хоть и немного грустно.

А так-то хороши друзья. Там пасть, что у Гали…

– Защитники?

– Лучшая охрана! – посыпала словами Александра Ивановна, не прекращая уборки. – Ну а как вы думали? Время уже становилось неспокойным, хоть до семнадцатого года было ещё и далеко, но у такого человека априори не может не быть недоброжелателей. А Лоза и Роса ни на шаг не отходили от хозяина. Великолепнейшая дрессура!

“Почему же их не было рядом с ним в момент смерти?”

– Надо же! Такие хорошие охранники?

– Одно слово хозяина и клыки Лозы на шее чужака! – резюме прозвучало так горделиво, будто эта женщина сама лично с младенчества дрессировала обоих псов.

– И, кроме Христафорова совсем никого не слушались? – Галя прильнула спиной к горячей печке, стараясь не делать резких движений.

Ей нужно сохранить расслабленный вид – кто знает, что ещё получится выведать.

– Только управляющего и дворецкого. Первый подарил их хозяину ещё щенками, второй заботился о них, когда хозяин не мог взять их с собой в поездку.

– То есть и дворецкий, и управляющий спокойно проходили через собак?

– Ну разумеется! – Поправляя сероватую скатерть, краевед в отставке внезапно оказалась возле того самого окна, на том самом месте, где той ночью стоял тот человек, в ожидании смерти Христафорова.

“Надо же! Они точь-в-точь одного роста!” – нечаянно отметила Галина, испытав лёгкое дежавю. – “Даже комплекцией очень похожи!”

– И, я сейчас правильно поняла, что дворецкий и управляющий – это два разных человека?

По лицу Галиной собеседницы скользнула тень.

– Брат. Они были родными братьями. Георгий Николаевич обоих приютил и обогрел ещё мальчишками.

– Тот самый брат, что на фотографии?

– Да. – Оставив в покое нагруженную тележку, она открыла буфет. – Вот здесь старые газеты, с Бог весть каких пор. Берите любую, не стесняйтесь. Делаете бумажный ком, можно вот здесь, у печи, выключаете свет, ставите свечу, которая даст тень, поджигаете и смотрите. Я уверена, что это гадание обязательно покажет вашу судьбу. С Луизой Айдеровной получилось, и с вами тоже получится!

– Погодите-погодите! – Галя засмеялась такому её живому интересу к своей личной жизни. – С чего вы взяли, что у Луизы там что-то получится с вашим постояльцем?

Александра Ивановна замерла.

Моргнула.

Открыла рот:

– Вы что, совсем меня не слушали? – обиделась краевед на пенсии. – Я же вам рассказывала, что сегодня конец СтрашнОй недели! Нагаданное сегодня обязательно сбудется! Именно так, как должно быть!

Качнув головой, она вцепилась в свою тележку и добавила себе под нос: “наконец-то”.

Словно почуяв интересности, но что больше похоже на правду – услышав разговоры, Луиза вернулась в тот момент, когда сосредоточенная Галина сидела на полу, у печи, обложившись старыми газетами. В комнате сильно пахло мандаринами – живописная кучка из оранжевых корок обнаружилась рядом с погружённой в чтение дамочкой.

– Смотри! Иди сюда, скорей! – удивила, даже напугала Галя подругу тем, что не проявила ни капли любопытства к столь долгому её отсутствию. А может, и обидела.

Луиза сама не поняла собственные эмоции. Но впервые за столько лет ей хотелось поболтать с Галей о мужчине. Поделиться деталями, передать, ещё раз смакуя сказанное им, повторить их в своей голове тем, его голосом. Она вспомнила, как только что он, прощаясь, желал ей спокойной ночи. Как аккуратно взял её руку, вскользь огладил выемку между большим и указательным пальцем, и тут же, не давая ей проглотить вздох от такой ласки, прижал это место к горячим губам.

Луизе казалось, что она и сейчас чувствует там горячее дыхание Максима.

Она потёрла красное пятнышко, оставшееся от лёгкой щетины.

“Кошмар, как же стыдно! И хорошо, что Галя занята!”

– Стой! Читай! – Галя сунула подошедшей Луизе в руки исписанную бумажку. – Нет! Стой! Сядь! – Галя выдернула из рук Луизы протянутую бумажку, дёрнула подругу за руку, усаживая рядом с собой. – Я сама. Слушай! Сядь.

– “Глубокоуважаемый Пётр Ефимович! Посетив вчера городскую управу, я узнал из тамошних разговоров о чести, оказанной мне жителями нашего славного города. Такие новости, признаться, растрогали меня до глубины души. Так, что я не сразу сумел справиться с обуявшими меня чувствами. Вы знаете, я никогда не искал наград, лишь делал то, что считал долгом каждого цивилизованного человека и подданного империи.

Уведомляю Вас о принятом мною решении, если дело сие кончится успехом и государь наш милости божией удостоит меня той награды, то тотчас же следует отдать всё недвижимое моё имущество на благо нашего отечества, в казну города и империи, под ведомство благотворительных дел и устройства детских домов. Оставить же следует только заводик, что в Симферополе – на пропитание сыновьям, да дом на Турецкой, пока Бог не заберёт мою душу. А после и его подарить городу на устройство дома для беспризорных детей.

До свидания, глубокоуважаемый Пётр Ефимович, со всей душой Вам благодарный за Ваши хлопоты и всегда Ваш Н. Христафоров.

8 июня 1902 года”.

– Написано незадолго до его смерти. Галь, так это же… – прошептала Луиза.

– Мотив! Хоть и черновик, – Галя показала Луизе на пропитавшееся пятно чернил, из-за которого сто двадцать лет назад это письмо пришлось переписывать.

– Причём мотив для всех: детей, компаньонов…

– Тут я с тобой не соглашусь, мой милый Уотсон, – Галя разгладила иссохшую бумагу. – Пока тебя не было, я развлекалась чтением старых газет. И, хочу тебе сказать, что сама не ожидала, какое интересное это будет занятие. На вот, скушай, – Луиза не успела возразить, как Галя сунула ей в рот мандариновую дольку, и продолжила: – и я сейчас не об объявлениях, о продаже опиумных капель или предложений о знакомствах. Это вообще отдельный разговор. Но в каждой газете, что лежит в этом шкафу, есть заметка о Христафорове. А в тех, что вышли после его смерти, о его детях. Луиз, братьям незачем было желать смерти отца. Если газеты не врут, то все трое – достойные ему наследники. Когда умер наш магнат, все они уже жили своим домом. У двоих были дети, и даже внуки. Третий – самый младший, тоже сумел купить свой дом, работал с братьями и отцом на Симферопольском заводе “Товарищество Г.Н. Христафорова и компания”. Уже в 1880 году это было самое крупное винопроизводство в Крыму. Я уверена, что это не они. Никто из них. Не такие это были люди. Это сейчас мы не боимся ни Бога, ни чёрта, а такие люди, как Христафоров с сыновьями, думали о душе. И про херес наша хозяйка не врала – в 1904 году их херес получил награду за первый херес, произведённый за пределами Испании. И про другие его дела тоже есть в газетах, слушай вот, я выписала, – Галя захлопала по полу в поисках собственных заметок, развевая по комнате запах бумажной пыли, что поднималась от старых газет: – Нашла! Постройка церкви при казённой мужской гимназии, спонсирование больницы и женской гимназии. Глеб, Гергий и Ксенофонт – трое его сыновей продолжали все дела своего отца. Уже на следующий год за смертью старика, они увеличили доход товарищества на 100 000 рублей. Понятия не имею, сколько это, но видела объявление о продаже доходного дома в центре Симферополя за 30 000, в той же газете. Титул, кстати, не был наследственным. То есть, его сыновьям ни холодно, может, только чуть приятно, когда отца так наградили. То есть мотивом для них может быть только его имущество. Дома в Киеве, Москве, Одессе. Но только мне что-то очень слабо верится, что из-за этого такие люди убили бы собственного отца. Да они даже после его смерти этими домами не пользовались – тупо некогда. Каждый работал, свои дома, свои семьи. Выделяли содержание на старых отцовских слуг, и всё. Не продали ни один из его домов, я не нашла ни полсплетни о делёжке наследства. Христафоровы даже пытались принять власть временного правительства. Они эмигрировали только в 1919 году, а до того изо всех сил старались ужиться с новыми хозяевами. Не срослось: всё закрыли и свалили. А потом 1920 год, отступление Врангеля. Перед эвакуацией белые прострелили бочки с вином, что так и оставались в подвалах. Там есть живописная статья о том, как красные винные реки текли по Симферополю, предтечей к тем, что скоро пролили красные. В смысле, люди.

– То есть не дети.

Констатация этого факта принесла Луизе неожиданное облегчение: несмотря на крещенские чудеса, Луизин мир остаётся прежним. В нём по-прежнему дети любят и прощают своим родителям все грехи перед ними.

– А мотив? Зачем ему убивать старого хозяина, если тот со дня на день сам бы двинул кони? Где гарантия, что при наследниках ему не стало бы хуже?

Двум любознательным дамам было над чем подумать. Галина устремила ясный взор за окно, на заснеженный двор. Луиза просто прикрыла глаза. Некоторое время слышно было только её глубокие вдохи да треск огонька в камине.

– Месть? Если предположить, что он на что-то был обижен. Если он хотел отплатить Христафорову, не дав ему закончить свои дни самому? Да и знаешь… газеты – это, конечно, хорошо. И рассказы потомков тоже, но откуда мы знаем, как всё было на самом деле? Сейчас не проблема создать определённый публичный образ. А тогда?

– Без соцсетей – ещё проще. Но есть и ещё кое-кто… – Галя рассказала то немногое, что узнала об управляющем. Поделилась и опытом гадания на воске.

– Всё равно я не вижу никаких выгод и для управляющего, – Луиза нехотя встала от тёплой печки, размяла затёкшие ноги. – Ну что ему оттого, что его босс умрёт? Только перемены. А они не всегда к лучшему. Да и шесть пальцев… бред какой-то.

– Да уж. Мы с тобой в жизни не разберёмся, что именно тогда случилось. Столько лет прошло… Насчёт мести: бывают же очень обидчивые люди, что обижаются по поводу и без – перманентно обиженные. Других обидеть на так просто, но неужели ты никогда не обижалась, не показывая этого? Твой личный триггер – твоё эго. Сама услышала, сама обиделась, а человек, сказавший это, и не в курсе. Когда и сама ты в глубине души понимаешь – никто меня здесь не цеплял нарочно. Это только твоё.

– Но это мы с тобой проработанные. Да и по твоей логике можно заподозрить любого.

– Ну нет. Заподозрить любого – это полемика. Криминалистика же – наука. И здесь всё строится на доказательствах. Ты права, заподозрить можно любого. Но войти в спальню к старику через собак могло сильно ограниченное число людей. Потом убийца не пропускает доктора, оказывает на него давление выдать заключение о естественной смерти.

– Сыновей мы убираем из списка подозреваемых. Остаются двое: дворецкий и управляющий. Который из них? – В кои-то веки Луиза не спешила делать выводы.

Подспудно она понимала: одно дело шутливо-шаблонно обзывать убийцей дворецкого, совсем другое – заподозрить уже вполне реального, пусть и давно умершего человека. Так шутить ей сейчас не хочется.

Она сделала кисленький глоток из своего стакана, оставляя главному детективу в их компании судить и карать.

– Знаешь, Шерлок Холмс в своих расследованиях больше всего значения придавал именно деталям. Во всех делах цепочка незначительных деталей всегда открывала ему картину преступления. Гиря – в долине ужасов, жаркое с перцем – в Серебряной молнии, невеста, выронившая букет – забыла, как называется тот рассказ. Неважно! Чем более идиотская деталь – тем большего внимания она заслуживает. И тем интереснее эти дела. И чем меньше деталей в обстоятельствах дела – тем сложнее найти зацепку. Деталь! Да у нас их куча. Давай хотя бы вспомним тот сон: мало того, что мы видели убийцу, хоть и со спины…

– Который, как ты сказала, очень похож на нашу радушную Хранительницу.

– Только комплекцией, – Галина неловко поднялась, хрустнув коленом.

– Хорошо. Допустим, именно тот человек и не пускал врача – что вполне логично, если врач мог найти следы насильственной смерти. Бумага!

– Точно! На тумбочке у кровати. – Потрясая черновиком письма, Галя вскочила на то место, где в их сне стояла тумбочка. Признаться, она ожидала какого-то озарения, но услышала только отдалённый перезвон колокольчика где-то внизу дома. – Именно! Возможно, именно эта! Знаешь что! Выключай-ка свет, и давай подожжём клочок бумажки. Я намерена узнать, что здесь произошло той ночью!

Приготовления не заняли много времени. Луиза погасила свет, щёлкнув старый выключатель, и вернулась к печке. Галина замерла над столом со свечой в руке – темнота усилила звуки, и каждый шаг Луизы глухим звуком расходился по комнате.

Ей пришлось моргнуть, чтобы сбросить с себя наваждение. Галя вспомнила про шестипалую ладонь. Потянулась к крестику, но внезапно зевнула. Без желания и осознания, как-то противоестественно.

Она отняла руку от шеи.

Баловство – баловством, но знакам Галина привыкла доверять.

От язычка пламени в печи Галя подожгла свечу, прислушиваясь к собственным ощущениям – азарт, нервозность, но никакая не сонливость. Всё она сделала правильно!

Фитиль стрекотал, словно хотел что-то шепнуть на своём языке. От него и печки света было достаточно. Достаточно, чтобы видеть в радиусе трёх метров, но не в дальние концы комнаты. Там, вдали от беззащитно голых окон, властвовали тени – верные стражники границ.

И хоть полночь ещё и не наступила, Луиза вспомнила читанное где-то: тень – переход из тьмы в свет, святки – из года в год, полночь и полдень – изо дня в ночь и наоборот. Как переходы между мирами, временем и местом, где грань особенно тонка.

Она напрасно вглядывалась – чем больше смотрела, тем больше сходило с ума её воображение. Ей казалось, что вот-вот и угольная тьма там заклубится и хлынет из своего укрытия.

– Подожди, – Галя с шорохом вынула из пальцев подруги старую газету. Из сумки она достала ту, что взяла на вокзале в Ялте. Просто чтобы поддержать промоутера, что их раздавал. – Этим газетам больше века, давай их оставим.

Свечу поставили напротив полотна печи, а между свечкой и печкой – скомканный газетный лист на тарелке.

Что-то шелохнулось в тёмном углу, возмущая воздух. Пламя свечи колыхнулось, а вместе с ним и безобразная тень от скомканной газеты.

Луиза поёжилась, зарывшись в мягкий воротник свитера. Галя на секунду сжала крестик – нечаянно до боли, острой гранью. Слаженный женский выдох и Галина поднесла свечу к бумаге поджигая.

– Смотрим внимательно! – напомнила она Луизе.

И они смотрели. Со стороны дамочки казались спятившими – Галин взгляд неподвижно вперился в клокочущую, словно раздираемую изнутри тень. Луиза бегала глазами, стараясь сконцентрироваться на деталях этой же тени.

Вдруг в комнате стало нестерпимо, просто невыносимо холодно. Пламя свечи мгновенно погасло вместе с недогоревшей газетой. Галя не столько увидела, сколько почувствовала горячее облачко пара, что вырвалось с её тихим “ой!”. Луиза, вместо того, чтобы включить свет, попыталась вновь зажечь погасшую свечу. Та стала ледяной.

Луиза отшатнулась от печи, на миг запутавшись в ощущениях пространства – её повело. Она дёрнулась, когда ледяная Галина рука схватила её за предплечье – даже сквозь шерсть свитера Луиза почувствовала, как замёрзла подруга.

А в следующую секунду Галя включила свет. Стоя у стены, в противоположном конце комнаты.

Только через несколько рваных вдохов ощущение чужих пальцев исчезло с руки Луизы.

10. Шестипалая ладонь

– Вот это да! – выдохнула Галина, бросаясь к обгоревшему клочку бумажки. – И как это понимать? – нахмурилась она, глядя на аккуратно обгоревший листок.

Галя распрямила его и недоуменно посмотрела на кусок статьи с фотографией, где рассказывалось о конференции для отельеров, что пройдёт завтра в Симферополе, и об одном из участников – чайном бизнесмене, поставщике самых крупных крымских отелей. В том числе и того, где работают они с подругой.

Луиза, наконец, смогла справиться со страхом:

– Ты помнишь? Мы же видели его как-то у нас в отеле! – сказала Луиза.

От пережитого ужаса она с трудом сдерживала подкативший к горлу ком.

“Только бы не заметила. Только бы не рассказывать, пыжась объяснить то, чего я и сама не понимаю”.

– Такого забудешь!

Не то, чтобы Галя помнила его нарочно, отнюдь. Просто есть в этом мире мужчины, которых только так и можно увидеть – издалека, в обществе себе подобных. В окружении, через которое не пробиться. Они ходят другими дорогами, летают в других самолётах, да и общаются с другими женщинами.

“Как минимум сильно детородного возраста”. – Галя прикрыла глаза, глубоко вздохнув, и повторила себе в который раз:

“Ничего личного, просто физиология. Женщины хотят тех, кто в силах обеспечить им пещеру и мамонта. Мужчины – тех, кто может без препятствий воспроизводить их потомство. Так заложено природой”.

Луиза же изучала мужчину с цветной фотографии с диаметрально противоположным мнением. Не просто симпатичный и харизматичный, как Максим Борисович – весь внешний вид его говорит, что он знает, что хорош. И ему плевать. На женщин, мнение окружающих, часы на собственной руке, что стоят целое состояние.

На фото он подносил к губам чашку. Наверняка со своим же чаем.

Да у него на лбу жирным, никому, кроме неё, невидимым шрифтом выведено: СНОБ и ЭГОИСТ. Ни доброй улыбки, как у Максима, ни очеловечивающей морщинки или щетинки. Только едва скрытое презрение к тварному миру в серьёзных умных глазах.

Дверь открылась без предупреждений. Просто Луиза решила, что всё – она окончательно сошла с ума. Потому что на пороге стоял тот самый чайный олигарх с фотографии. Стоял прямо около ошалевшей Гали, рядом.

Хотя есть ещё один вариант – Луиза перенесла его сюда силой своей отрицательной о нём мысли.

Не вариант. Первый, куда правдоподобнее, хоть и досаднее.

Она быстро, не церемонясь, ущипнула себя за руку.

– Прошу прощения. Кажется, я ошибся номером, – он чуть кивнул головой, как бы делая лёгкий поклон.

Мало того что никуда не исчез, так ещё и издевается!

– Извините! – Луиза сорвалась на визг.

“Сгорел сарай, гори и хата! Если я всё равно спятила с ума, могу я хотя бы ни в чём себе не отказывать и узнать, что именно меня довело до психушки?”

– Как вы здесь оказались?

Собравшегося было на выход мужика чуть перекосило. Знавшие его люди спазм этот называли улыбкой.

– Здесь, это на этом месте? В этом городе? Стране? Вы бы, милая леди, формулировали чётче, раз уж взялись.

Весь его вид демонстрировал, что на праздную болтовню он не настроен.

По комнате пролетел всхлип. Потом второй. И третий.

Готовая ко всему Луиза ни капельки не удивилась, увидев, как взъерошенная Галя подняла на голову очки, чтобы те не мешали ей рыдать, рукавами вытирая слёзы.

– А это ещё что…

Его перебило подвывание. Всхлипы участились.

Мужчина попытался повторить свой вопрос. Превосходства над окружающими в его глазах поубавилось, ту его часть вытеснило лёгкое недоумение. Не настолько, чтобы присоединиться к самозабвенно рыдающей женщине, но ровно столько, чтобы попытаться её утешить.

“Физиология”, – подумала Галя и вообще перестала что-то видеть из-за слёз, льющих Ниагарой. – “Ну почему со мной всегда так? Ну почему только такие инстинкты я и могу пробудить в мужчине?”

Сбитый с толку новичок пытался что-то говорить даме в такой сильной беде. Он едва попадал в интервалы между всхлипами. Объяснялся, даже извинялся…

– Галина, – помогла ему Луиза, когда он запнулся, выкнув в сотый раз.

– Галина, – нависая над Галей, он поблагодарил Луизу кивком.

Та только было собралась идти паковать вещи – не приведи небо, ещё увезут вот так, даже без ночного ухода.

Возникший на пороге Максим Борисович бочком обогнул представшую ему инсталляцию. Не задерживаясь ни на миг, он оказался подле не прекращающей улыбаться Луизы.

– Что у вас здесь? Я услышал плач, наскоро выбежал, думал, что-то случилось… Что стряслось? – Он аккуратно взял Луизину руку, полностью покрывая её своей ладонью. Мягко сжал её дрожащий кулачок, пытаясь согреть.

Улыбка Луизы не испугала детского доктора. По его личному мнению она была чуть загадочной, но не менее прекрасной, чем до этого.

– Или я сошла с ума…

– Другие варианты будут?

– Или чудеса случаются.

Максим расхохотался, борясь с желанием стать ближе к этой нереальной женщине. А в идеале и обнять. Но и то и другое – слишком уж форсированно.

– Чудеса случаются. Это я тебе как медик говорю.

– Да дайте же кто-нибудь воды! – наконец услышали они сказанное новым гостем, очевидно, не впервые за последнюю минуту.

– Почему ты не успокаиваешь Галю? – задумчиво спросил Максим, когда Луиза подала подруге воды.

– Сейчас я там лишняя, – доктор решил, что на этом ответ окончен, как она продолжила: – Моё время придёт потом. После такого вот самодовольного хлыща.

– Расскажешь, что случилось?

Луиза ненадолго задумалась, разглядывая веточки ели на комоде. Доктор, стоит признаться, восхитителен. Жаль было бы его упустить.

У неё есть два варианта: вылезти из кожи вон, чтобы продолжить знакомство, или просто быть собой. Первый чреват тем, что в идеальность придётся играть перманентно, а у Луизы банально не всегда хватит на это сил. Второй – тем, что у Максима найдётся знакомый психиатр…

К тому времени, как Галина истерика закончилась и она знала, что героя не её романа зовут Игорь, Максим знал всё приключившееся за этот вечер с дамой его сердца.

Бизнесмен Игорь откланялся в собственный номер, зная: он не чета забронированному в отеле напротив, но что делать, если огромный отель оказался закрыт?

Тройственная компания собралась за столом.

– Пока мне непонятно только про шестипалую ладонь, хоть и есть кой-какие предположения…

За стеной послышалась возня ключа в замке, хлопнула дверь на этаже.

– А сожжённая газета, которая перестала гореть сама? – Взбудораженная Галя с красным носом смотрела на доктора заплаканными глазами, сквозь очки. – Это как туда относится? Что это такое, если не мой суженый? – Она снова громко шмыгнула носом. – Суженый, которого я всю жизнь, вообще-то, ждала, а когда дождалась, то встретила умытая и в пижаме? Как Игорь вообще может представить, что я могу выглядеть по-другому?

Спеша предотвратить возобновление истерики, Максим навис над столом, за которым они трое уселись, вцепился в Галю взглядом.

В коридоре снова хлопнула дверь. Через минуту ещё.

Все трое переглянулись: звуки стали похожи на те, что могла бы создать толпа, одновременно оказавшаяся в маленьком особнячке.

Через минуту всё стихло.

Доктор откашлялся в кулак.

– А зачем ему это представлять? – спросил он преувеличенно бодро.

Гала икнула, но решила промолчать. Вместо собственной версии она разлила остатки тёплого шампанского, оставив немного в бутылке, которую протянула единственному в их компании мужчине:

– Стакана только два, – пояснила она выбор посуды.

– Неужели ты считаешь, что он не видел красивых женщин? – продолжил Максим после глотка. – Выйди на улицу: у нас что ни девушка на остановке, то и нарядная, и накрашенная. Я сейчас серьёзно. Залюбоваться ж можно на каждую. Но что теперь, с каждой знакомится по дороге? Так и к вечеру на работу не доедешь. Уж извини меня, Галь, но нормального мужика, обитающего в наших городах, внешностью не удивишь. Да и сейчас больше внимания привлечёт откровенно некрасивая женщина, чем наоборот. Красивых много, своих мало – уж извините за вольную интерпретацию классика. Нам что, по двадцать лет – бросаться на каждую красавицу? В моём возрасте, – Максим бросил косой взгляд на Луизу, – на красоту уже не западаешь, её только отмечаешь. Уже лучше слышишь сердце, что цепляется за другое.

Луиза прекрасно понимала, что отчасти эта отповедь адресована ей.

Максим не скрывал своей симпатии, и это могло звучать ещё одним её проявлением. Могло бы, если бы не странное отвлекающее ощущение.

– За что же? – спросила Галина, не разделяющая чувств подруги, полностью погружённая в разговор и кисленькое содержимое своего стаканчика.

– Да за что угодно! – увлечённо подхватил доктор, а Луизе послышался лёгкий скрип паркета где-то в комнате, но не рядом. – Мягкую, только ей свойственную улыбку. Тёплую грусть в глазах. Запах даже. А больше даже не всё это, а мои собственные чувства, которые оно вызывает. Или они есть, или хоть пришей к себе улыбку – просто не моё.

Гале требовалось время, чтобы обдумать бренность бытия.

А Луиза недоумённо свела брови, увидев, как едва примялось одеяло на Галиной кровати. Словно кто-то лёгкий на неё присел.

– Меня больше интересует, что ты, после моего рассказа всё ещё здесь, – сказала она, пытаясь отвлечься от галлюцинаций. – Или ты незаметно под столом уже написал, вызвал знакомого психиатра?

Максим расхохотался. Вообще, он так часто смеялся. Луиза так и видела приём этого доктора: куча детишек вокруг него, большого и сильного, в белом халате. И такого доброго, что он смеётся над всем, что они ему лопочут.

– Даже если бы я тебе не поверил, всё равно бы вас не сдал, – сказал он отсмеявшись. – Но беда в том, что у меня, как у человека, который в детстве видел домового, нет ни одного повода вам не верить. А мама моя, кстати, до сих пор видит вещие сны, – на этих его словах, мимо Луизы пронесло холодом. Мгновенно, почти незаметно. Остался только хвойный запах, что донёсся от веток в кувшине. – А потом, за кофе, она звонит родственникам и рассказывает, где им быть осторожнее в ближайшее время. Так я не стал ветеринаром. Она меня предупредила, что я не поступлю. Я не поверил. Ещё бы, с моим-то аттестатом! А потом прямо возле крыльца универа на меня наехал велосипедист. Как результат: сломанная рука, неявка на вступительный экзамен и переосмысление того, кого именно я хочу лечить. Больше я не даю ей поводов для шуток над моим неверием. Я точно видел то, что видел, а это точно был домовой, обитавший в родительском доме. Почему я не могу допустить, что есть несколько дней в году, когда давно умершие люди могут вернуться в наш мир?

Сразу после этих слов под побелённым потолком громко стрекотнула лампочка. А над потолком, где-то на чердаке, скрипнула половица.

– Тогда что ты думаешь по этому поводу? – спросила Галя, вытянувшись над столом.

Удивительно. Но Максим с Галиной так увлеклись разговором, что не замечали ничего происходящего в комнате. Того едва уловимого, что заставляло Луизу сжимать похолодевшими руками коленки под столом.

– Давай мы просто сложим всё, что с вами случилось, и попробуем слепить из этого общую картину? Смотри, официальная версия, известная сегодня всем, что Христафоров умер своей смертью. Вы засыпаете в его доме и видите во сне, как он умирает, предположительно принудительно. В пользу этого говорит сам сон – иначе зачем вам вообще это навевать? Предположим, что этой ночью здесь оказался кто-то из давно умерших, скорее всего, сам тот человек, и он хочет справедливости?

Сидящая лицом к входу Луиза затылком почувствовала едва уловимое колебание воздуха у себя за спиной, у окна, которого не видела.

– Мести? Или просто, чтобы люди узнали правду? – продолжал врач, сцепив на столе руки в замок и поигрывая большими пальцами. – Дальше вы слышите, как к умершему не пускают доктора – очевидно, чтобы скрыть следы насилия. Хоть это и не мой профиль, но даже я смогу увидеть последствия асфиксии…

– Он его не душил, он просто стоял, – выдохнула Луиза.

– Он мог ждать. Я бы поставил на яд. Этот человек отравил его и ждал, пока яд подействует. У меня не получается быть беспристрастным, я постоянно возвращаюсь к мыслям о яде, помня о наперстянке, которая была здесь тогда повсюду. Несколько иссушенных, истолчённых в порошок листьев, добавленных в питьё…

– На тумбочке у умирающего стояла чашка, – заметила Луиза, глядя на испещрённый, весь в царапинах паркет, в том месте, где когда-то стояла прикроватная тумбочка Христафорова.

– Вот видите. Убийца хотел убедиться наверняка, что дело сделано. Он просто выжидал: хрипы, лёгкие судороги – всё это может быть следствием отравления дигиталисом. Ещё ваше последнее гадание.

– Игорь? – встала в стойку Галя, чуть подпрыгнув на стуле.

– Игоря здесь увидела ты. А я увидел пьющего из чашки человека.

Дамы огорошено переглянулись. Увидев знакомое лицо в газете, им и в голову не приходило посмотреть на результат своего гадания другими глазами. Все молчали, обдумывая услышанное. Под лёгкий хруст огня в изразцовой печи, вся картина преступления слой за слоем складывалась в ладное полотно.

11. Убийца – дворецкий

Пламя шептало, едва пританцовывая. Оно отбрасывало быстрые блики на покарябанный пол. Уж этот паркет точно всё видел, помнил. Очень может быть, одна из миллионов царапин на нём была оставлена и тем, кто убил здешнего хозяина.

Луиза поняла, что прошло несколько минут, как она не замечала ничего странного в комнате. Залюбовавшись, она водила пальцем по поверхности стола. Время и его не пощадило, но было что-то в этом старом дереве… фундаментальное. Архаичное, в самом лучшем смысле. Сменилось три страны, в границах которого стоит и этот стол, и дом, а ему хоть бы хны. Нагретое теплом дома, дерево только убеждало – простоит и ещё дольше.

– То есть ему подмешали яд в чай, дождались, пока он умрёт. Не пустили к нему врача, скорее всего, надавили на него, чтобы тот записал смерть от естественных причин, – проговорила Галина вставая.

– Он мог увидеть признаки отравления, а при вскрытии без труда обнаружил бы наперстянку. Это, кстати, можно сделать и сейчас…

Копошащаяся в своих вещах Галя, прервала его:

– Не можно. До тела Христафорова не добраться. И дело не только в том, что у нас руки коротки. Его похоронили в часовне, что он сам построил на территории первой гимназии. Она стоит и сейчас, в центре Симферополя. Только саму часовню снесли во время революции, я не стала дальше читать, что эти люди сделали с телом…

Максим накрыл Луизину руку своей в тот момент, когда Галя села за стол, высыпав на него несколько мандаринов. Те легли горкой, отбрасывая причудливую тень.

– Это и не нужно. Милые дамы, я надеюсь, вы не собирались пойти так далеко и искать его тело?

Милые дамы переглянулись. Галя неопределённо пожала плечами. Сунула всем по праздничному фрукту, разрушив рисунок тени. Та стала кляксой на столе.

– Но шесть пальцев на руке?

– У меня только одно объяснение. Как человек, неплохо знакомый с биологией, я знаю, что существует как минимум одна генетическая аномалия, – стал он рассказывать, аккуратно счищая кожуру мелкими ароматными кусочками. Яркий, праздничный запах брызнул во все стороны. – Она всегда передаётся детям. Люди в таких семьях рождаются с шестым пальцем. Бывает, что на обеих или только на одной руке, ногах. Это может выглядеть как небольшой нарост, образование, или же как полноценный шестой палец, но такое бывает редко.

– У убийцы было шесть пальцев? – спросила Луиза, машинально принимая очищенную Максимом мандаринку.

– Если кто-то через гадания пытается вам показать, что именно здесь тогда произошло – предполагаю, это он и хотел сказать. Другого объяснения у меня нет.

Луиза раскусила во рту дольку, выпуская сок.

– Надо же! – вскрикнула Галя, резко перестав накручивать на палец прядь собственных волос. – Уотсон! Я всё поняла! Наша портье – внучка дворецкого Христафорова. Учитывая, что, кроме детей, дворецкого и управляющего никто не смог бы убрать от старика собак, это был кто-то из них. Детей мы вычеркнули из списка подозреваемых. Генетическая аномалия, что передаётся детям… Александра Ивановна постоянно тянет рукава! Кто-то видел её запястья? То-то же! Она вечно натягивает рукава! Что она там прячет, если не шестой палец? Вот я сейчас пойду и погляжу на её руки!

– Вот так мандаринки! Вот так стимуляторы мозговой активности, – протянула Луиза.

– Она ж не ела, – улыбнулся Максим. – Или у вас коллективный разум?

– Зато нюхала! – отфыркнулась Луиза, тряхнув волосами.

Доктор задержал дыхание от такого её движения.

Вдруг Луиза вскрикнула, услышав отчётливый вздох за спиной.

– Вы слышали? Вы это слышали? – Она вскочила, повернулась к окну.

Не было больше ни выдержки, ни сил делать вид, что ничего не происходит.

Кусочек стекла, тот самый, на котором всё ещё оставались царапины, сделанные убийцей, запотел.

– Откуда это? – спросила Луиза в плечо, обтянутое шерстяным свитером. Плечо оказавшегося рядом Максима.

Тот просто прижал её, аккуратно, но крепко. Не думая, действуя на инстинктах.

– Тише, тише. Конденсат. Просто конденсат. Ну ты чего? – Он, как маленькую, гладил её по блестящим волосам, под ошалевшим Галиным взглядом. – Девушки, не слишком ли вы увлеклись? Мало того что сами издёргались, так ещё и вот так насесть на человека? Даже если это и её дед, что с того? Разве она должна страдать из-за него от чужого любопытства?

Они стояли в центре комнаты. Каждый решал сам – пойти или остаться.

– Но Галя права. Если мы в это ввязались, нужно довести дело до конца, – тихо подытожила Луиза, глядя на стекло.

Теперь на нём не осталось ни следа от чужого присутствия.

Мужчина, стоящий за спиной Луизы, запах его одеколона и тепло тела, странным образом придавали ей уверенности в том, что ничего не может случиться ни с ней, ни с Галей.

Не сейчас, пока он рядом.

Осталось узнать, что именно здесь происходит, и какую роль в этом представлении отвели для них. Это уже, в конце концов, дело принципа. Странно всё бросить, так и не узнав правды до конца.

Проходя по коридору к лестнице, глядя на старинные, закрытые двери, Галя только на миг задумалась: за которой из них Игорь? Но она тут же уставилась себе под ноги и попыталась выбросить из головы глупые мысли, дав себе слово больше не мечтать о несбыточном.

– Странно, – тихо пробормотала Галя остановившись. – Смотрите, – она указала на запылённую ковровую дорожку: – вот следы моих кроссовок, – Галя провела пальцем по короткому ворсу, где отчётливо отпечатались подошвы. – Вот Луизины сапоги на каблуке. Вот её балетки, в которые она переобулась. Следы туфель нашего Максима… Ты переобувался?

Нахмуренный доктор покачал головой, отказываясь брать на себя ответственность за чужие следы.

– Вот ещё – явно мужские отпечатки. Только такие. Сапоги, кроссовки, чешки, два вида большой мужской обуви. Где следы нашей портье, Уотсон?

– Что она, по воздуху летает? – громко и нервно выдала Луиза, делая шаг назад, поближе к Максиму.

Галина шикнула на неё, прижав палец к губам. Луиза продолжила шёпотом:

– Галь, не придумывай. Вон там вообще следов не разобрать.

И действительно – Луиза указала на вытоптанную дорожку посередине, по которой явно прошлись не единожды и не в единственном числе.

– Сдаётся мне, ты ищешь загадки там, где их нет, – подытожила Луиза, увлекая подругу вперёд.

Александра Ивановна обнаружилась, где и ожидали – за своей конторкой. Она оторвала взгляд от книги, как только гости показались у верхней ступеньки.

– Ох уж этот господин Гоголь! – восхищённо протянула портье, под топот ног по старой деревянной лестнице, предлагая тему. – Сколько мистики, сколько мистической самобытности, свойственной нашей деревне. Почему каждый писатель не написал ничего подобного про свою глубинку? Только представьте, какой можно было бы собрать сборник! Не в одной же только Диканьке бывали святочные вечера, право слово!

Спустившись под конец тирады, Галина протянула ладонь любительнице мистики:

– Угощайтесь.

Жест предполагал, что Хранительница заберёт фрукт с ладони. Это она и сделала. Из-под манжет торчали только фаланги пальцев – бдит.

– Благодарю вас. А вы читали Гоголя?

Она положила на стол глянцевый мандарин – ловить блики гирлянды, что сияла на стене за спиной портье.

– Да, и забыть его мистические истории невозможно. Как и сравнить с другими. Но я всё же больше по детективам.

– А вы, наверное, любите любовные романы? – предположила эта проницательная женщина, глядя на мнущуюся Луизу.

Той вовсе не хотелось вынимать свою руку из тёплой докторской ладони. Она и не стала.

– Было время. Но я не очень люблю читать, по правде говоря.

– Кстати, о романах! Почему у Георгия Николаевича не было жены? – Обманчиво-лениво Галя прилипла к конторке, теребя шнур телефонного аппарата.

“Шнур? На муляже?” – Нелепость дезориентировала её только на миг. Галина снова вспомнила о своей цели.

– Почему же не было? Было, и целых две. Первая скончалась от чахотки, они вместе успели вырастить двоих сыновей. Потом Георгий Николаевич женился повторно. Марья Ильинична не справилась с родовой горячкой. Слаба оказалась, в отличие от Ксенофонта – сына она родила богатырского сложения!

– А я думаю, будь у него жена, никто бы его не отравил, – шепнула себе под нос Галя.

– Ага, кто б её опередил? – хохотнула Луиза.

– Так вот какого вы мнения о семейной жизни? – раздалось внезапное.

Стоящая спиной к лестнице Галина поняла, что уже за несколько мгновений, до того как услышать, она итак знала: к ним присоединился Игорь. Шагов она не слышала, отнюдь. Она почувствовала запах его одеколона и просто растворилась в нём.

– Я? А я здесь при чём? Это стереотипы, навеянные влиянием мировой литературы. Возьмите любой детектив – при каждом преступлении в первую очередь под подозрение попадает ближний круг убитого, – в унисон с ответом, телефонный провод быстро-быстро закрутился у её пальца.

– Вот как? Любите читать о преступлениях?

Скорее о тех, кто их расследует, но кто ж признается.

– А вы?

– Что я? – Игорь скрестил руки на груди.

– Какие книги предпочитаете вы?

– Боюсь, что мне нечем поддержать этот разговор. На беллетристику у меня нет времени. А когда оно появляется, предпочитаю потратить его на что-то стимулирующее работу мозга.

А-а-а. Всё ясно. Доморощенные блохеры-психологи и гуру бизнеса, именующие свои опусы нон-фикшеном.

От занятного зрелища Луизу отвлёк Максим, протянувший ей очередную, только что почищенную мандаринку.

Больше к месту был бы попкорн, но пришлось брать, что дают.

– Я понять не могу, если он ей так нравится, что она рыдала потому что испортила ему первое впечатление о себе, чего она сейчас с ним так ершится? – щекотно шепнул доктор на ушко Луизе.

– Мне этого тоже не понять. Больше скажу: уверена, Галя и сама не сможет объяснить, спроси мы её, – так же шёпотом ответила Луиза, вынуждая Максима склониться ухом к своему рту.

Мандариновый запах, пропитавший доктора, заставил её сглотнуть и прекратить камерные перешёптывания.

Действо тем временем продолжалось:

– На худой конец классику, – подначил бизнесмен Галину.

Именно подначил. Пусть к его словам и трудно придраться – рядовая словесная драка о вкусовщине, но даже во взгляде Игоря на Галю Луиза читала провокацию. Он призывал раскрыться, высказаться, не сдерживаться.

И Галина поддавалась. Ох, как она поддавалась! С упавшим забралом она рьяно отстаивала собственное мнение. Обмотанный чёрной резиной шнура Галин палец быстро стал разматываться:

– Да уж точно. Лучше читать три страницы описания поля в “Тарасе Бульбе”, чем подсчитывать в голове улики и строить предположения. Какое уж тут шевеление, так, лёгкие конвульсии. То ли дело глубокие терзания русской души! – Она едва ли не упёрла руки в бока.

– А что это вы так завелись, будто я оскорбил вас лично. Пишете детективы?

– Вот ещё! Если я стану их писать, тогда вообще никого не останется, кто будет их читать. Просто знаете, это ваше предубеждение…

– Как и ваше нежелание видеть правду…

Поклонница книжного сыщика открыла было рот, хватанула воздуха, чуть не задохнулась и выпалила на следующем вдохе, безвольно отпуская натерпевшийся провод:

– Да что вы себе позволяете? – Галя чуть ли не задыхалась. Очевидно, гнев застил ей не только разум, но и диафрагму.

– Спорить с вами? Вы об этом?

Игорь мягко шагнул к Гале, но, кроме Луизы, никто этого и не заметил. Она поймала его отражение в потёртом стеклянном шаре на ёлке.

– Я об этом вашем превосходстве!

– Ну знаете, как человек, совсем недавно бывший свидетелем вашей истерики, я посчитал, что имею право хотя бы на собственное мнение.

Ещё один едва заметный шаг.

– Ещё и куском добра попрекаете! Да если бы не вы, не было бы никакой истерики!

“А если бы не вы, то и никакого мнения”, – Игорь умел промолчать.

– Вот как? Это становится интересно, – сказал он проникновенно, будучи уже совсем близко, и опёрся на конторку, оказавшись напротив своей визави.

Человек, не располагавший временем на беллетристику, протянул руку и завёл за дужку Галиных очков выбившуюся соломенную прядку:

– Продолжайте, пожалуйста, мы непременно должны к чему-то прийти в этом разговоре.

– Издеваетесь? – выдохлась Галина, следя за его пальцами. Как они небрежным жестом расстегнули верхнюю пуговку собственной рубашки.

– Уже нет…

Луиза и Максим уже оставили все попытки разглядеть руки портье. Галя и вовсе забыла об этом – её больше занимал неудачливый, но дюже гибкий провод телефона, снова подвернувшийся ей под руку. С не меньшим энтузиазмом она бы сейчас сжала вместо него что-то не менее пластичное… а что? Шею? Голову? Плечи? Руки? Грудь Игоря?

Что там у него под рубашкой, чёрт её, полосатую, дери!

Галина на секунду закрыла глаза, чтобы сосредоточиться, но вместо этого, продолжала сжимать всё перечисленное, притом одновременно. Отрезвила её только мысль: а какое на ней, собственно, сегодня бельё?

Луиза без особой надежды бросила последний пристальный взгляд на умилённо-растроганную Хранительницу. С каким-то жадным блеском в глазах она наблюдала за альковной вознёй Гали и Игоря, руками подпирая подбородок. На фоне сверкающей за её спиной гирлянды женщина казалась застывшей, неподвижной.

В том числе застыли и её руки. Руки, на которых сбоку, под костяшками мизинцев, выделялись два бугра-нароста. И идиоту стало бы понятно, что эти наросты представляют собой маленькие, не сформировавшиеся пальцы.

12. Зеркальный коридор

Парочка читак продолжала перепалку. Сейчас Луиза их не слушала. Игорь поцокал языком на очередную Галину реплику – Луиза отметила это краем уха. Она только хотела толкнуть Максима, но поняла, что опоздала – он уже смотрел на Александру Ивановну. Смотрел и видел.

Они ушли в комнату, оставив взрослых детишек дальше выяснять, загаживают ли они себе голову или право имеют.

– Неужели всё? Неужели мы выяснили всё, что от нас хотели, и тогда, много лет назад, именно дворецкий отравил своего хозяина? – Луиза щёлкнула выключателем.

– Выходит, что так. Можно смело ложиться спать, – с приклеенной улыбкой подытожил доктор. – Да, думаю, да. – Его суетливые пальцы пробежались по собственной тёмной с лёгкой проседью шевелюре. – Луиз, утром у тебя конференция, вдруг я тебя не застану. Я тут собирался в Ялту. Хотел погулять по старым улочкам в центре, сходить в дом Чехова. Да и на набережной там я не был лет сто, думал ещё съездить в горы, на водопад. Если честно, мне бы не помешала компания. Вдруг вы с Эльзой будете свободны, захотите погулять? Позвоню тебе?

Луиза улыбнулась, даже не пытаясь скрыть радости. Она вбила свой номер в телефон Максима, пустив гудок и себе.

– Ты позволишь? – спросил он тихо.

Луиза кивнула, не понимая до конца, что именно она ему позволяет.

Доктор склонился к женской щеке, тронул её губами, чуть задев щетиной. Немножко задержался – Луиза прикрыла глаза, чувствуя покалывающую дрожь в руках. Ей показалось, что в этот миг весь мир остановился.

“Безумие”, – только и успела подумать она, желая перевести этот поцелуй в совсем другой, когда Максим нехотя отстранился.

– Спокойной ночи. – По виду, прощаться ему хотелось ещё меньше, чем Луизе.

Не успел он выйти, Луиза ещё чувствовала уютное тепло его ладони, как в мессенджере сверкнуло новое сообщение: “Спокойной ночи”.

Она включила вилку гирлянды в розетку и присела на широкий подоконник с телефоном в руках. Сейчас ей было тепло, спокойно, и вместе с тем радостно. Вид из окна во двор мог бы показаться скучным, задерживайся снег в этих краях подольше, но сейчас он завораживал. Тонкий месяц проглядывался за грязной ватой несущихся по небу облаков. В старом доме отлично слышался шум ветра, гнавший их. Нетронутое, слегка подсвечивающееся в тёмной ночи серебристое полотно причудливых вихрастых сугробов пробуждало пофантазировать – что там под ними? Какие тайны, загадки скрыты и в заснеженном саду?

Только чуть кривоватый столб со старым, неработающим чугунным фонарём возвышался над этим снежным озером, как привратник, зорко следящий за исполнением чужой воли, над которой оказалось не властно даже время.

Очарование этого места, самого момента заворожило Луизу. Вот оно – святочное чудо. То самое, пропущенное в суете новогодней ночи, почти было опять упущенное, но пойманное за призрачный хвост.

Луиза достала телефон и отправила сообщение Эльзе. В нём она в красках передала приглашение Максима, молясь про себя, чтобы в этот раз дочь согласилась развеяться, прогуляться, перемахнуть через стену из толстых книг и мощного ноутбука.

Ответ пришёл молниеносно: “Давай без меня, куча дел. Люблю тебя, мам ”. И Луиза начала по привычке набирать ответ с уговорами, как вдруг замерла, прислушалась к тишине. Чувствуя запах горящих поленьев, смешанного с ветками ели, она посмотрела за окно, стёрла написанное и ответила короткое: “Хорошо, спокойной ночи, милая. Я тоже тебя люблю”.

В эту минуту, именно сейчас, Луиза поняла, что не видит ничего страшного в нелюдимости собственной дочери. Она умная и симпатичная. Гнаться за уходящей молодостью ей не придётся ещё лет двадцать как минимум. Эльза смышлёная девочка, пусть живёт как хочет.

Галина вернулась за полночь. Луиза и не думала засыпать одна в этом доме, не зная, не приснится ли ей ещё одной местной тайны. Она отложила пяльца, которые всегда были у неё с собой в поездках.

– А как спорил, как спорил! – докладывала Галя в красках, откупоривая принесённую бутылку холодного шампанского.

Как она умудряется везде раздобыть выпивку?

– Где ты её взяла? – Луиза была уже тут как тут, поправляя задники балеток. Сунула нос в задорно шипящий напиток, что полился в гранёные стаканы.

– А, это? Моральный ущерб, – встретив скепсис в глазах подруги, Галя сочла своим долгом пояснить: – За вредность. Как молоко, только с градусом. Смекаешь?

– А то! Он не знал, как тебя выставить, и решил откупиться? И он что, всегда с собой шампанское возит? Может, у него того… зависимость? – Понятным жестом, который едва ли можно трактовать двояко, Луиза коснулась шеи сбоку.

– Было бы неплохо. А то меня уже воротит от этих спортивных и позитивных. Когда ты только глаза продрала, в дороге на работу, а он уже спешит трусцой по Набережной – украшать собой мир и зарабатывать инфаркт. Мне как раз такой и нужен: чтобы вместе и выпить, и полисорбчика подать.

– Ага, и донора печени найти.

– И это тоже. Всякое в жизни бывает!

Это априори не могло не звучать как тост. Особенно, когда едва замолчав, Галя стукнулась своим стаканом с Луизиным. Луиза принюхалась к свежим, сладковатым парам, что с пузырьками вкусно выпрыгивали из стакана. Что за аромат!

Дамы расположились за столом.

– Нет, ты представляешь? – Пригубив, смакуя лёгкий, еле сладкий напиток, Галя со вздохом облегчения распустила небрежную гульку, венчавшую её макушку. – Он чуть не с пеной у рта доказывал мне, что чтение художки – бесполезная трата времени! И чтобы что? – Галина с чувством взмахнула руками, едва не выпустив резинку. – Прикинь, у него даже вэбэшки не было! Пришлось ему заказать собрание сочинений про Холмса. Электронку он, видите ли, не читает. Обещал осилить за неделю и честно дать обратную связь.

“Все книги за неделю – это сильно”. – Чем именно здесь гордилась Луиза, непонятно. Или кем? Впрочем, разбираться ей сейчас недосуг.

– Куда?

– Сказал, на работу заедет. Прикинь, Игорь, оказывается, тоже меня помнит. Видел в отеле – хуже не придумаешь! Помнишь, когда тот мальчишка свалился в пруд около ресторана? А я его вытаскивала? Он в это время сидел за столиком в этом ресторане, и всё видел. Нет, Луиз, ну что это за закон подлости? Ну почему он не видел меня на корпоративе в том красном платье со шлейфом и голой спиной? Ну? Ну почему тогда я была мокрая и испуганная, а сегодня в спортивках!

Едва не застонав в оконцовке, Галина запустила пальцы в рассыпавшиеся длинные, роскошные волосы, взъерошивая их. Сняла очки и устало потёрла лицо. Тепло печи и градус шампанского чуть разморили её, расслабили.

– Ну, судя по всему, ему это не помешало тебя разглядеть. Вы же, ну… у вас же что-то есть? – Улыбаясь, Луиза любовалась своей красавицей-подругой.

– Конечно есть! У нас есть спор!

– Ну так пока ты была занята своими спорами, я сделала что мы хотели: Галь, у этой женщины на обеих руках неразвитые шестые пальцы, которые она скрывает.

– Значит, это всё-таки был он? – В голосе Галины прозвучала жалость. Только она и сама не знала к кому: убитому ли Христафорову? Его дворецкому, что всю жизнь был рядом, а потом зачем-то взял на душу такой грех? Александре Ивановне?

Очередной глоток отдал кислятиной.

– Сто процентов.

– Значит, на этом всё? СтрашнАя неделя закончилась, вместе со всеми чудесами?

Луиза нахмурилась:

– Выходит, что так.

– Нужно убедиться. Как-то рисково ложиться спать. Давай ещё одно, последнее гадание, удостоверимся, что больше здесь от нас ничего не нужно, тогда и ляжем? – Галя сглотнула второпях. – Это же… как недочитанная, но безумно классная книга! Когда ты живёшь в этом сюжете, а потом – бац! И правообладатель её заблокировал. И всё! А ты даже предположить не можешь, чем дело кончится! Пу-пу.

Луизе было тревожно соглашаться. А с другой стороны, она чувствовала, что и сама уже не успокоится, пока не узнает правды до конца.

И всё-таки прав был классик: мудрость не всегда является под ручку с возрастом. В нашем случае она по дороге нашла место где повкуснее и поинтереснее. В нашем случае возраст пришёл один.

Гадание в этот раз выбирали недолго. Ставить точку в своём импровизированном расследовании нужно наверняка, а раз гадание с зеркалом вышло столь содержательным – чего мелочиться?

Дамочки готовились слаженно: оставшееся у одной из них зеркало установили напротив старого, Христафоровского, с местами вздутой поверхностью – небось, оно-то помнит своего прежнего хозяина. Между зеркалами две зажжённые свечи – Галина удивлённо отметила, что и правда, в каждом зеркале просматривается уходящий вглубь зеркала коридор, как будто бесконечный.

– Самое главное здесь, это когда суженый подойдёт близко, успеть опустить зеркало лицом вниз.

Луиза робко кивнула, запоминая, и погасила свет.

– Суженый, ряженый, приди. Суженый, ряженый, приди. Суженый, ряженый… – повторяла Галя.

Луиза стояла у порога. Так, чтобы в случае необходимости быстро успеть включить свет. А также чтобы броситься к комоду и перевернуть зеркало – на Галину здесь полагаться не приходится.

Пока одна повторяла заклинание, другая была начеку. Луиза изо всех сил напрягала слух, предполагая, что в зеркале может ничего и не появиться, а ответ на их вопрос возникнуть неожиданно.

Где-то в доме глухо хлопнуло – словно мягкой книгой о стол. Скрипнула ставня. Узкой струйкой потянуло ветерком из щели – прямо по сжатым в кулаки рукам, норовя пролезть под свитер. Поёжившись, Луиза натянула рукава, и сжалась всем телом, готовая ко всему.

Сильно запахло плавленым воском.

Одновременно затрещали обе свечи, и Галя чуть не сбилась, но продолжила говорить. Голос её дрогнул, но стал громче. Она не отвлекалась, смотрела прямо вглубь зеркального коридора старого зеркала, ожидая всего, что оно покажет.

Холодок усилился, его диапазон стал шире. Уже не тонкая струйка – поток. Луиза оторвала взгляд от подруги, чтобы взглянуть на дверь. Между ней и полом проходил не только холодный воздух, оттуда просачивался леденящий почище стужи голубоватый свет. Луиза шагнула от двери, попыталась отодвинуться с траектории движения воздуха.

Свечи на комоде задымились, зачадили, выпуская чёрное, осязаемое пламя.

Галя через плечо посмотрела на Луизу, удостоверяясь, что с подругой всё в порядке. А когда вернула взгляд на зеркало, оттуда на неё двигалось два смазанных силуэта.

Серые фигуры казались маленькими, не внушающими страха. Они просто шли. Галина всматривалась, прижимая к груди ледяные руки, силясь разглядеть.

– Будь настороже, – зычно прозвучало в полной тишине так неожиданно, что Галя больно закусила губу, чтобы не взвизгнуть. Голос вырвался из зеркала, отлетел от стен, звеня над потолком. – Ему в любой момент может стать хуже. Прошу тебя, позаботься о Георгии Николаевиче, больше я никому не могу его доверить. Он будет просить табаку – не давай. Следи, чтобы у него стояло свежее питьё. И бульон! Он станет отказываться – не слушай, настаивай на своём, чтобы он пил бульон. Я наварил впрок, на два дня хватит. А там и я вернусь.

– Саша, будь покоен, поезжай.

Второй голос был трескучим, хриплым, с надломом. Рука говорившего дёрнулась к собеседнику, ободряюще похлопывая в тумане зеркального коридора.

– Тяжко на сердце. Чувствую, нельзя отлучаться, но Машенька… сын в телеграмме дал, что она совсем плоха. Ежели с ней что, а я и не прощусь с моей кровинушкой?

Отчаяние костлявой культёй сжало Луизино сердце, не встретив сопротивления. Во рту стало сухо.

Галя так заслушалась, что совсем забыла следить за зеркалом. Фигуры мужчин стали чётче, уже хорошо проглядывалась их схожесть. Они ещё не были близко, чтобы удалось разглядеть лица, но Галина пыталась, хорошо помня лицо дворецкого на фотографии. Ей нужно только удостовериться, что уезжающий Саша – Александр Иванович. Галя суетливо потрясла руками в нетерпеливой попытке поторопить видение.

– Я буду рядом со стариком, надо будет – привяжу себя к его постели.

– И я тебя как человека прошу – ни единой душе о моём отъезде. Особенно этим твоим, если эдакая шелупонь прознает, что больной человек в доме один, то и на тебя не поглядят.

– Они мои товарищи! А не шелупонь, как ты выразился! Мы тебе не бандюки, а борцы за народ!

Луиза в презрении сильно сжала челюсти, прекрасно понимая, о каких борцах могла идти речь в 1902 году.

– Тихо, не шуми. Знаю я, как вы боретесь. Я тебя как человека прошу, два дня проживи без своих товарищей с их собраниями. Я одной ногой в Киеве, другой тут. Только погляжу на внучку, да поцелую ненаглядную. Второго числа вернусь.

Двое мужчин шли на Галю. Уже совсем близко. Она вся превратилась не в слух – в зрение. Вот ещё секундочка…

Луну на небе закрыла махровая туча, забрав света, заставляя Галину прищурится, вплотную придвинувшись к зеркалу. Теперь она даже слышала шорох одежды приближающихся к ней мужчин.

Зеркало, в которое она смотрела, резко опустилось на комод. Зажёгся свет, больно ударяя по глазам.

– Ты что наделала?

– Спасла тебя, чтобы не задушили? Галь, совсем сдурела? Ты чего ждала, пока они выйдут из зеркала? – на своём пути оберегания безрассудной подруги, Луиза была, как всегда непреклонна.

– Я почти их рассмотрела! Оставалось совсем чуть-чуть!

– Да нечего там было рассматривать! Тебе всё рассказали, что там смотреть? Мы своими ушами слышали, что дворецкий получил телеграмму, что заболела внучка. Оставил деда на попечении того, кто его и убил. А вернулся второго числа. Христафоров умер в ночь с первого на второе.

13. Кольцо в стакане

– Луиз, но шесть пальцев? – пролепетала Галина.

Луиза была в не меньшей растерянности.

– Я не знаю. Не понимаю.

Галя заметалась по комнате.

– Этого мало. Нам нужно что-то ещё! Что-то, что в конце-концов не запутает нас ещё больше! Что-то, что не будет противоречить одно другому. Придумала!

Она схватила бутылку с водой, и, отодвинув лежащее зеркало, махом допила остатки шампанского из бокала, даже не распробовав, затем вылила воду в пустой, ещё сладко пахнущий бокал. Сняв с шеи цепочку, она сжала в руке крестик, надев на его место кольцо.

– Зажги свечи! – приказала она подруге, и Луиза не стала спорить.

Галя щелчком погасила свет.

Опустила кольцо на дно стакана. Слой воды замазал блеск золота, потускнела и цепочка.

– Суженый, ряженый, появись!

Она ждала, царапая ногтями кончики собственных пальцев.

– Сказали а, говорите и б! Суженый, ряженый, появись!

Вода в стакане заходила волнами. Шторм на пять баллов, не меньше. Стакан стоял, не шевелясь, пока всё резко не закончилось, оставив на поверхности пенный прямоугольник с закруглёнными краями.

– Да чёрт бы вас побрал! Это что ещё такое? Я не понимаю!

Луиза ничем не могла помочь. Она тоже не предполагала, что именно им пытаются показать.

Из-под двери, из коридора, потянуло запахом крепкого, настоящего, того самого табака.

– Я знаю! – прошептала Луиза ошарашенно, хватая подругу за руку. – Это портсигар. Портсигар, Галя! Портсигар был в руках у убийцы! Портсигаром он поцарапал стекло!

Пена опустилась и растворилась за несколько секунд, показав всё, что хотела.

Подруги, не сговариваясь, побежали вниз. Действовать!

По тёмному коридору, минуя окно с провалом чёрной ночи, по старым, колышущимся у них под ногами ступеням, выбивая клубы пыли из замызганного ковра.

Портье поднялась им навстречу, даже не изображая вида, что занята.

– Портсигар! – просипела запыхавшаяся Галина, нависнув над конторкой. – Александра Ивановна, у вашего дедушки был портсигар?

– Конечно! Да ещё и какой! – активизировалась Хранительница, жестом фокусника доставая из-под стола серебряную вещицу. – Из настоящего серебра! Георгий Николаевич заказывал его лично.

Затаив дыхание, подруги, как заворожённые следили за её руками.

Та положила аксессуар на конторку, давая рассмотреть непривычную вещицу из прошлого, украшенную маленькими значками.

– Видите ли, портсигар в то время был не просто коробкой для сигар. Портсигар отражал всю жизнь человека. Вот смотрите, – она указала на значок с двумя цифрами “20”.

Луиза неосознанно коснулась кончиком пальца холодной эмалированной фигурки с цифрами.

– Это номер гимназии, куда хозяин устроил учиться моего дедушку. Вот это, – миниатюрная эмблема, – знак полка, где дед служил. Вот гравировка АИ, как изящно её выполнил мастер, инициалы его имени. Вы знаете, портсигары, что остались с тех времён – это невероятная ценность. Не только материальная. В каждом завитке, в каждом украшении, есть свой смысл – этап жизни владельца.

Пожалуй, ещё никогда в жизни, Галя не слушала кого-то также внимательно. Как будто сотни жизней, сотни портсигаров проносились у неё в голове. И каждый – с удивительной, но никому не известной историей.

Александра Ивановна с щелчком открыла портсигар – внутри оказалось пусто. Только выгравированный рисунок на серебряной поверхности. Здесь мастер изобразил дом, в котором сейчас все они и находились.

Луиза передёрнулась от необъяснимого ужаса, на миг ей показалось, что они сейчас не в настоящем доме, а внутри этого прекрасного рисунка.

И всё это ничего не объясняло! Зачем им показали портсигар, если он никак не подсказал им, кто убил старика?

– А у вас только один портсигар? Нет другого? – спросила Луиза.

– Есть, – Хранительница недовольно дёрнула рукавами, поджала губы и вытащила ещё один.

Точно такой же. Но усыпан другими значками. Впрочем, номер школы был тот же. А вот знак полка другим. Также маленькая круглая медаль с виноградной лозой, да крошечная винная бутылка.

– Можно? – Луиза дождалась надменного кивка и потянулась, чтобы открыть портсигар.

Гравировка внутри показывала огромное, блестящее, но сейчас уже заброшенное здание завода “Дионис”, что в царское время было “Товариществом Христафорова”. Они проезжали его по пути с вокзала.

Луиза уже закрыла портсигар, когда её пальцы нащупали шершавость.

На задней стенке у серебряного изделия остались многократные глубокие царапины.

“Генетическая аномалия”, – вспомнила Луиза, – “если генетическая аномалия передалась дворецкому от родителей, значит, такая же была и у его брата!”.

– Это портсигар брата вашего деда, – подытожила, а не спросила Галя. Вся логическая цепочка встала и в её голове. Кроме одного – мотива. – А он был управляющим у Христафорова. Тоже вхож в дом, он подарил старику собак…

Александра Ивановна чуть отвернула голову, демонстративно промолчав.

Луиза вспомнила, как она сама впадает в отчаяние, когда кто-то спрашивает у неё о семье, о бывшем муже.

– Почему вы не хотите о нём говорить? Вы так вдохновенно рассказывали и о своём деде, и о Христафорове, даже о его сыновьях. Что не так с управляющим? Он же ваш родственник.

Гирлянда моргнула четыре раза, пока прозвучал ответ.

– Что не так, что не так… всё с ним было хорошо! – неожиданно гневно огрызнулась почтенная женщина. – Алёша был достойнейшим из людей. А какой коммерческий склад ума! – словно защищалась она. – Думаете, за просто так он в управляющие выбился из беспризорного мальчишки? Да на нём всё держалось! Георгий Николаевич, благослови Господь его душу, был увлечённым виноделом, но слишком добрым человеком. Всем помогал, кто ни попросит. Кабы ни Алексей, хозяин бы по миру пошёл. Это брат всегда чувствовал: куда вложиться, когда цех построить, где магазин открыть. Светлая голова, но… дурные люди испортили его. Отравили своими идеями. Внушили ему о несправедливости, что в другом мире, в другом обществе, где все равны при рождении, он бы добился небывалых высот, а в нашем, где ещё до рождения человека ему предрешено, как он кончит, Алёше выше головы не прыгнуть. Он и Георгия Николаевича пытался приобщить, хотел выбить пожертвования на свои партийные дела, намекал, что без него-де, Алексея, не было бы таких масштабов. О своей доле говорил.

“И вконец слетел с катушек, когда узнал, что дед жертвует всё имущество городу. Имперской власти, с которой он столько боролся”, – подвела итог Галина.

– Да тот его социалистических идей и слушать не стал, – запальчиво продолжала Александра Ивановна. – Такую выволочку ему устроил! Думали всё, одумался, а он нет-нет, да и пытался через молодых господ то дом под сборища свои выбить, то пожертвования на свои богомерзкие партийные дела. А потом, когда хозяин скончался, так он вообще, как с цепи сорвался: стал доходы занижать, чтобы неучтённые деньги отдать своим товарищам, – выплюнула Хранительница.

– Но что же в этом такого? Этим никого не удивишь, да и давайте откровенно, Александра Ивановна, революция хоть и была кровавой, но без неё не было бы нашего сегодняшнего мира, – попыталась чуть смягчить Луиза. Галя же и вовсе не дышала, получая свой долгожданный мотив. – Женщина ещё долго вписывалась бы в паспорт отца, потом мужа. И само бы это не случилось. Кто-то должен был положить свою жизнь на алтарь будущего.

– Положить жизнь на алтарь. Как вы, однако, красиво называете воровство у своих же благодетелей. Так ладно бы только воровство. Когда в 1921 году красные заняли Крым, Алёша был среди них. И именно Алёша подписал расстрельную молодым господам.

– Как расстрельную? Разве они не эмигрировали?

– Эмигрировали? Побег из собственного дома в исподнем! Неся на руках только внуков под покровом ночи! А господа были уже в летах! Это вы называете эмиграцией? Они сидели в скифских тоннелях под старым городом пять дней, пока выменивали старую лодку у одного рыбака. Сносили жадному прихвостню ожерелья да диадемы! Чтобы по морю доплыть до Севастополя, а там сесть в трюм до Стамбула!

– Это он убил Христафорова. Отравил наперстянкой, что украшала ваш дом.

Лицо портье вытянулось. Как-то враз потускнело. На посеревшей коже только горели глаза. Горели болью и обидой.

Очень медленно, не произнося ни слова, Хранительница развернулась, прошуршав юбкой. Делая тяжёлые, как из последних сил шаги, она удалилась в комнату под лестницей.

– Пошли отсюда. Ей нужно время, чтобы это принять.

– Подожди. Вдруг ей станет плохо? Давай немного подождём, мы так резко обрушили на неё всё это, пожилой человек.

Вдруг мигнув всеми цветами сразу, погасла гирлянда, что висела на стене.

– Александра Ивановна? – позвала Луиза.

Вместо ответа по первому этажу пронёсся ветер, загасив разом все свечи на ёлке, оставив после себя запах сгоревшего фитиля. В доме погас свет. Угрожающе скрипнула дверная рама.

Не сговариваясь, дамы бросились в комнату за женщиной, но никого там не увидели.

Обалдело они осматривали заброшенное помещение, шаря по нему взглядом. Грудами сваленная разбитая деревянная мебель, разорванные ткани, обломки глиняных украшений, пилястры пыли. Ни намёка на жизнь, ни следа Хранительницы, ни даже хоть единого окна, в которое она могла бы скрыться.

– Уходим отсюда, – Луиза вцепилась в Галину руку.

Та кивнула и тут же ахнула, выйдя из каморки.

В передней не было больше ни ёлки, ни гирлянды. Пропал и портрет Христафорова. Исчезла и вытоптанная ковровая дорожка, только что украшавшая лестницу. Только пыльная конторка, заваленная пожелтевшими бумагами, и мелким мусором, под которым проглядывался неработающий телефонный аппарат. Одинокие колонны по углам помещения смотрели на них с укором, безмолвно выговаривая за нарушение вековой тишины.

Луизин чих прозвучал оглушающе-громко. Она остервенело потёрла нос, чтобы перестал свербить от царящего здесь запаха пыли.

– Забираем вещи и сматываемся, – сказала Галя. Мысли и воспоминания обо всём, здесь увиденном, проносились у неё в голове с бешеной скоростью. Что из этого было взаправду?

Тут Луиза отпустила её руку и бросилась бегом вверх по лестнице. Она перепрыгивала через ступеньку, крепко держась за перила. В секунду Луиза оказалась наверху, толкая ручку соседнего с ней номера. Увидев мужчину, свернувшегося калачиком на голых пружинах старой кровати, она перевела дыхание:

– Максим, просыпайся.

У Гали заломило в висках, как только она подумала, не привиделся ли ей Игорь вместе со всем, здесь произошедшим. Но соседний номер, что сейчас казался необитаемым, был открыт, а в нём нашёлся и единственный постоялец.

– Просыпайся, нужно уходить отсюда. Я потом тебе всё объясню.

Испуг спросонья в его глазах сменился осознанностью. Игорь огляделся, не понимая, как скромный, но обжитой номер ретро-отеля превратился в заброшку, но спрашивать не стал, качнулся на тонких пружинах матраца, проваливаясь пальцами, наконец, уселся.

Вскочил, торопясь побыстрее уложить немногочисленные вещи, подсвечивая себе фонариком телефона. Не прошло и пяти минут: на пороге уже возвышался тот самый Игорь, которого Галя и знала – ни капли страха в глазах. Только скепсис, лёгкая ирония и недоумение, адресованное миру.

В своей комнате подруги быстро сгребли всё то, что успели выложить. Уходя вслед за Луизой, Галя споткнулась о стул, который, она была готова поклясться, здесь только что не стоял. С ужасным треском тот завалился на пол, крошась, рассыпаясь на несколько частей, путаясь в полотнах серой пыли, которой успел обрасти. Прямо на глазах у Галины ножка стула, на которую он упал, хрустнула, и в ней открылась стенка, со звоном высыпая на пол содержимое. Из полости ножки стула вывалились цепи, кольца, серьги. Ювелирные изделия из старого, червонного золота. Лежит себе живописной кучкой на покорёженном полу, лукаво отсвечивая лунный свет, просочившийся сквозь окно.

– Кажется, кто-то хотел найти здесь клад… – пролопотала Луиза.

Галя принялась запихивать вываленное добро обратно. В процессе выяснила, что дело это бессмысленное – иссушенный стул рассыпался на части. Оставить здесь сокровища – значит найти для них надёжное место. Новое надёжное место.

– Ты не права, – Луиза присела на корточки, с благоговением дотрагиваясь до массивного ожерелья. – Оно открылось не мне, не мужчинам. Оно открылось тебе. Мне нужно время, чтобы понять, что именно с нами сегодня произошло, но кто-то хочет, чтобы это осталось у тебя.

Галя не стала спорить, понимая элементарное – хоть уносить что-то из этого дома ей и против шерсти, но бросить старинные украшения вот так, для любого первого встречного бомжа, она не хотела. Просто рука не поднималась. Точнее, уже не опускалась.

Это было похоже на пропахший нафталином подарок бабули – и принимать не хочется, и поставить некуда, а не принять не можешь.

Четверо людей осторожно спускались по старой, скрипучей лестнице. То и дело кто-то вздрагивал от внезапного скрипа, шороха, треска.

Только пройдя по морозцу два перекрёстка от Турецкой улицы, Галя достала телефон. Часы показывали 01:59. Она не могла понять, всё произошедшее просто не укладывалось в её голове. Произошедшее ли? А что, если нет? А если они просто легли спать и им это приснилось? А если они вообще дома, в Ялте? Рука Игоря, незаметно взявшая её руку, говорила, что что-то из этого всё же произошло наяву. Рука и неожиданная тяжесть собственной сумки.

– Баскервиль, – вдруг тихо сказала Галя. – Там в замке был портрет патриарха семейства, а один из героев, живший во время действия романа, был очень на него похож. Я не верю в такое сходство. Как и не верю, что человек может просто раствориться в воздухе.

– Но в привидений ты тоже не веришь.

– Уже не уверена. Вспомни сама: у неё не было следов, и такое сходство!

Уйдя на значительное расстояние, они остановились, чтобы найти в поисковике отель. Как ни странно, но и такси вызвалось быстро, и плутать не пришлось. Даже проблем с заселением в шикарный номер уже не возникло. А потом они сидели вчетвером до самого рассвета в номере у Гали и Луизы, греясь пряным глинтвейном и обсуждая всё произошедшее. Не веря, но и не в силах отрицать увиденное в последнюю ночь стрАшной недели.

В тёмном, десятки лет заброшенном особнячке на Турецкой улице громко зазвонил старый телефонный аппарат, когда-то одним из первых доставленный в Симферополь.

– Дом Христафорова, – раздался зычный мужской голос, взлетела трубка, поднимая фонтан пыли.

Впотьмах за конторкой, воздух стал медленно набухать, обрисовывая абрис человеческой фигуры. Почуяв неладное, завозились птицы, давно и прочно облюбовавшие чердак.

– Слава Богу! – облегчённо прозвучал старческий женский голос. – Я так надеялась и заодно боялась, что ты не ответишь. Как всё прошло в этот раз? У нас снова ничего не вышло?

– Нет, моя маленькая барышня, всё прошло лучше, чем десятки раз до этого. Думаю, в этот раз у нас всё получилось.

Уже угадывался искристый силуэт говорившего – сухопарого пожилого мужчины в сюртуке прошлого века. По привычке он натянул призрачные потрёпанные рукава, пряча свой изъян.

– Но почему же тогда ты ответил?

В трубке телефона заскрипело и захрустело.

– Я не знаю, но чувствую, что силы мои на исходе, – последовал ответ, стоило шуму утихнуть. – Мне осталось недолго. Моё время здесь заканчивается.

Окончательно потеряв прозрачность, он горестно вздохнул.

– Ты придёшь снова? На следующие Святки? У нас будет время придумать что-то новое, что-то такое, что наверняка…

– Надеюсь, что нет, – прикрыв испещрённые морщинами веки, он покачал головой. – Мне кажется, что эти девчонки наконец-то сделают, что должно, и все узнают, что произошло с твоим прадедушкой на самом деле. Справедливость, наконец, восторжествует.

– Среди них есть писательница или журналистка?

– Пока нет. – Он задержал дыхание, не отдавая себе отчёта, что уже давно не чувствует воздуха, как тот проталкивается через горло в лёгкие. – Но если она не напишет нашу историю – я сильно в ней разочаруюсь.

– Ты уверен, что мы всё сделали правильно?

– Уверен. За все эти годы неудачных попыток я всякое пробовал. Просто рассказывал – не верили, забывали. Заманивал – сбегали. А этих гостей мы и в меру напугали, и заинтересовали, и дали всё узнать самим. Они такого вовек не забудут.

– Дай-то Бог, дай-то Бог. Сложностей не возникло?

Призрак хохотнул, развеивая царящую в доме мертвость.

– На кручение и внушение сил хватило. Если только, когда платил этой твоей карточкой… Хорошо, что ты её оставила. А посыльный всё никак не мог поверить, что кто-то заказал ужин в заброшенный дом…

– Ты себя не выдал?

– Мальчишке – нет.

– А этим женщинам?

Он помялся. Подтаяв, с перил балкона второго этажа слетел пласт снега, громко ударяясь о промёрзший асфальт.

– Не знаю. Мне, моя маленькая барышня, видишь ли, трудно держать другой облик. А останься я в своём, стали бы они гадать, подскажи им мужчина? Нет. Тут нужна женщина.

– Постарайся вернуться в следующем году. Не бросай меня. Не знаю, как я смогу без этих наших ежегодных разговоров…

Потусторонне-холодные старческие пальцы с силой сжали деревянную трубку старого телефона.

– Я вернусь, когда твои внуки приедут в свой старый дом, и он оживёт. Тогда сюда вернусь и я. Буду вас беречь, как и всех до вас, всё сделаю…

– Не кори себя. Нужно уметь отпускать и прощать. Самое главное себя.

Конец.

29.12.2025 г.

Ну вот и всё!

Давно задуманная мной святочная повесть, наконец, вылилась в связную историю. Благодарю всех, причастных к её созданию.

Шамаеву Лину и Исламову Луизу – за консультации по части медицины и криминалистики.

Матюхину Наташу, Тишкину Олесю и Владимирову Наташу – за постоянную помощь в вычитке и корректировке направления сюжета.

Ирину Орлову – за профессиональный взгляд филолога, от которого порой страшно, но жутко полезно.

Катю Донцову – за умение найти ошибки там, где бессилен любой дедуктивный метод. Тут талант нужен!

Кристину Шелехову, Лину Шамаеву, Олесю Тихонову, Иру Орлову, Дашу Георгиади, Свету Ленькевич, Катю Донцову – за поддержку истории во время выкладки. Если не знаете как это важно для меня – приходите, расскажу.

И конечно я благодарю тех читательниц, которые на момент написания мной этих строк всё ещё ждут окончания публикации, чтобы прочесть всё залпом. Ваше внимание к моему творчеству бесценно.

Спасибо каждой из вас!

Эта история родилась из короткой строчки из статьи о крымском виннозаводчике, где сообщалось, что он умер в тот же день, когда ему пожаловали дворянское звание. Но её не было бы без вас – моих читательниц, моих подруг. Без ваших искромётных комментариев, вопросов под постами, разговоров в личке. Именно вы – такие потрясающие, удивительные, великолепные женщины вдохновляете меня, требуя соответствовать вашим стандартам чтения. Именно для вас я стараюсь создавать свои-ваши истории. Я благодарю вас за вашу дружбу, доверие, и веру в меня.

Я поздравляю каждую из нас с наступившим 2026 годом, и искренне верю – у нас всё впереди. Карьерные вершины, лучшие моменты с семьёй, самые удачные покупки и тот самый баланс в жизни каждой из нас, который мы наконец обрящем. У нас всё получится! И мы со всем справимся! Ведь жизнь такая заковыристая штука, закручивает свои сюжетные виражи так, как не придумает ни один писатель. Да, так, что хэппи энд будет непременно! А если хэппи энда ещё нет – это просто кульминация, но никак не развязка нашей истории.