Читать книгу: «Истоки»

Глава 1. Стёклышки

Петербург, 1971 год. Анне шесть.

Квартира на Васильевском проспекте — трёхкомнатная, советская, с обоями в мелкий цветочек. Отец работает на заводе. Мать — бухгалтерша. Они любят друг друга. Целуются у плиты. Дарят друг другу подарки на 8 Марта и 23 Февраля.

Они любят Анну.

Кормят. Одевают. Водят в цирк. Читают на ночь детские книги. Покупают игрушки — куклу с настоящими волосами, посуду для неё.

Но Анна чувствует: их любовь — как тёплый плед. Укрывает от холода. Но не видит её.

Она сидит у окна. Смотрит на Неву за домами. И ждёт.

Чего — не знает. Но ждёт.

Однажды бабушка привезла ей подарок из деревни.

Не сладости. Не игрушку. Коробку из-под конфет, завёрнутую в газету.

— Открой, — сказала бабушка. Глаза — добрые, как всегда.

Анна открыла.

Внутри — осколки стекла. Разноцветные - синие, как небо над озером, зелёные, как лес за деревней. Красные, как закат над рекой, жёлтые, как солнце сквозь берёзовую листву.

— Где взяла? — спросила мать.

— Разбилась ваза у соседки. Я собрала. Девочке поиграть.

Отец усмехнулся:

— Игрушки из мусора. Ну, бабуля…

Но Анна уже не слушала.

Она высыпала осколки на подоконник. Разложила по цветам. Взяла синий кусочек— приложила к глазу.

И увидела.

Не улицу. Не Неву. Другое. Мир, где всё светится изнутри. Где нет теней — только цвет. Где время течёт медленнее. Где кто-то зовёт её по имени — без слов, но ясно.

Она опустила стеклышко. Вздохнула.

— Что видишь? — спросила бабушка тихо.

— Дом, — ответила Анна. — Мой дом.

Бабушка перекрестилась. Не сказала ничего.

С тех пор стеклышки стали её тайной.

Она прятала их в коробку из-под спичек. Носила в кармане. Доставала, когда оставалась одна.

Смотрела через синее — и чувствовала покой, как у озера.

Через зелёное стёклышко — слышала шёпот леса.

Через красное — ощущала тепло, как от костра.

Через жёлтое стёклышко — видела свет, как от солнышка.

Однажды отец принёс ей подзорную трубу — детскую, с пластиковыми линзами.

— Смотри на корабли, — сказал.

Она посмотрела.

Внутри — мозаика из стеклышек. Красные, синие, зелёные кусочки сложены в узор.

И в тот миг — вспомнила.

Не мыслью. Не словом. Телом. Как будто это было вчера. Как будто она жила там — среди цветного света, без тел, без имён, без боли. Где все были едины. Где не было одиночества.

Она отложила трубу. Заплакала.

— Что случилось? — испугалась мать.

— Ничего, — сказала Анна. — Просто… мне там лучше.

Мать переглянулась с отцом. Отец пожал плечами:

— Фантазёрка. Как всегда.

В школе ей дали кличку — Каркуша.

Не сразу. Постепенно.

Сначала — мелочи. Она сказала Тане: «Завтра у тебя собака щенка принесёт». Наутро — щенок. Таня удивилась.

Потом — Серёжа упал с дерева. Анна за два дня до этого сказала: «Серёжа, не лезь на яблоню». Он полез — упал. Руку сломал.

Потом — на уроке труда: «Маша, иголку не клади в рот — проглотишь». Маша засмеялась. Через час — скорая, иголка в желудке.

Дети стали сторониться.

— Каркуша, — шептали за спиной. — Сейчас накаркает.

Учительница вызвала родителей:

— Девочка странная. Говорит вещи… непонятные.

Отец ответил коротко:

— Воображение. Перерастёт.

Но по дороге домой взял Анну за руку — впервые за месяц.

— Не говори им ничего, — сказал тихо. — Поняла? Молчи.

Она кивнула. И впервые почувствовала — он боится за неё. Не любит. Боится.

Это было ближе к любви, чем всё остальное.

Однажды Лена — сестра, которой тогда было год — упала с дивана.

Ударилась головой. Заплакала.

Мать бросилась к ней. Отец — тоже. Оба склонились над малышкой, гладят, целуют, шепчут «ничего, ничего».

Анна стояла в углу. Смотрела.

И почувствовала — боль Лены. Не свою. Её. Как будто ударили её.

Она подошла. Положила ладонь на лоб сестры.

Боль ушла.

Лена перестала плакать. Улыбнулась — впервые за день улыбнулась Анне.

Отец посмотрел на неё. Не сказал «спасибо». Не обнял. Просто кивнул — коротко, как взрослому.

Но в его глазах мелькнуло что-то.

Удивление.

И впервые за долгое время Анна подумала: может, он меня видит.

Вечером она достала коробку со стеклышками.

Разложила на подоконнике. Посмотрела через синее стекло на Неву.

И вдруг поняла: она не отсюда.

Её дом — там, за цветным стеклом. Там, где нет одиночества. Где кто-то ждал её. Ждёт до сих пор.

Она не знала тогда — кто это.

Не знала, что через двадцать четыре года она увидит его глаза — голубые, как это стеклышко — и узнает тот дом.

Не знала, что он станет для неё тем, кем не смог быть отец.

Не знала, что любовь, которую она искала всю жизнь, придёт к ней в чёрной ризе — и скажет одно слово:

«Терпи, дочь моя».

Но в тот вечер, глядя через синее стеклышко на серую Неву, шестилетняя Анна прошептала:

— Я найду тебя.

И где-то далеко — за цветным светом — Кто-то улыбнулся.

Глава 2. Берёза

Пятница. Шесть вечера.

Машина отца подъезжала к деревне Васильево, когда солнце уже клонилось к лесу. Анне семь. Она сидела сзади, прижимая к груди пакет с гостинцами: пряники, конфеты «Мишка на Севере», апельсины.

Мать обернулась:

— Бабушка ждёт. Веди себя хорошо.

Отец молчал. Вёл машину. Иногда бросал взгляд в зеркало — на неё. Не улыбался. Но и не хмурился. Просто смотрел.

Родители приезжали каждую пятницу. Уезжали в воскресенье поздно вечером, когда Анна уже спала.

Бабушкин дом стоял на краю деревни. Он был деревянный с резными наличниками и палисадником, где цвели ромашки и ноготки. За домом — два дерева. Две высокие берёзы, стройные, с белыми стволами и серёжками, что трепетали даже без ветра.

В эту пятницу Анна подбежала к первой берёзе ещё до того, как отец выключил двигатель.

Положила ладонь на кору.

Тёплая.

Не от солнца. Тепло шло изнутри. Как будто дерево дышало — медленно, глубоко, как спящий человек. Она прижалась щекой к стволу. Закрыла глаза.

И почувствовала.

Как тепло входит в неё через кожу, растекается по телу, наполняет грудь.

— Ты меня ждала? — прошептала она.

Листва зашелестела. Не от ветра. Ответ.

Ждала.

— Я тоже, — сказала Анна.

Она не удивилась. Не испугалась. Просто знала: так бывает. Деревья говорят. Просто взрослые глухие.

Бабушка вышла на крыльцо с полотенцем в руках.

— Аннушка! Руки помой — щи есть будем!

Анна не двинулась. Стояла у берёзы, прижавшись лбом к коре.

И тогда — услышала. Сквозь шелест:

Иди. Мы будем ждать тебя завтра.

Она отступила. Посмотрела на дерево. Берёза стояла — белая, немая, как всегда. Но Анна знала: это было не воображение. Это — правда.

— Иду, — сказала она дереву. И пошла к дому.

Бабушка встретила у крыльца:

— Чем там занималась?

— С берёзой разговаривала.

Бабушка не рассмеялась. Не сказала «фантазёрка». Просто кивнула:

— Берёза — добрая. Она тебя не обидит.

И добавила тихо, почти шёпотом:

— Только соснам не доверяй. Они — другие.

Суббота. Рано утром бабушка собралась за грибами.

— Пойдём со мной? — спросила Анну.

Девочка кивнула. Не потому что любила грибы. А потому что в лесу сосны.

Они шли по тропе. Бабушка впереди, с корзиной. Анна — следом, считая шаги. На опушке бабушка остановилась:

— Тут собирать буду. Ты не уходи далеко. Лес — не игрушка.

Анна кивнула.

Перед ней сосны - высокие строгие, с корой как чешуя. Между ними — просветы, где плясал солнечный свет.

Она шагнула внутрь.

И засмеялась.

Не от радости. От узнавания. Как будто встретила старых друзей. Сосны окружили её — не враждебно, а ласково. Ветки покачивались — не от ветра, а в такт её смеху. Она прыгала между стволов, касалась коры, кружилась — и чувствовала: они играют с ней. Не молчат, как берёзы. Поют. Тихо, на своём языке — но она слышала.

Тепло. То же самое, что у берёзы — но другое. Не спокойное. Живое. Как искры в костре.

Она села на мох. Прислонилась к сосне. Закрыла глаза.

И вдруг — замерла.

Тишина.

Не шелест. Не пение птиц. Полная тишина — как будто лес задержал дыхание.

Она открыла глаза.

Между деревьями — тень. Не чья-то. Просто тень — гуще остальных. И в этой тени — глаза. Красные. Светящиеся.

Она не вскрикнула. Не побежала. Просто поняла: туда нельзя. Туда — не её.

Встала. Пошла обратно к опушке. Не оглядываясь.

Бабушка ждала у тропы. Посмотрела на неё — и ничего не спросила. Просто взяла за руку:

— Пора домой.

Вечером, лёжа в постели под ватным одеялом, Анна думала о лесе.

О берёзах — тёплых, как мать.

О соснах — живых, как друзья.

О той тени — с красными глазами.

И впервые подумала: мир не один. Есть светлый. Есть тёмный. И между ними — узкая тропа. По ней можно идти — если знать, куда смотреть.

Осенью она вернулась в город.

Квартира на Васильевском проспекте — та же. Родители — те же. Сестра Лена — подросла, говорит первые слова. Всё как прежде.

Но ночью как то в комнате изменилось.

Она лежала в кровати. Гасили свет. И тогда — они появлялись.

Красные глаза. В углу комнаты. Светящиеся. Без тела. Просто — глаза. Смотрят. Ждут.

Она кашляла — глаза приближались.

Чихала — глаза вспыхивали ярче.

Она пряталась под одеялом. Зажмуривала глаза. Шептала:

— Уйдите. Я не боюсь.

Но боялась.

Никому не сказала. Ни матери, ни отцу, ни бабушке. Понимала: это её битва. Её тайна. Как разговоры с деревьями.

Она научилась — молчать. Держать внутри. Говорить без слов.

Много лет спустя, стоя в храме у правой стены, она поднимет глаза — и встретит его взгляд.

Он — за аналоем, в чёрной ризе.

Она — в сером платке.

Между ними — десять шагов. Толпа прихожан. Дым ладана.

Они не скажут ни слова.

Но узнают друг друга.

Как узнают родной голос в темноте.

И Максим, стоя рядом, вдруг обернётся и скажет тихо:

— Вы досмотритесь друг на друга.

Анна не ответит. Потому что будет слушать — не ушами, а душой. И слышать то, чего не слышал никто:

Я ждал тебя.

Я тоже.

Это будет их язык. Язык без слов. Язык, который она выучила в семь лет — у белых берёз, в шелесте листвы, в тепле коры.

Тогда она не знала — кого ждёт.

Но деревья знали.

И шептали ей каждое утро:

Он придёт. Подожди.