Читать книгу: «Мученица»

Пролог

Школьники наводнили коридор. Бурные потоки их хлестали двери, ведущие с лестничного марша на второй этаж, и просачивались туго, как трюмная течь. Здесь не было окон, за освещение по сей день отвечали старинные лампы накаливания, а полумрак лишь усиливал хаос. Оглушительная и беспрекословная команда из динамиков пропихивала возбужденные массы вглубь здания: «Немедленно явиться всем классам», — звенел механический бесстрастный голос завуча над лохматыми головами, пока те, как телефоны на ИК-порте, склонялись друг к другу, чтобы передать домыслы и слухи о внезапном собрании.

В своей кипучей жажде раскрыть тайну подростки не замечали учеников младших классов, топающих гуськом в длинных ногах. А ведь это были настоящие комочки страха, маленькие шаровые молнии, готовые взорваться, едва ли ещё один сандалик крякнет под лапой выпускника.

8-летняя Марина замыкала длинную цепочку перепуганных малышей. Смахивая ладошкой выбившиеся из колоска каштановые пряди, она пыталась читать разговоры по губам старшеклассников. Они и в обычные дни казались ей не менее знающими, чем преподаватели, но здесь и сейчас, на фоне многозначительно молчащих взрослых, болтливые подростки выглядели единственно осведомленными.

Десятиклассница с выбеленными волосами и тёмными графичными бровями, напоминающими топорики, обратила внимание на низкорослую наблюдательницу только после того, как в пылу разговора хлопнула её по виску.

— А ты чего уставилась? Взрослых подслушиваешь. Скройся, мелочь! — демонстративно встряхнув длинными распущенными волосами, девушка отвернулась.

В болезненно субтильной фигурке Марины не было места обиде, она лишь мимолетно восхитилась длиной волос школьницы — аж до поясницы — и, задержав дыхание, нырнула обратно в ребячий строй.

Чудесным образом преподавателям удалось расположить школьников полукругом. И когда топот сменной обуви по паркетному полу наконец утих, заговорила директор.

— Здравствуйте, дети! — на этих словах в легких женщины кончился воздух, она замерла над микрофоном. В физкультурном зале воцарилась тишина, нарушали которую лишь шорох плиссированных юбок и сопение подростков, отрицающих шапки. — До нас дошли сведения о чудовищном нападении на Колледж искусств. Эта трагедия стала для жителей Москвы, да и для всей России общей бедой.

Директор снова сделала паузу. Седые ресницы её тотчас стали мокрыми, словно впервые с момента пробуждения она дала волю чувствам. Этой женщине была свойственна эмоциональность: она плакала под звон первосентябрьского колокольчика, на вручении дипломов и даже в Масленицу от гордости за каждый удавшийся детский блинчик. Все без исключения бегущие капли оставляли глубокий след на осунувшемся женском лице. Как итог, выхода на пенсию директору желали чаще, чем счастья, а ведь ей не было и 50-ти.

— Молодые девчонки, зелененькие совсем, только-только вот из школы ушли. Наших выпускниц там не было, слава Богу, но ведь… — губы педагога задрожали, — у этих девочек тоже есть родители! Не должны хранить матери своих детей, не должны! — эта часть речи явно была не запланирована, на протяжении всего выступления директор мяла в руке клетчатый листочек с текстом, но едва ли туда заглядывала. — Спустя четыре года это снова произошло. Изуродованные. Бедненькие. Двадцать четыре девочки! — последние слова как булыжник прилетели в толпу, и купол молчания разбился вдребезги.

Вздохи, всхлипы, громкие обсуждения, теперь уже не переходящие в шепот, — в зале стоял такой гул, будто Марину запихнули в улей с обезумевшими пчелами. Она нервно перебирала в ладошках пуговицы на манжетах белой вискозной блузы и мечтала лишь о том, чтобы шум прекратился. Учителя яростно жестикулировали, пытаясь успокоить детей.

По правую сторону раздался вопль. Школьники расступились, и Марина увидела, как два парня тащат под руки уже знакомую ей десятиклассницу. Голова блондинки была задрана, длинные волосы волочились по паркету. Её обмякшее тело прислонили к шведской стенке. Молодая преподавательница английского языка вылила себе на руку воду из пластиковой бутылки и стала обрызгивать лицо девушки, слившееся с пепельными прядями. Несколько мальчиков лет двенадцати побежали за медсестрой.

— Вся наша школа мыслями сейчас с близкими погибших. Давайте почтим их память минутой молчания, — скрывшись за исписанной бумажкой, выпалила директор, и все разом посмотрели в её сторону.

Недоумение застыло на сотнях лиц. Марина заплакала.

События в школе на севере Москвы были не столько о прошедшей трагедии, сколько о будущем учениц, присутствующих в физкультурном зале. Поколениями родители пытались уберечь детей от информации, опасной для неокрепшей психики, но вступившие в юность мальчики и девочки похожи на только прозревших несдержанных щенят: они по запаху находят непотребства. Для всех подростков, а точнее молодых девушек, речь директора означала лишь одно — вероятность их скорой смерти стремительно растёт.

Новость о массовом убийстве женщин сотрясала мир каждые четыре года. Этот теракт, как его классифицировали власти, и всё, что связано с ним, прозвали «Двадцать четыре» — по неизменной численности погибших. Каждый раз события развивались одинаково: ближе к ночи люди с выкатившимися от ужаса глазами выбегали из здания и неслись оттуда прочь, словно их преследовал сам дьявол. Первое, о чем они рассказывали повстречавшимся незнакомцам, — это горы изуродованных трупов, разбросанных по коридорам и кабинетам. К приходу полицейских уже окоченевшие двадцать четыре тела лежали в озерах из собственной крови. Вид классической жертвы громкого нападения ужасал даже опытных криминалистов: на первый взгляд, из женщины будто зубами выдирали конечности и плоть, а затем умерщвленную и обкусанную её бросали на пол, как наскучивший яблочный огрызок. Кусочки органов вываливались из зияющей дыры, а на посеревших губах читался страшный крик и мольбы о помощи. Разглядывая снимки с первых газетных полос, читатели делали самое простое предположение — рваные раны нанесены обезумевшим животным, изголодавшимся хищником с огромной пастью и острыми клыками. Но версию эту опровергала одна непреложная истина — зверь, живущий инстинктами, не способен на систему.

Первый теракт — 1964 год, женский монастырь в Сибири. Второй — 1968-й, факультет филологии одного из московских университетов. Третий — 1972-й, берлинская медицинская школа. Кровопролитие случалось стабильно каждые четыре года, но в разные даты и даже месяцы, так что ни одна семья не могла предположить, в какой день или хотя бы сезон к ним в дом принесут весть о гибели любимой дочери. Место каждого последующего налёта не имело связи с предыдущим, но выбранную локацию всегда отличало одно — численное преобладание женщин над мужчинами. Это мог быть как излюбленный молодыми абитуриентками литературный институт, так и европейский пансион для девушек. Национальность и специальность потенциальных жертв исполнители теракта в расчет не брали, одно лишь интересовало их остро — возраст цели. Изредка в паспорте погибшей значилась цифра больше 35 и даже в таком случае скорбящие отмечали, что при жизни она выглядела моложе своих лет.

Теракт этот был настолько ужасен в своем исполнении, что моментальная смерть считалась манной небесной для тех, кто оказался в гуще событий. Высшая мера наказания в преисподней «Двадцати четырех» отводилась лишь одной женщине — Мученице, как её прозвали в народе. Она последней из жертв испускала дух, но перед этим нападавшие вдоволь издевались над ней, ломали и терзали её тело в агонии группового изнасилования. Серьезные генитальные повреждения, переломанные кости, порванные суставы — это лишь те сведения из медицинского освидетельствования, которые всплывали в СМИ. Страдания, предшествовавшие концу Мученицы, возвышали её в глазах ныне живущих. За упокой её души молились всем миром. Слёзы на оплакивание девушки находились даже у тех, кто горевал по собственным детям, канувшим в той же трагедии.

В 80-е волны скорбящих уральцев стекались к мемориалу Мученицы с охапками белых роз. Молочные лепестки и зеленые стебли переплетались вокруг фотографии погибшей, будто она лежала у подножия альпийского Монблана средь сочной травы и сияющего снега. Безмолвно и единодушно мир решил, что именно такой чистой красоты достойна женщина, чьи душа и тело были искалечены при жизни. Так упоминание Мученицы больше не наводило ужас. Она стала символом нежности и заботы; колыбелью, приютившей всех уснувших навеки двадцати четырех. Страдалицей, взявшей на себя боль рокового дня.

Глава 1

Марина увидела свой первый и последний диафильм в детском саду. Воспитатель случайно наткнулась на фильмоскоп, когда искала костюм вьюги для новогоднего утренника. И так как женщина эта была увлеченная и странная (в нужной мере для общения с дошколятами), долгие годы пылившийся в подвале аппарат обрел новую, пускай и краткосрочную жизнь.

После полдника дети уселись полукругом на мягкий ковер, воспитатель легким движением руки погрузила в проектор кинопленку, а нянечка выключила свет. В тот вечер Марину очаровал не столько сам сюжет диафильма, сколько коробочка, источающая волшебное сияние. С открытым ртом девочка вылавливала каждую искрящуюся пылинку в туннеле света. Будто чувствовала, что магия покинет проектор вместе с последним кадром детсадовской сказки.

— Ты где? — крикнула Марина.

Яркий луч проектора слепил её, а услышать знакомый голос в гомоне однокурсников было просто невозможно. Марина нашла подругу в эпицентре сложной конструкции из студентов и парт, где ровесники, взобравшись на столешницы и спинки стульев, разве что не сидели друг у друга на головах. Как механическое сердце тарахтящей машины, посреди балагана клокотала от злости Вера Ким — третьекурсница, учащаяся главного в стране факультета журналистки и названная сестра Марины.

— Клянусь, я встану и уйду, если она снова сядет к нам спиной, — процедила сквозь зубы Вера и запустила пальцы с обкусанными ногтями в черные стекловидные волосы.

Через четверть часа у студентов начиналась пара «История России». Преподаватель курса И.П. Блохина представляла собой карикатурный портрет сотрудника старого вуза: собирала седые волосы крабиком, кутала плечи в вязаную шаль и, что самое главное, ненавидела молодежь. Все студенты виделись ей бродягами, бесцеремонно ввалившимися в храм науки, где она, Блохина, по её собственному мнению, была настоятелем. И каждый раз при входе в кабинет она разочарованно вздыхала, так как мечтала лицезреть за партами вылизанных улыбающихся и непременно советских молодых людей, а не кучку разодетых бездельников. «Я не хочу даже видеть ваши незаинтересованные глазки», — на первой же паре выплюнула Блохина и демонстративно развернула стул спинкой к ученикам. Так каждые две недели третьекурсники пересчитывали редкие волосёнки на зачесанном затылке, слушая лекцию, монотонность которой разбавляли только щелчки переключающихся слайдов.

Ненависть Веры Ким вспыхнула мгновенно и только разгоралась с каждой парой. Марина же вечно пыталась затянуть нелюдимую Блохину в спор. Как только на экране всплывала фраза «Спасибо за внимание», девушка вскидывала руку в попытке задать каверзный вопрос по теме или подкрадывалась к преподавательнице с едким замечанием, когда та уже собирала бумаги в поношенную формованную сумку. Еще на полпути доктор наук старалась присмирить Марину недовольным взглядом. Но прыть студентки брала верх, поэтому Блохиной приходилось парировать короткими и крайне ленивыми ответами.

Каждый профессор реагировал на провокации студентки исходя из своего темперамента: одни тут же вскипали, доходя до полного измождения в жарких дебатах, другие лишь кривили губы от докучливости. Едины в своем отношении к Марине были её одногруппники. Двадцать пар глаз закатывались одновременно, когда преподаватель, занимая время от перерыва, доказывал научность своего материала долговязой выскочке. При этом девушка не шла на красный диплом, а зачетная книжка её пестрила строгим преподавательским «удовлетворительно». Именно бессмысленность этих ежедневных ритуалов и возмущала сверстников. Вера Ким же воспринимала их как маленькие и неизбежные шалости: «Что проку возмущаться, если в буфет нам всё равно идти вместе», — думала она и умилительно улыбалась, наблюдая за дискутирующей Мариной. Но вот наступил второй семестр, на первой же паре Марина вступила в бой с преподавательницей основ журналистки и в пылу спора обратилась взглядом к подруге за неизменной поддержкой. И она не увидела ничего. Пустоту. Тусклый взгляд в никуда и вялое тело, растекшееся по парте. Тогда живость Веры Ким начала медленно, но неумолимо таять, как свеча в позолоченном кандило.

— Как я ненавижу всё это! — разнесся по аудитории голос Веры, когда макушка Блохиной вновь заняла свой пост.

Девушка вскочила с места, сдавив в руках ремень от рюкзака, и понеслась к выходу. Марина уловила только мелькнувшую тень, но, не думая ни секунды, закинула вещи в сумку и помчалась вслед за подругой.

— Вера, стой! — крик её долетал даже до высоких сводчатых потолков, но будто бы отскакивал от взбешенной Веры.

Силуэт ускользал, как призрак, воспаривший над лакированной «ёлочкой», оставляя за собой лишь мерцающую синеву вороных волос.

— Да погоди ты! Что стряслось? — искренне недоумевая, взывала к подруге Марина.

Вера резко остановилась напротив ряда небольших кабинетов, где обитали преподаватели иностранных языков, и обернулась на подругу. В свете арочных узких окон глаза её блеснули, как заточенные клинки, вынудив Марину замереть на расстоянии шпаги.

— Что стряслось?! Ты действительно не понимаешь, что здесь происходит? Я полгода пытаюсь тебе объяснить! — активно жестикулируя, кричала Вера Ким. — Я ненавижу это. Это место! Ненавижу старье, которое впихивают под видом объекта культурного наследия. Ненавижу древних преподавателей, которые из последнего читали только «Советскую Россию». Ненавижу слушать, как наши однокурсники клянутся в любви Бродскому, но понятия не имеют, что идет после фразы «Не выходи из комнаты»! Ненавижу то, как упорно здесь выдают за журналистское образование дерьмовый низкосортный филфак, где толком не углубишься в книгу, потому что постоянно оттачиваешь стиль письма при том, что в каждой редакции стиль разный и кому, блять, вообще упёрлось письмо в двадцать, сука, первом веке?! — на последних словах голос подруги сорвался, она прокряхтелась и вместе с тем немного выдохнула горячность. Лицо её было изнуренным, словно все эти болевые точки их общей альма-матер, терзали и её тело. — Ты помнишь, нас один раз водили в студию на первом этаже, на практикум по телевизионной журналистике. Скажи мне, Марина, в чем лично ты практиковалась в этой сокровищнице с «новейшим цифровым оборудованием»? Отвечу за тебя. Ни в чем. Ведь нам запретили даже к камерам прикасаться. Пойми ты наконец, журфак — это пожеванная конфета. И самое ужасное, что каждый год абитуриенты ведутся на блестящий фантик.

Студентка устало потерла переносицу и молча рванула в сторону учебной части. В одном кулаке она сжимала железную решительность, а в другом стыдливо прятала страх, ведь, помимо банальных сомнений, на неё давила многолетняя связь со злополучным журфаком. Мама Веры — кореянка по национальности — работала на дому врачом акупунктуры. Она была прославленным специалистом в своей сфере. Долгие годы практики позволили ей приобрести просторную квартиру в Хамовниках и оборудовать одну из комнат под кабинет, не уступавший по оснащенности и визуалу дорогим частным клиникам. И вот пять лет назад на порог семьи Ким ступила декан факультета журналистики. Спустя каких-то сорок целительных иголок девочку-подростка сосватали в престижное, лучшее учебное заведение страны. А что может быть более терзающим, чем признательность матери за то, чего ты не просил.

С шумом распахнув трехметровую дверь учебной части, Вера объявила:

— Я хочу написать заявление на отчисление!

Инспектор третьего курса дневного отделения подпрыгнул вместе с офисным стулом. Это был молодой низкорослый парень 30-ти лет по имени Тимофей или Тима, как его ласково называли подопечные. Он носил круглые очки и короткую костюмную жилетку поверх льняной рубашки. Все знали, что Тима своим внешним видом стремится походить на молодого Чехова, но из-за наследственной алопеции в области лба и круглых щек он напоминал лишь преждевременно состарившегося мальчугана. Тем не менее студентки то и дело слетались к столу молодого человека кокетливо пощебетать о литературе и театре, пытаясь впечатлить его, как недоступного старшекурсника. Он и был кем-то вроде учащегося десятого курса, по-другому и не назовешь, ведь дипломированный журналист Тима в журналистике не проработал ни дня: шесть лет прожив по расписанию журфака, он заперся в учебной части, чтобы это же расписание составлять.

— Вера, что произошло? Давай вместе разберемся, — Тима отбросил в сторону личину загадочного поэта, очевидно выбрав на этот разговор маску педагога.

— Вера не надо. До конца учебного года остался месяц, - взмолилась Марина, ухватив подругу за рукав черного свитера, будто удерживая её от падения.

— Пожалуйста, дайте мне шаблон заявления! — настойчиво продолжала девушка.

— Для того, чтобы тебе его выдать, мне надо понять причину…

Громоздкая дверь, отяжеленная слоями белой краски, вновь зашаталась на скрипучих петлях, трелью запел деревянный бугристый пол — это староста группы Радмила в черных, крохотных балетках приближалась к троице.

— Вы опять свалили с пары! От нас скоро вообще все преподаватели откажутся! Тимофей, они издеваются! Марина приходит раз в месяц, чисто посраться с Блохиной. Эта вообще раза два у неё на паре была. А разруливать мне потом! — возмущенно тараторила староста.

— Не «эта», а Вера, — сквозь зубы процедила студентка.

Марина оперлась на стену, предчувствуя внушительную продолжительность перебранки. На глаза ей попалась пробковая доска с аляпистыми юмористическими плакатами: «Аллергия на работу лечится зарплатой», «Выходные дни для слабаков» и еще целый талмуд банальных надписей, усиленных шутливыми картинками. «Как можно превратить помещение некогда особняка 18-го века в комнатку HR-отдела или бухгалтерии? Заменить паутины хрусталя под потолком на люминесцентные гудящие лампы; поставить у основания ребристых пилястр громоздкие серые принтеры; и никогда-никогда не мыть окна в углублении толстых вековых стен?», — думала Марина. Тем не менее она старалась не одаривать своими эмоциями несовершенства этого здания и его содержимого. Девушка воспринимала журфак как декорацию театральной постановки, которую жизнь сама сменит в антракте. Школу, университет Марина с уверенностью называла не своим временем, поэтому и бороться за его качество не хотела. Все остальные, по её мнению, добровольно сгорали в истерии, пытаясь вытрясти из каждого дня счастье, успех, комфорт — в общем, невозможное совершенство. Та же староста Радмила будто провалилась под лёд на первом курсе: постоянно размахивала руками и дышала, лишь когда старшие или вышестоящие обращали на неё внимание. Она смотрела в рот парням с четвертого курса так, словно хотела прыгнуть туда и раствориться на языке, как конфетка-драже. Рот Тимы естественно тоже входил в круг её сладких интересов. Даже сейчас девушка под шумок заползла на облюбленный уголок инспекторского стола несколькими сантиметрами ягодицы:

— Тимофей, вот мы с тобой сидим тут над списками отсутствующих вдвоём. После пар. Когда никого нет… — студентка так щепетильно описывала интимность вечерней обстановки, что Марина невольно закатила глаза, — и выясняем, где все шляются. А тут смотри, птички в клетке. Может, сами начирикают нам объяснительную.

— Я начирикаю, — кулаки Веры свербели у бедер, — только не объяснительную, а заявление на отчисление! — она сделала шаг в сторону инспектора, предвкушая битву за заветный формуляр.

— Вера, давай возьмём паузу… — залепетал Тимофей, слегка побаиваясь сгустка негативной энергии и того урона, который он может нанести имиджевым очкам.

— Пускай уходит! — перебила его староста. — У нас найдётся человечек поответственнее на её бюджетное место.

— Это ты что ли? — тявкнула Вера.

— Тут Радмила права…

— Конечно! — воскликнула она.

Тимофей продолжил:

— Абитуриенты, внебюджетники готовы убивать…

— И не только!

— За возможность, которой ты располагаешь прямо сейчас…

— Именно!

— Неужели ты хочешь потерять её…

— Да я мечтаю! — разоралась Вера.

Медвежий рёв, на который перешла девушка, резко прервался, когда по ушам Марины полоснул тонкий свистящий звон. Она успела один раз мотнуть головой в поисках источника звука, как вдруг неведомая сила толкнула её в солнечное сплетение, вынудив согнуться и сдавить грудную клетку пальцами из-за внезапно нахлынувшего удушья. Пол-ёлочка поплыл перед глазами, за ним хаотичными волнами разошлись бежевые стены. В мучительной абстракции она разглядела Веру, падающую на колени в приступе кашля. Инстинктивно Марина принялась также освобождать дыхательные пути. С первым полноценным глотком воздуха сознание прояснилось. Невыносимый визг отступил, и на его фоне даже протяжные хрипы Радмилы и Тимофея показались мертвенно тихими.

— Что за чёрт? — прошептала Марина.

Превозмогая дрожь в ногах, Вера ухватилась за стол и рывком подняла себя с пола. Радмила отвернулась к стене, чтобы никто не видел, как она кашляет — на покатых плечах её содрогался бордовый объёмный пиджак. Тимофей, сняв очки и усердно потирая глаза, отходил от зрительных галлюцинаций. Как вдруг все головы разом повернулись к двери.

Одинокий женский крик донесся снаружи. Тонкий, пронзительный, как скрежет камня по доске, он поднял каждую волосинку на теле, а затем утонул в бесчисленном множестве новых, леденящих душу воплей. Мозг Марины на опережение рисовал коридоры журфака, устланные горами девичьих тел. И лишь стена уберегала инспектора и студенток от панорамы кровавой бойни.

— Сюда, сюда!

Тима выскочил из-за стола и открыл громоздкий шкаф, увешанный верхней одеждой сотрудников учебной части. Девушки послушно прыгнули внутрь, дверцы захлопнулись. Решетка, куда ставилась уличная обувь, тут же прогнулась под людской массой, и визг студенток заполонил тёмный закуток. Радмила упала на грудь Тимофея, Вера удержалась, вцепившись ногтями в рубашку подруги. «Это расстрел?» — предположила Марина. Но, жадно вслушиваясь в происходящее, она не сумела выудить хлопки огнестрельного оружия из моря звенящих, надрывных голосов. В панике её мозг смог прийти лишь к одному умозаключению: судя по эху, с которым по парадной лестнице, а затем и по коридорам проносился дикий вой, битва разворачивалась на первом, самом обширном этаже журфака, в то время как инспектор и студентки притаились на втором. Иногда у двери учебной части пробегали группы из трех-четырех человек, но их торопливый топот смешивался с ничего не значащими «Скорее», «побежали» и упоминаниями Господа.

Когда шум стал рассеиваться, слух Марины уловил нервную одышку Радмилы и сбивчивую молитву вскинувшего голову Тимофея. С толикой раздражения она заметила на себе пристальный взгляд Веры. Каждая мышца на лице подруги молила об ответах, которых у Марины не было. Именно этот испытывающий взор и несколько минут подозрительной тишины вынудили её сказать:

— Я пойду посмотрю.

— Даже не думай, — твердо произнёс Тимофей.

Он не стал объяснять позицию, так как все еще боялся разговорами выдать тайное убежище. Несмотря на возражения, Марина приоткрыла дверцу шкафа и убедилась — бедствие обошло стороной учебную часть. Она медленно опустила ногу на паркет и стала красться в сторону выхода. Вера единственная выглянула из укрытия, чтобы проследить за подругой. Сделав глубокий вдох и резкий выдох, Марина ухватилась за ручку двери и легонько потянула её на себя. В несвойственном журфаку безмолвии петли засвистели так, будто она выбила створку армейским берцем. Однокурсницы и инспектор зажмурились, мысленно проклиная Марину за колоссальный урон, нанесенный их секретности. Тимофею в миг стало ясно, по какой причине его подопечные недолюбливают сверстницу.

Четыре этажа факультета объединял просторный атриум — именно здесь брали своё начало витиеватые коридоры здания. Даже в солнечные дни центральное помещение утопало в полумраке, так как дневной свет едва ли пробивался сквозь грязный стеклянный купол, раскинувшийся над последним этажом. Побеленные балюстрады связывали бетонные глухие кубы с уличными фонарями в английском стиле, но и их приглушенное свечение было, скорее, декоративным. В сумраке и подозрительном затишье могучие колонны, удерживающие на себе вес помпезных галерей, пугали, как столпы из заброшенных готических замков. Казалось, тронь — и они захрустят, обрушив на гостей смертельные тонны.

Марина уже было сделала шаг за порог учебной части, но тут же осекла себя. Выйдя в атриум в полный рост, она стала бы мишенью даже для новичков стрелкового клуба, поэтому мысленно приняла решение двигаться в сторону перил ползком. Если бы девушка знала про намечающуюся полосу препятствий, не оделась бы так откровенно с утра. Голые колени её терлись о шершавый кафель, а темно-синяя юбка в клетку подскочила на поясе, обнажив белые бразилиана. Облачившись в кусок ткани, едва доходивший до середины бёдер, и голубую рубашку свободного кроя, она хотела походить на игриво растрепанную Блэр Уолдорф, а не на дикого авантюриста Ричарда ОКоннелла.

Голова Марины юркнула в проем меж балясин, и взгляд её тут же упал к подножию парадной лестницы факультета журналистики. Мозг не поверил глазам: прямо под ней, в опасной близости от баллюстрадного постамента, парили бледные огромные змеи. Они рассекали воздух мерно и изящно, как водоросли, исполняющие безмятежный подводный танец, а кончики их, будто толстые кудельки, образовывали замысловатые вензеля. В просветах змеиного клубка виднелось нечто чёрное. Вторя движениям фанатических существ, Марина стала извиваться на все лады, лишь бы различить таинственные очертания, пока гремучие стражники сами не расступились, открыв её пытливому взору широкую мужскую спину и правду, жуткую, пугающую своей несомненностью. Оказалось, над незнакомцем вились вовсе не рептилии — это были щупальца, исходящие из прорех в черной джинсовой куртке.

Мысль о том, что она находится в компании чудовища, ударила Марину обухом по голове. В черепной коробке завыла сирена, тело самопроизвольно подалось назад, но не успела студентка начать отступление, как новая деталь завладела её вниманием. Под внушительными слегка подрагивающими плечами монстра лежали неподвижные худенькие ножки в белых высоких кедах. Осознание того, что распластавшаяся по полу девушка не жива, пробежало морозом по коже Марины, а затем и достигло мозжечка. Но инстинкт самосохранения запоздал.

Медленно зверь запрокинул голову назад и в упор посмотрел на свою наблюдательницу. Его жуткие глаза, заполненные белой дымчатой склерой, без зрачка и радужки, встретились с её светлыми, как влажные перламутровые жемчужницы, очами. Он склонил голову к плечу, будто играл в гляделки с пучеглазой тропической зверюшкой, и тень не удивления, а улыбки скользнула по его чудовищному лицу. Седьмое чувство нашептало девушке: монстр был в курсе ребяческой слежки, и всё же позволял созерцать. «Мужчина, но не человек», — так решила про себя Марина. Лицо и тело его покрывала мертвенно-бледная серая кожа. От уголка тонких губ лилась струйка тёмной густой крови. Она бежала по его шее, а потом стекала во впадину меж грудных мышц. Коленями чудовище также стояло в вязкой алой луже — её напрудил надкусанный бок девушки в белых кедах. Громкий вздох слетел с губ Марины. Она выскользнула из проема и, отталкиваясь ногами от кафеля, стала двигаться по направлению к учебной части, пока спина с грохотом не наткнулась на дверь. Девушка молниеносно прошмыгнула в кабинет, прыжком сдернула ключ с гвоздика около пробковой доски, и заперлась на все обороты. «Это глупо! Глупо! Какой еще ключ?» — причитала в голове Марина. Внезапно обессилев, она облокотилась на одну из створок и сползла вниз.

Однокурсницы и инспектор выбрались из убежища несколькими минутами ранее, решив между собой, что долгое отсутствие Марины — добрый знак. Но своей беготней девушка растоптала зародившуюся в сердцах надежду.

— Что там? Что ты видела? — вопрошал Тимофей.

Марина потупила взгляд в свои массивные оксфорды, физически ощущая, как мозг обрабатывает полученную информацию.

— Я не знаю, поверите ли вы мне…

Все снова собрались у стола инспектора, заняв те же места, как и во время утренней перебранки. После рассказа Марины прятки в шкафу казались детским чудачеством, ровно как и тема отчисления из вуза, еще недавно вызвавшая столько негодования. От секретности остался лишь разговор на полутонах.

— Это страшно, — театрально протянула Радмила, — страшно, когда человек в начале дня употребляет психотропные препараты, да, Марина?

Вера сделала резкий шаг в сторону старосты, и та капитулировала, вскинув руки. Враждебность Радмилы сегодня превышала значения нормы, но лишь потому что уплотнилась в замкнутом пространстве. При этом вне компании двух подруг староста отличалась веселым нравом, и не раз, прибившись к кучке старшекурсников, остротами вызывала у них басистый раскатистый смех. Расположение хохотушки Марина и Вера потеряли полтора года назад, на праздновании «экватора», — торжества, посвященного середине обучения на бакалавриате. В ту ночь девушки увлеклись текилой и, разгорячившись, выкатились на улицу подышать. Вера стащила с барной стойки строительную каску, по которой минутой ранее стучал накаченный бармен, и эта шалость довела подруг до истерического припадка. Они, как обезьянки, примеряли друг на друга головной убор и сгибались напополам от собственного гогота. Когда голос Марины наконец осип, а Вера закурила сигарету, слух их уловил женское завывание, срывающееся на громкие всхлипы. Обеспокоено переглядываясь, девушки обошли припаркованную иномарку и увидели Радмилу. Она сидела на бордюре, склонив голову к коленям. Её старательно уложенные пшеничные локоны впитывали частые крупные слёзы. Одногруппницы опустились по разные стороны от сверстницы, и Вера, осмелев под воздействием спиртного, перекинула руку через плечи, не сказать чтобы близкой приятельницы, но вполне себе доброжелательной и чересчур даже добросовестной старосты. Теплый жест и опрокинутые стопки щавелевой настойки развязали Радмиле язык. Рассказывала она обрывисто, перемешивая нервные вздохи и благой мат, но очень искренне и без присущего для себя сарказма.