Читать книгу: «Хочешь научиться думать?»

В тексте упоминаются социальные сети Facebook и/или Instagram (организации, запрещённые на территории РФ).

Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

© М. О. Чудакова, наследники, 2023

© «Время», 2023

* * *

Зачем я написала эту книжку?

1

Детство и отрочество – такие годы, когда человек все время чему-то учится, так уж устроено человечество.

Сельские ребята – рубить, колоть и пилить дрова, копать землю. Учатся они этому у деда, отца, старших братьев. Мой однокурсник и будущий муж Александр Чудаков родился и рос в маленьком – 20 тысяч населения – сибирском городке. Родители – учителя – ради детей держали корову, отец косил для нее траву в далеких покосах. Рубил лес – запасал дрова на зиму для печки.

Я как-то спросила мужа, когда он первый раз взял в руки топор? Надолго задумавшись, ответил:

– Не помню…

– А пилу?

– Не помню… С дедом рано пилил…

– А лопату?

– То же самое…

Нетрудно понять – значит, дед стал приучать внука к этим важным для сельской жизни уменьям не позже пяти лет…

У городских детей и подростков свое – научиться кататься на самокате, велосипеде (а потом уж на мотороллере и мотоцикле), пользоваться айфоном (конечно, и в селах сегодня у многих он есть; но не у всех и не везде).

Вообще умений, которые надо бы освоить до шестнадцати-семнадцати лет, немало (это помимо школьных предметов!). Помогают в этом родственники, старшие друзья. Но одному – крайне важному в жизни уменью – не учит обычно никто.

Потому я и взялась писать для вас эту книжку…

2

…В начале нового века и тысячелетия я неожиданно для себя сделала печальное открытие – граждане России, с мала до велика, в большинстве своем плохо – или даже очень плохо – знают свою самую большую в мире страну.

Конечно, мне могут возразить – мы же проходим в школе географию!

Так-то оно так. Но я не раз встречала в Москве неглупых людей с высшим образованием, которые были уверены, что Север и Сибирь примерно одно и то же. Где-то там, за Уралом…

Многие москвичи, петербуржцы и жители других крупных городов европейской части России ни разу в жизни не доехали до Уральского хребта. И что именно там, за Уралом, им толком неизвестно. А там – вплоть до Тихого океана – огромная, многим, повторю, неведомая страна…

Сегодня взрослые люди порой с большим напором убеждают вас, что лучшее, что вы можете сделать, – это «валить» из России. Из страны, о которой сами они сплошь и рядом и представления не имеют – и не могут ее оценить.

Чтобы познакомить детей и подростков с их страной, я написала несколько лет назад детский детектив «Дела и ужасы Жени Осинкиной». Там главная моя героиня едет на машине с двумя «афганцами» за рулем из Москвы через полстраны – Урал, Омск, Горный Алтай – пять с половиной тысяч километров. Все, что она – москвичка – впервые в своей жизни видит по дороге, описано мною не понаслышке, а с натуры: прежде, чем взяться писать, я проехала по ее маршруту на машине три раза, описывая в записной книжке все, что видела по пути.

3

Около пятнадцати лет назад, осенью 2007 года, мы с одним из прототипов водителей «Жени Осинкиной» Андреем Мосиным проехали на машине от Владивостока до Москвы – четырнадцать с половиной тысяч километров. Я много ездила по миру, преподавала в университетах разных стран Европы и Америк. Но это путешествие не сравню ни с чем.

Задача моя была – встреча с библиотекарями и читателями библиотек семнадцати городов и поселков – по федеральной трассе. На этом пути 1300 километров – от Благовещенска до Читы – оказались бездорожьем, и десятки новеньких, купленных на владивостокском авторынке машин валялись в кюветах, но сейчас речь моя не об этом. Я ехала, чтобы подарить библиотекам много только что вышедших очень хороших книг. Отправили мы их из Москвы поездом («Байкал-сервис») в пять городов. И по дороге из Владивостока к Москве собирали их и раздавали.

Путешествие наше заняло месяц. Мы встречались с сотрудницами приморских и сибирских библиотек, замечательными просветителями, о которых в Москве, увы, и представления не имеют. Но речь сейчас опять-таки не об этом. А вот о чем.

Бесконечной красоты картины открывались перед нами. Бескрайние поля с убранными зерновыми… Заливные луга… Живописнейшие речушки, речки и великие реки – Лена, Обь, Енисей… Рощи, рощицы и непроходимые леса… Земля, в которой немало еще, как очевидно любому, неразведанных богатств… И, озирая без отрыва от руля эти прекрасные и к тому же беспредельные картины, восклицал Андрей Мосин, патриот из патриотов, но очень трезвый и нимало не зараженный презрением к другим нациям и странам человек:

– Мариэтта Омаровна, да что же это такое! Мы же можем лучше всех в мире жить! У нас же всё есть!

4

Вот об этом и речь.

Анна Ахматова, водившая дружбу с юным Иосифом Бродским – до тех пор пока судья Савельева не отправила будущего нобелевского лауреата в ссылку как тунеядца – за то, что он писал свои стихи не после работы у станка («как другие», как выразилась судья; похоже, видела неоднократно, как у нас в России на заводах толклись у станков будущие нобелиаты), – сохранила для нас один из его афоризмов: «Главное – это величие замысла!»

Это – более глубоко и верно, чем может кому-то показаться на первый взгляд.

Кто-то возразит: «Главное – полнота реализации любого замысла!»

Но представим себе, что автору величественного замысла удалось реализовать его только на треть, а чей-то скромный замысел реализован полностью. Результат очевиден. Даже реализация трети великого замысла дает больше успешного маленького.

Перед тем поколением, которому я посвящаю и к которому обращаю свою книжку, стоит величественная задача – реализовать нереализованные возможности бескрайней России. Заметно поднять качество жизни людей, начиная с здравоохранения и образования. Это вполне достижимые цели, несмотря на уровень коррупции и роль криминалитета. Ведь это наша, русская поговорка: «Волков бояться – в лес не ходить!»

5

Как ни странно покажется это кому-то, главное условие успеха – умение думать.

В нашей стране сложилась странная и опасная ситуация – большинство ее жителей (далеко не всех из них решишься назвать гражданами) разучилось (или не успело выучиться) думать. Причины этого мне понятны, известны даже имена циничных виновников, но опять-таки речь не об этом. А о том – возможно ли радикально изменить ситуацию?

Я уверена, что возможно.

Пути могут быть разными. Лично я выбрала свой – обращаюсь к людям от семи до семнадцати лет, к тем из них, кто готов откликнуться на мой призыв – взять да и поумнеть.

Им я постараюсь помочь.

И – при наличии их доброй воли – полностью уверена в успехе.

Глава первая
Всегда ли ты и правда думаешь, когда думаешь, что ты – думаешь?

1

«Мне пришла в голову мысль…» – цитирует Пушкин незримого собеседника. И довольно ехидно комментирует: «…Не может быть. Нет, NN, вы изъясняетесь ошибочно; что-нибудь да не так».

В далекие времена на эти строки из малоизвестного текста Пушкина «Отрывки из писем, мысли и замечания» обратил мое внимание друг и соавтор, знаток и тонкий исследователь русских поэтов от Пушкина до Мандельштама Евгений Тоддес (1941–2014). Тогда-то я и задумалась впервые над привычным словом «мысль».

Да, не все, что называют мыслью, ею является.

Человек говорит: «Я думаю, что…» Пожалуйста, не сразу верьте этим словам. Вслушайтесь в рассуждения говорящего. И нередко (а сегодня, я бы сказала, даже часто) вы столкнетесь с тем, что думаньем тут и не пахнет. Мало этого – вы встретите (уверяю вас!) таких собеседников, которые и представления-то не имеют об этом увлекательном процессе…

Сразу поясню: речь не о тех, которых русский народ издавна припечатал присловьем «Пьяный проспится, дурак – никогда».

Говорю о людях, наделенных вполне себе нормальным интеллектом. Вопрос только в том, когда они его включают. И включают ли? Начиная о чем-то рассуждать, выстраивают ли необходимые логические цепочки?

2

Простой пример. В 90-е годы (к ним сегодня прилепили сознательно, с целью остановить размышление над ними, ярлык лихие; я же называю их поворотными; но сейчас речь не о политике) я была членом Комиссии по вопросам помилования при Президенте России (была такая очень важная для нашей страны Комиссия – каждую неделю рассматривали мы по 250 прошений к президенту; ликвидирована преемником президента Ельцина в конце 2001 года). Мне не раз приходилось говорить с людьми о смертной казни. Сама я убежденная ее противница с девятнадцати лет и, сколько ни искала, как человек науки, аргументов против себя – не нашла. Так вот, в 90-е годы те, кто со мной спорил, приводили неотразимый, с их точки зрения, аргумент в пользу смертной казни:

– А как же тогда сексуальные маньяки, у которых на совести столько жертв? Чикатило?

– То есть, – уточняла я, – вы полагаете, что смертная казнь нужна, чтобы остановить этих убийц? Правильно я вас понимаю? Маньяки – действенный аргумент в ее пользу? Их надо расстреливать, чтоб другим неповадно было?

– Ну да!

– Вынуждена вас разочаровать. Это аргумент не против меня, а против вас. Те самые страшные маньяки были как раз при наличии смертной казни. Они не раз и не два имели случай убедиться, что за это расстреливают. И – увы! – это их не остановило.

…И что, вы думаете, человек спохватывался? Ах да, мол, и правда? Задумывался над бесспорным моим аргументом? Да нет, нисколько. Мозг прочно выключен. Сложившееся когда-то (и уже порядком слежавшееся) мнение закреплено. Человеку то ли неохота, то ли просто в голову не приходит его перепроверить – под влиянием новой информации.

3

А что это такое, собственно говоря, – мнение?

Как часто мы слышим: «Это мое мнение!»

Или: «Могу же я иметь свое мнение!»

Но все ли хорошо понимают, что они при этом имеют в виду?

Если углубиться в далекое прошлое – в языки так называемой индоевропейской группы (литовский, готский, древнеиндийский и т. п.), предшествовавшие нашему родному языку, везде «мнить» (в соответствующих тем языкам формах) будет означать, как и сегодня, – думать, полагать. «Не мнишь ли ты, что я тебя боюсь?» (Самозванец в «Борисе Годунове» – Марине Мнишек).

Мнение – суждение не с кондачка, а на основе размышления: «…Я совершенно с мнением господина прапорщика согласен, ибо мнение сие основано на всех правилах здравой тактики…» («Капитанская дочка»).

Это может быть и оценочное суждение, основанное, однако, на фактах: «Он уронил Россию во мнении Европы…» (письмо Пушкина Нащокину, 1831).

Проливает свет на еще один оттенок слова «мнение» давнее высказывание Сергея Адамовича Ковалева в бытность его народным депутатом: «Я выражаю не мнения своих избирателей, а их интересы».

Очень важное различие! Человек может настойчиво высказывать свое мнение – поддерживать, скажем, политику своей власти, – и при том не понимать, что эта политика в немалой степени расходится с его интересами, насущными потребностями его и его семьи.

Глава вторая
Что это такое – мнение и убеждение?

1

Слово мнение имеет в русском языке множество тонких обертонов. В полной мере они доступны, пожалуй, только носителю русского языка – тому, для кого он родной или второй родной. Заглянем в многотомный Академический словарь и увидим ряд примеров, при общем значении разнящихся именно в оттенках. Потому, наверно, что это слишком давнее русское слово, с длинной историей употребления. Оно встречается в нашем языке еще в XI веке.

И все-таки главный его смысл – «суждение, выражающее оценку…».

Суждение – то есть результат размышления, мысли. Но отличие от суждений иного рода в том, что в высказанном вами мнении всегда – немалая доля личного, оценочного. А оценка – дело, пожалуй, сугубо личное, субъективное, даже если и претендующее при этом на объективность (экспертная оценка). Вот Женя Астафьева (моя внучка) сообщает мне: ее харьковский приятель «пошел купить лимонад “Крым”, потому что считает его очень вкусным. Его обозвали сепаратом». Так в нынешней напряженной политической обстановке оценили его вкусы.

Тот, кто не забывает своевременно нажать кнопку «Думать!», поймет, что недаром мы говорим: «Я о нем хорошего мнения» или «У нас в офисе все о нем не очень-то хорошего мнения».

Не все и не всегда упомянутую кнопку нажимают. И потому мы часто (и сегодня – всё чаще) наблюдаем человека, произносящего с важным и значительным видом «Это мое мнение!». Вид у него такой, будто он сообщает нам нечто непререкаемое, объективное, вроде закона всемирного тяготения.

В диалектах России – например, на Дону – было в ходу слово «мнёние», означающее «ум, сообразительность»: «Барышня хорошего мнёния» – хорошо, значит, соображает барышня. Может, в память об этом диалектном значении и ставит так высоко надменный господин свое «мнёние»?

2

В пушкинские времена это слово имело еще одно, впоследствии утраченное значение. Под мнением понимали, представьте себе, политические взгляды – не всякие, а, как сказали бы мы сегодня, оппозиционные. И старший друг Пушкина Вяземский пишет в своей знаменитой «Старой записной книжке»: «Говорю здесь об одних политических преступниках, коих единственное преступление в мнении» (курсив мой. – М. Ч.).

3

Языковеды считают, что «все основные понятия, относящиеся к интеллектуальной сфере, выражаются словами старославянского происхождения – например, разум, рассуждение, мысль, размышление, воззрение, убеждение и т. п.» (акад. В. В. Виноградов). Старославянский язык был в буквальном смысле слова создан в IX – X веках братьями Кириллом и Мефодием (памятник им стоит на Славянской площади в Москве) для перевода с греческого книг православного богослужения. И сегодня можно слышать этот давно уже застывший, неразвивающийся (как и латынь) язык в церкви. Он называется церковно-славянским.

Ну это так – для общего образования (надо же знать, кому именно стоит памятник в Москве у метро «Китай-город»). А нас интересует сейчас слово убеждение.

Когда-то это слово означало главным образом действие – от глагола убедить, убеждать (кого-то). Но в пушкинское время (20–30-е годы XIX века) развилось новое (сегодняшнее) значение слова – «твердый взгляд на что-нибудь как элемент цельного мировоззрения, идейный принцип…». Подчеркивается, что это «точка зрения, сложившаяся на основе непосредственного рационального познания действительности». Академик Виноградов цитирует один из учебников «советского» времени, и «марксистско-ленинский» дух этого времени ощущается в формулировках. Но рациональное зерно здесь есть – во-первых, твердый взгляд, во-вторых – сложившийся в результате каких-то умственных усилий. Возьмем эти признаки убеждения на заметку – для дальнейшего.

У Лермонтова в «Фаталисте» («Герой нашего времени», 1840): «И как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка!»

Не забудем и эти веские слова.

4

Приживалось слово в таком значении с трудом. В романе Тургенева «Рудин» (1855) Пигасов высмеивает «так называемые убеждения; всякий толкует о своих убеждениях и еще уважения к ним требует, носится с ними… ‹…›

– Прекрасно! – промолвил Рудин. – Стало быть, по-вашему, убеждений нет?

– Нет – и не существует.

– Это ваше убеждение?

– Да.

– Как же вы говорите, что их нет? Вот вам уже одно на первый случай» (курсив Тургенева. – М. Ч.).

Глава третья
Как отличить чувство от мнения или убеждения?

1

Напомню памятное (надеюсь!) со школьных уроков грибоедовское – реплику Молчалина:

 
В мои лета не должно сметь
Свое суждение иметь…
 

И, соответственно, бурную реакцию Чацкого:

 
Помилуйте, мы с вами не ребяты;
Зачем же мнения чужие только святы?
 

Выделенные нами курсивом слова приравнены. Чацкий уверен в своем праве на собственное мнение. А автор комедии, пережившей века, несомненно, знал, что и «мнение», и «суждение» равно требуют предварительного размышления…

Теперь оглянемся, как говаривали наши предки, окрест на сегодняшнюю нашу жизнь.

Что слышится, скажем, с телеэкрана – если идет политическая или публицистическая передача? Или в реальности – в спорах на так называемые политические темы (типа «чей Крым» или даже Донбасс?). Суждения? Мысли? Убеждения?

Нет-нет – все перечисленное как раз редко ссорит людей. Мысль зачастую покоряется другой мысли, более обоснованной. Даже убеждения могут измениться под напором совсем иных, но, однако же, неоспоримых для вдумчивого человека суждений.

Но сегодня – вы заметили? – споры идут на высоких тонах и обычно кончаются ничем: каждый остался при своем. А то и хуже того – разрывом дружеских (слышно со всех сторон, что уже и родственных!) связей. Что-то не получается с хладнокровным обдумыванием возражений собеседника, его аргументов…

2

Дело, видимо, еще и в том, что сегодня подавляющее большинство российских сограждан обменивается вовсе не мыслями.

«Не нравится мне Обама!», «Не выношу эту Псаки!» (или Меркель) – вот что мы слышим и читаем в интернете.

Попробуйте возразить – услышите негодующую реплику: «Могу я иметь свои убеждения? Вы так думаете? А я – вот эдак!» И совсем не понимает достойный сожаления человек, что он – не думает. Мыслями («Мне пришла в голову мысль…» – помните начало первой нашей главки?) здесь и не пахнет. Перед нами в чистом виде эмоция. То есть чувство.

А разве можно оспорить чувство? Никому еще не удавалось. Между тем сегодня оно у нас отнюдь не безобидно – поскольку бездумно управляет действиями людей.

Сказал когда-то, кажется, Флобер умные слова: «Можно быть хозяином своих действий, но в чувствах своих мы не вольны» (курсив мой. – М. Ч.). Разумно сказано. Недаром французы – прямые наследники века Просвещения, то есть господства Разума. (Мечтаю, чтобы начался наконец этот век в России!)

3

Что же – люди вообще, что ли, не вправе испытывать эмоции по поводу политических лиц и дел? Да вовсе нет – сколько угодно! С одним очень важным условием: не выдавать чувство за убеждение.

И не класть чувство в основание своих действий – здесь место только убеждениям. Они-то и позволяют быть «хозяином своих действий». А под влиянием эмоций вы движетесь без руля и без ветрил.

В одном из неплохих толковых словарей последнего десятилетия сказано про убеждение: «Прочно сложившееся мнение, уверенный взгляд на что-нибудь…»

Здесь и только здесь появляется материал для интеллектуального спора. Я вам – аргумент в пользу своего мнения (суждения, убеждения…), вы мне – опровержение. В результате к чему-нибудь да придем.

Но вот что по-настоящему страшно – сегодня, похоже, большинство сограждан вовсе не хочет прийти к какому-то основательному суждению. И даже не думает думать… (Потому-то и обращаюсь к подросткам – в надежде, что их еще не затронула эпидемия недуманья.)

То есть думать согражданам нынче зачастую вообще неохота.

Честно признаюсь – не берусь объяснять. Мне всегда казалось, что думать – очень даже увлекательное занятие.

4

И напоследок: так все-таки – есть ли смысл спорить с человеком противоположных, чем твои, убеждений?

Мой пример будет весьма необычным. Рассказы о таких вполне мирных спорах я слышала, представьте себе, от лагерников – от тех, кто по десять и более лет отбыл на сталинской каторге – на Колыме, в Магадане и других не лучших местах.

В тюрьме, лагере, в какой-то мере и в ссылке люди жили вне ежедневной подчиненности «советскому» образу действий и во многом – и образу мыслей. И многие (или, по крайней мере, некоторые) обнаруживали свой подлинный облик – он оказывался для товарищей по несчастью привлекательным. Выступали вперед именно качества личности. Отделенные от политических взглядов, от идеологии. Идеология – нередко разная у разных арестантов – перестала разъединять и вызывать взаимную ненависть (в противовес тому, чего успешно добивались большевики вне тюрьмы и что мы, к сожалению, вновь наблюдаем сегодня). Именно так беседовали в тюрьме Лев Разгон и Михаил Рощаковский: «Он был убежденный монархист, националист и антисемит. Я был коммунистом, интернационалистом и евреем. Мы спорили почти все время. И выяснилось, что можно спорить с полностью инаковерующим, не раздражаясь, не впадая в ожесточение, с уважением друг к другу. Для меня это было подлинным открытием» (Разгон Л. Плен в своем отечестве).

Глава четвертая
Задумывались ли вы – что за люди, чьи имена носят улицы наших городов и сел? Чем прославили они свои имена?

1

Еще один пример выключенности мысли.

Проехав на машине от Владивостока до Москвы, останавливалась я во многих городах и поселках, и в каждом (исключений не встретила) – улица Урицкого.

Чем же так прославил себя товарищ М. Урицкий в памяти народной?

Почему и там, где никто о нем и слыхом не слыхал, красуется на табличке и в паспортах множества жителей (там, где прописка) его имя?

В «советской» России орудовал он всего ничего – меньше года. Вообще же был активным революционером с четырнадцати лет. После Октября участвовал – от большевиков – в созыве Учредительного собрания, а затем – в январе 1918 года – в его разгоне по решению Ленина.

В марте 1918 года назначен председателем Петроградской Чека (Чрезвычайной комиссии), учрежденной Лениным 7 (20) декабря 1917 года с правом бессудного расстрела и наводившей на людей страх и ужас одним именованием.

Развернул в Петрограде красный террор, уничтожая даже подозреваемых в контрреволюционных настроениях. Несколько барж с арестованными офицерами Балтийского флота были потоплены по его приказу в Финском заливе.

Спустя полгода таких кровавых действий, 30 августа 1918-го, Урицкий был застрелен в Петрограде молодым поэтом-эсером, другом казненного им. За это (а заодно и за то, что в тот же день в Москве было совершено революционеркой Фанни Каплан покушение на Ленина) в ближайшие ночи (у новой российской власти было принято вершить расправу именно по ночам) коллеги Урицкого – чекисты – расстреляли более тысячи ни в чем не повинных заложников.

Думают ли об этом те, кто живет в разных углах России на улицах Урицкого? Не знаю. А этих улиц в городах и поселках России сегодня более пятисот.

Знаете ли вы, что украшение Петербурга – Дворцовая площадь – с 1918 по 1944 год называлась площадь Урицкого? А красивейший Таврический дворец тоже долгие годы носил его имя?

Значит ли это, что в истории России – острый недостаток достойных людей, чьи имена заслуживают увековечивания?

Ответ на этот вопрос вы получите в следующей главе. Пока же продолжим обзор сегодняшнего положения дел.

2

Имя первого главы Всероссийской Чека Дзержинского многим, наверно, знакомо. А вот подробности реальной его деятельности на этом посту вряд ли хорошо известны сегодняшним школьникам.

«Работники ЧК – это солдаты революции, – писал он, – и они не могут пойти на работу розыска-шпионства: социалисты не подходят для такой работы. Боевому органу, подобному ЧК, нельзя передавать работу полиции. Право расстрела для ЧК чрезвычайно важно».

Ленин дал им это право. И, как пишут историки, «кровь полилась рекой». С Лениным у Дзержинского был общий взгляд на человеческую жизнь.

Когда поставлена была задача расказачивания, то есть поголовного уничтожения казаков, Дзержинский пишет Ленину 19 декабря 1919 года:

«В районе Новочеркасска удерживается в плену более 200 тысяч казаков (остановитесь, мои юные читатели, осознайте эту огромную цифру – две сотни тысяч живых, полных сил мужчин! – М. Ч.) войска Донского и Кубанского. В городах Шахты и Каменске – более 500 тысяч (! – М. Ч.) казаков. Всего в плену около миллиона (! – М. Ч.) человек. Прошу санкции».

На что именно «санкции», оба прекрасно понимали.

Ленин наложил свою резолюцию: «Расстрелять всех до единого».

…Хочется думать, что тут сам Дзержинский дрогнул.

Скажите честно, разве одной только этой резолюции, погубившей около миллиона сограждан, недостаточно для того, чтобы выкинуть Ленина с Красной площади?

В России, по подсчетам энтузиастов, – более 7 тысяч памятников Ленину. На главной площади любого города, городка, поселка и села.

И что?

А то, что каждый местный ребенок пяти-семи, а кто поумней – и трех лет, идя за ручку с бабушкой мимо памятника, обязательно однажды спросит ее: «Ба, а это кто?» И легко предположить, что, скорей всего, она скажет, жалея внука или и правда так думая про человека, воплощенного в камне, что-то хорошее.

Но предположим, что бабушка окажется жутко продвинутая. И не захочет она воспроизводить в новых поколениях стереотипы, вдолбленные и ей, и ее детям. И рубанет с размаху: «А это, детка, один дядя, который нашу с тобой страну своими неумными действиями отбросил на сто лет назад…»

И тогда слышится следующий вопрос: «Ба, а почему такому плохому дяде – памятник?»

…И вдобавок – будто бы 7 тысяч 700 улиц носят его имя… Очень даже похоже. Но точно посчитать так и не удалось.

Глава пятая
Вам совсем-совсем все равно, чье имя носит улица, на которой вы живете?

1

Начну издалека.

Осенью 1920 года кровопролитная Гражданская война, шедшая два с половиной года, завершилась – победой Красной армии. Белая армия спешно эвакуировалась – на судах, по Черному морю – из последнего своего прибежища – Крыма.

За судами плыли кони – за своими хозяевами, не в силах понять, почему те уплывают от них…

Спустя много лет покидавший в 1920 году Россию юный белогвардеец Николай Туроверов напишет об этом стихи:

 
Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня,
Я с кормы все мимо, мимо
В своего стрелял коня.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь все плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо,
Покраснела вдруг вода…
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.
 

Новая власть предлагала белым офицерам оставаться, обещая полную реабилитацию всем, кто сдаст оружие, зарегистрируется и откажется от сопротивления.

2

Это был обдуманный жестокий обман. Но обманутые еще не знали, что это обычный стиль новой власти.

Приходили к бывшим белогвардейцам по адресам, ими же самими и указанным, и расстреливали безо всякого суда. Организатором красного террора в Крыму была киевлянка Розалия Самойлова (партийная кличка Землячка).

За первую зиму было расстреляно 86 тысяч человек – из 800 тысяч населения. Это были не только офицеры, но, например, и медсестры из госпиталей Красного Креста, где лечились офицеры. Эти медсестры не эвакуировались с армией Врангеля – верные медицинскому долгу, они не считали возможным бросить своих больных. Они не думали, что их ждет гибель, – во всем цивилизованном мире Красный Крест считался неприкосновенным. Но не в России после Октября: «Советы очень отрицательно относились к Обществу Красного Креста и Международному комитету Красного Креста, поскольку видели там монархические взгляды и настроения» (Пажитнов Е. Е. Жертва красного террора из семьи Михаила Булгакова // Тыняновский сборник. Вып. 13. М., 2009. С. 646). Когда арестовали одну из медсестер, Наталью Трубецкую, исключительно по принадлежности к княжескому роду, медсестры по инициативе тетки будущего писателя Михаила Булгакова, Ирины Лукиничны Булгаковой (вдовы младшего брата его отца), обратились в Особый отдел с ходатайством в ее защиту. «Мы, что подписались, сестры милосердия, правление и члены профсоюза сестер милосердия Ялтинского района ‹…› ручаемся своими подписями, что сестра Трубецкая не была причастна ни к какой политической организации ни при старой, ни при новой власти (под «новой» имелось в виду Временное правительство. – М. Ч.), а потому убедительно просим коменданта тюрьмы отдать сестру Н. Трубецкую правлению членов профсоюза на поруки».

«В этот же день (! – М. Ч.) все шестнадцать подписавшихся, то есть выгораживавших княгиню, врага трудового народа, были арестованы и вскоре расстреляны ‹…› недалеко от водопада Учан-су. Среди них 21 декабря 1920 года расстреляна и Ирина Лукинична. Сохранилась и расстрельная анкета… На ней написано синим карандашом во весь лист: “Расстрелять. Удрис”».

«Так погибла тетя Михаила Афанасьевича, Ирина Лукинична Булгакова, урожденная Цитович (1867–21.12.1920)» (Пажитнов Е. Е. Указ. соч. С. 647–648; курсив автора).

…Не очень-то ясна личность чекиста Удриса, поскольку он подписывался без инициалов; но можно утверждать, что его подпись стоит на распоряжениях о расстреле в Ялте 7 декабря 1920 года – 315 человек, 10 декабря – 101 человек, 21 декабря – 203 человека…

Таковы были масштабы действий новой власти – бессудного уничтожения живых людей как животных.

3

Здесь появляется на российской исторической сцене тридцатипятилетний Бела Кун, во время Первой мировой войны – пленный офицер австро-венгерской армии, успевший после окончания войны (напомню – поражение Германии и Австро-Венгрии завершилось концом обеих империй, императоры которых бежали из своих стран) провозгласить Венгерскую советскую республику… Она просуществовала недолго. Как формулируют историки, она «захлебнулась в крови»: Бела Кун в своих действиях брал пример с «вождя мирового пролетариата» Ленина. Но венгры смириться с этим не захотели, «советской» республике в Венгрии пришел конец, и Бела Кун отправился туда, где «советская» власть набирала обороты и нуждалась в людях, не боящихся проливать чужую кровь.

Именно он – вместе с соратницей, коммунисткой с немалым партийным стажем Розалией Землячкой – стал руководить массовыми расстрелами, причем Землячка внесла усовершенствование. Она считала ненужным тратить на офицеров патроны и распорядилась действовать так – привязывать им к ногам камни и бросать связанных в воду. Крымские рыбаки рассказывали: долго потом, проплывая на лодке, видели они стоявшие на дне покачивающиеся тела…

6 декабря 1920 года Ленин на совещании московского партийного актива заявляет (впечатление, что речь он ведет не о людях, таких же, как он сам, а о крысах или вредных насекомых): «Сейчас в Крыму 300 000 буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы говорим, что возьмем их, распределим, подчиним, переварим».

Слово «переварим» звучит страшновато.

Тут и Троцкий заявил, что приедет в Крым, «когда на его территории не останется ни одного белогвардейца». Тоже страшновато, согласитесь.

Верный последователь Ленина и Троцкого Бела Кун (слова и действия которого ясно показывают, что людей отличных от его взглядов он просто-напросто не считал людьми) провозглашает: «…Крым – это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит, а так как Крым отстал на три года в своем революционном движении, то мы быстро подвинем его к общему революционному уровню России…»

И стремительно стал подвигать.

По описаниям историков Крыма, «осужденных (напомню – без суда! – М. Ч.) выводили к месту казни раздетыми и привязанными друг к другу, ставили спиной к выкопанной ими же самими общей могиле, а затем расстреливали из пулеметов. Массовые расстрелы происходили одновременно во всех городах Крыма…»

Эти действия, весьма напоминающие, как уже говорилось, убой скота, происходили главным образом по приказам Белы Куна.

4

В 1964 году, когда после доклада Хрущева в феврале 1956-го и дальнейших событий и публикаций мы уже немало знали о нашей истории, в Купчине под Петербургом (тогдашний Ленинград) решили назвать улицу его именем.

Пять-шесть лет назад встал вопрос о переименовании. Приведем тогдашнее мнение лишь одного из жителей (с неизвестной, как нередко принято в интернете, фамилией): «Я родился на этой улице Белы Куна, сейчас на ней живут родители, а я в этом же районе, но не хочу никакого переименования, также не хотят и мои родители, и все, кто живет рядом с ними. …Мне уже все равно, кто был Бела Кун и какие у него “подвиги”. Это уже имя нарицательное».

Словари русского литературного языка говорят нам, что слово нарицательный обозначает «ряд однородных предметов или явлений (река, лес, дом…)» – в противоположность имени собственному. Нередко имя собственное становится нарицательным: мы можем сказать про скупого человека – прямо Плюшкин какой-то! Но это не значит, что главное свойство этого человека, имя которого стало нарицательным, куда-то улетучивается: оно остается при нем. И палач Бела Кун остается палачом – в любом случае.

Убийца Чикатило стал уже в какой-то степени именем нарицательным. Услышав о серийном убийце, кто-то может сказать – Чикатило просто!.. Но вряд ли кто-то захочет все-таки жить на улице Чикатило, хотя он, убивший около шестидесяти человек, – кролик рядом с Белой Куном.

Глава шестая
О чем невольно думают мыслящие люди России перед каждой годовщиной великой Победы?

1

О чем тут, казалось бы, думать? Все яснее ясного, не над чем ломать голову. Ведь мы выиграли войну! Мы победили того, перед кем склонилась вся Европа!

Но Великая Отечественная война остается одной из самых больших сегодняшних тем для размышления тех, кто любит и умеет размышлять.

Роль Сталина в трагическом, повлекшем огромное количество жертв ходе первых месяцев войны все еще требует непредвзятого анализа – трезвая оценка этой роли до сих пор прячется в тени нашей Победы. И обследование российских восьмиклассников (накануне начала систематического изучения российского ХХ века в девятом классе) Брянской области, Кемеровской области, Перми, Каменска-Уральского, Ярославля, Нижнего Новгорода дало такой суммированный ответ на вопрос «Что ты знаешь и что ты думаешь о Сталине?»: был жесткий, даже порой жестокий, проводил репрессии, но одержал победу в войне.

Таким образом – в сентябре девятиклассники приходят на первые уроки по истории ХХ века с помойкой в голове. Кто-то из старших уже успел им внушить, что была причинно-следственная связь (именно ее передает повторяющееся во всех ответах «но») между бессмысленным массовым террором, разрушившим миллионы семей, осиротившим детей, и нашей победой над Гитлером.

Необходим, среди прочего, жесткий вердикт по поводу того, какую роль в стремительном откатывании нашей армии на восток, в окружении и разгроме целых дивизий и миллионах (!) военнопленных сыграл ничем решительно не оправданный предвоенный сталинский разгром нашего высшего командного состава.

И потому – вернемся все-таки на семьдесят с лишним лет назад.

2

В конце 1940 года Гитлер со своими приспешниками обсуждает план «Барбаросса» – план нападения на нашу страну 15 мая 1941 года (потом начало кампании перенесут на месяц с лишним). Генералы вермахта осторожно дают фюреру понять: людских резервов для восполнения потерь хватит лишь до осени 1941 года. И еще – необходимо озаботиться зимним обмундированием армии…

Гитлер отклоняет эти опасения и соображения. «Восточный поход» должен закончиться до наступления зимы.

Подчинившись давлению фюрера, опытные генералы приходят к единодушному выводу (про единодушие в ошибочных и даже губительных решениях мы и сами сегодня знаем немало), что Красная армия будет разбита в скоротечной кампании, которая займет не более 8–10 недель.

К июню 1941 года Вооруженные силы Германии, развернутые против нашей страны, составляют более 7 миллионов – 181 дивизия и 18 бригад (здесь и далее пользуюсь данными военных историков). На нашей границе от Балтийского моря до Карпат к утру 22 июня имелось только 56 наших дивизий (32 % общей численности). Остальные дивизии, входившие в состав приграничных округов (Западного, Киевского, Одесского и проч.), находились на марше или в других районах – от 300 до 400 километров от наших границ… Вот как Сталин встретил войну, о близком начале которой ему разведчики прожужжали все уши.

Тут и появляется первый материал для весьма болезненного размышления: по-че-му?!

3

Наша армия в первые месяцы войны отступала с трагической скоростью. В первые же недели в плену оказалось более 4 миллионов военнослужащих. Есть над чем задуматься? Очень даже есть! Бытует мнение, что в эти первые месяцы еще остра была память о расстрелянных отцах, раскулаченных семьях… Понадобилось время, чтобы эта боль отступила перед задачей сплочения всех сил ради спасения страны от гибели.

На фронте погибло более 10 миллионов военнослужащих (цифры варьируются, но меньше, кажется, не называет никто). Под оккупацией в течение нескольких месяцев оказалось больше 60 миллионов. Миллионы из них погибли…

Но, как сказано у недооцененного (на мой взгляд) русского поэта ХХ века Александра Твардовского:

 
Отступали мы до срока,
Отступали мы далёко,
Но всегда твердили:
– Врешь!..
 

4

Через долгие четыре года войны наша армия оказалась в Европе. Открывала ворота лагерей. Выпускала узников всех стран…

 
На восток, сквозь дым и копоть,
Из одной тюрьмы глухой
По домам идет Европа.
Пух перин над ней пургой.
 

Что это за «пух перин»? Это знали только фронтовики да мы, дети фронтовиков, которым отцы успели об этом рассказать.

Нет места, к сожалению, для рассказа об этом моего отца, прошедшего рядовым в пехоте (он заведовал сектором в институте и ушел добровольцем, с большим трудом сняв так называемую бронь – он не подлежал по ней призыву) все Московское сражение, весь Сталинград, всю Курскую дугу… И вернувшегося к пятерым детям и жене живым, «всем смертям назло». Скажу совсем кратко – ворвавшись в немецкие дома, в панике покинутые семьями (немцы в тылу уже примерно знали, что творили в России их мужчины, – и страшились расплаты), бойцы, многие из которых потеряли к этому времени всех близких, не находя выхода гневу, вспарывали штыками перины… И пух из них летал повсюду.

 
…По дороге на Берлин
Вьется серый пух перин…
 

Вернулся живым, кстати сказать, не только отец, но и его старший сын (с двумя тяжелыми ранениями). Это уже было чудом. Поясню.

Из 300 московских мальчиков 1925 года рождения, призванных одномоментно в Сокольническом военкомате г. Москвы, домой вернулось трое.

Позже стало известно, что это устойчивая цифра: из призывов 1923, 1924 и 1925 годов рождения живым остался один из ста… Кто считает, что Сталин тут ни при чем, тот очень ошибается. Страна встретила войну, покрытая сетью лагерей, где мужчины призывного возраста умоляли, чтобы их отправили на фронт. Но Сталин не доверял «политическим». И миллионы этих ни в чем не повинных людей в голоде и холоде шли к бессмысленной смерти. А если бы палач закрыл половину хотя бы своих лагерей уничтожения и отправил на фронт мордатых охранников – сколько юношей могли бы остаться в живых!..

Понимать это – всю совокупность этих фактов – и значит уметь думать. Не забывать включать мозги. Всегда говорю: «Там справа у вас такая кнопочка!»

А кто, зная все эти неоспоримые факты, продолжает считать Сталина великим военачальником, – пусть это останется на его совести. Моя задача – донести правду до тех, кто еще способен ее воспринять.

Всякий раз трогают почти до слез строки (того же Твардовского) о нашем солдате, дошедшем до Берлина:

 
Он стоит, освободитель,
Набок шапка со звездой.
Я, мол, что ж, помочь любитель,
Я насчет того простой…
 

Вновь включим мозг: кто именно сделал так, чтобы тринадцать-пятнадцать лет спустя нашего солдата-освободителя лишили этой скромной заслуженной гордости? И встречали в странах Центральной Европы уже с ужасом и отвращением?..

Как говорит герой Шекспира: «Кто это сделал, лорды?»

5

Так как все начиналось-то?

Многие сегодня того не знают. А знать надо. Чтобы, среди прочего, оценить во всем объеме истинную роль Сталина во Второй мировой войне.

1 сентября 1939 года армия Гитлера вступает в Польшу, захватывая ее западные области. Вслед за тем союзники Польши – Франция и Британия – вступаются за нее, соблюдая заключенные ранее договоры (вскоре, конечно еще до лета 1941 года, Сталин, оправдывая Гитлера, цинически заявит иностранным корреспондентам, что не Германия же напала на Англию и Францию, а они напали на Германию!).

Начинается Вторая мировая война. Советский Союз тоже не остается в стороне.

8 сентября 1939 года Молотов (нарком иностранных дел) посылает телефонограмму германскому послу: «Я получил ваше сообщение о том, что германские войска вошли в Варшаву. Пожалуйста, передайте мои поздравления и приветствия правительству германской империи».

Поторопились.

Истекающая кровью Варшава отважно сопротивляется до 28 сентября. А Молотов 17 сентября объявляет по радио, что «Польское государство и его правительство фактически перестали существовать».

И что же могучий сосед?

«Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу». 17 сентября Красная армия переходит границу с Польшей. Идут военные действия, но наша война с Польшей не объявлена… Захвачено в плен более 230 тысяч солдат и офицеров польской армии (трагическая судьба части пленных офицеров сегодня хорошо известна – расстреляны в 1940 году по предложению Берии, без суда и следствия). Десятки тысяч отправлены в вагонах для скота в сибирские лагеря – «священная обязанность» выполнена.

Маршал Ворошилов, 7 ноября: «…Панская Польша как государство перестала существовать».

Польша возродится только в 1945 году, после победы над Гитлером.

И поэтому депутат Государственной думы России Клинцевич полагает возможным сегодня нравоучительно заявлять, что Польша обязана своим существованием «именно советскому солдату». А это как раз тот случай, когда прежде, чем звонить в колокола, стоило бы, по совету наших предков, заглянуть в святцы.

Глава седьмая
Можно ли поменять национальный характер?

1

Замечательный исследователь русского языка и культуры Анна Вежбицкая поставила перед собой немыслимо трудную, тончайшую задачу – уловить связь между языком и, так сказать, «душой» народа. Или, как сегодня предпочитают говорить, ментальностью. Многие брались уловить эту связь, но отступали перед трудностью задачи, невольно толкающей к огрублению.

Выяснилось, что есть некий смысловой универсум русского языка. И он отражает важнейшие наши черты: «1) Эмоциональность – ярко выраженный акцент на чувствах и на их свободном изъявлении, высокий эмоциональный накал русской речи, богатство языковых средств для выражения эмоций и эмоциональных оттенков».

За два с лишним десятилетия после этих наблюдений кое-что, конечно, изменилось. Да, высокий накал по-прежнему имеется. Оскорбления, которыми осыпают сегодня друг друга в интернете (по большей части анонимно) русские люди, достигли уже накала доменной печи. А вот богатства оттенков, пожалуй, поубавилось. От мата до сортирной лексики – вот и весь диапазон отрицательных эмоций.

Но двинемся дальше за наблюдателями над нашей ментальностью:

«2) Иррациональность (или нерациональность) – в противоположность так называемому научному мнению…» – как раз то, ради чего я и затеяла весь этот разговор.

«Мне так кажется!» – и этого вполне достаточно сегодня у нас в России, чтобы высказаться публично – вслух или в интернете.

«3) Неагентивность. (Напомню, что буквальный перевод слова «агент» – «действователь».) “…Ощущение того, что людям неподвластна их собственная жизнь, что их способность контролировать жизненные события ограничена; склонность русского человека к фатализму, смирению и покорности; недостаточная выделенность индивида как автономного агента ‹…› как контролера событий”».

И впрямь. Ведь мы говорим: «Мне не удалось…» – то есть я нахожусь под действием неведомых злых сил… Это – там, где другие народы переводят стрелки на себя: «Я был неуспешен…»

2

В книге Вежбицкой приводится одно из когда-то расхожих (напомню тем, кто забыл значение этого русского слова, – ходячих, широко распространенных) суждений о нашем народе:

«Русские по природе своей добросердечны…» Что правда, то правда. Не подскажет ли мне кто-нибудь, куда подевалось в последнее время это наше природное, в XVIII – XIX веках многими чужестранными наблюдателями отмечаемое добросердечие? Конечно, и сегодня встречаем мы немало добросердечных людей, помогающих своими небольшими средствами больным детям, выхаживающих изувеченных животных… Но – увы! – уже язык не поворачивается назвать это свойство нашей национальной чертой.

Продлим цитату: «…Но чрезвычайно зависимы от устоявшихся социальных привязанностей; они лабильны (напомню: лабильность – подвижность, неустойчивость. – М. Ч.), нерациональны, сильны, но вместе с тем недисциплинированны и испытывают потребность подчиняться некоему авторитету».

…Лабильность эту, кстати сказать, надо бы принять во внимание тем, кто придает слишком большое значение рейтингам, процентам нашей всенародной поддержки кого-либо или чего-либо.

Вот тут не лишне бы вспомнить «Евгения Онегина» – тем, по крайней мере, кто учил в школе наизусть (или как минимум хотя бы читал) отповедь Онегина бедной Татьяне:

 
…Сменит не раз младая дева
Мечтами легкие мечты;
Так деревцо свои листы
Меняет с каждою весною.
 

Это вообще-то про наше так называемое большинство. Уж какое большинство москвичей поддерживало своего мэра Лужкова!.. И вот его уволили в связи с «утратой доверия» (правильно или нет – сейчас не о том речь). Не говорю уж о полном отсутствии митингов протеста – но видел ли кто на улицах Москвы хоть один одиночный пикет в поддержку своего мэра?

Вот вам и большинство.

Так что насчет «единодушной поддержки» кого бы то ни было – у нас в России поостеречься надо утверждать…

3

Еще одно любопытное наблюдение того же исследователя особенностей нашего языка:

«…При передаче отрицательных оценок в английской речи имеется тенденция прибегать к разного рода смягчающим выражениям (по всей видимости, это делается с целью не нарушать общественную гармонию), а при выражении положительной оценки ‹…› охотно прибегают к гиперболе (по-видимому, ради той же самой социальной гармонии). ‹…› Русская же речь отдает предпочтение гиперболам для выражения любых оценок, как положительных, так и отрицательных – и, в частности, моральных. Такая любовь к категорическим моральным суждениям, конечно же, является отголоском моральной и эмоциональной ориентации русской души».

«…С целью не нарушать общественную гармонию…» Да-а… Есть нам, русским, над чем задуматься – тем, конечно, кто уже научился (и не разучился!) думать.

А наши невежды, представления не имеющие о какой-либо заботе насчет общественной гармонии, любят с презрением отзываться об «англосаксах»!

Запомните и зарубите себе на носу (или намотайте на ус, у кого он уже пробивается) – презрение к другим нациям идет рука об руку с невежеством! С малыми знаниями как о своей нации, так и о других!

4

Так что если вы поняли важность задачи – научиться думать, то надо бы вам и учесть давление нашего менталитета. Он у нас с вами охотно заменяет мысль – эмоцией. Да еще и прибегает к гиперболизации эмоций (что невольно заглушает всякое размышление).

Ведь есть же известное выражение – «бороться с собой». Так вот: мы, русские, обречены бороться и с установившимся складом национального характера – чему-то в нем, представьте себе, и противостоять, а не похваляться – мы, мол, самые умные. А то некоторые подростки уже шибко привыкли полагать (под влиянием весьма недалеких взрослых), что мы, русские, во всем решительно превосходим всех на свете.

Да вот хотя бы. Русский историк Михаил Погодин (сын крепостного, между прочим), патриот уж не меньше нас, грешных, писал: «Народ наш, равно как и правительство, совершенно олицетворены в Иване-царевиче наших сказок. Иванушка лежит на печи да спит, пока братцы хлопочут; он только тогда почувствует свои богатырские силы и сметливый, находчивый ум свой, когда беда грозит или предстоит великий подвиг; но только кончит свое дело, взвалится опять на лежанку и заснет крепким, ленивым сном».

А как легко нас купить на этот «великий подвиг»! Только скажи кто-нибудь сдуру, что соседняя страна, боровшаяся вместе с нами с гитлеровцами, вся как есть наводнена фашистами, – и наш Иван-царевич уже тут как тут…

Осознание чего-либо – первый шаг к исправлению.

И нашу – предположим, даже и природную – иррациональность тоже, безусловно, можно и следует подкорректировать.

Глава восьмая
О чем говорили московские таксисты 30–40 лет назад?

1

Помню мои разговоры с таксистами в первой половине 80-х, за несколько лет до Горбачева и перестройки. Ее, заметим, совершенно никто не ждал – даже и накануне прихода Горбачева, в начале 1985 года! В этом – тайна истории: главные ее события нередко приближаются к нам неслышно, на мягких лапах.

Таксисты стали тогда моей главной аудиторией: такси было сравнительно дешевым, доктору наук – по карману. А дел на каждый день невпроворот, и справиться с ними без такси не получалось. А долг интеллигента – просвещать – никто не отменял.

1980 год. В Польше возникло движение «Солидарность». Огромные по размаху забастовки в Гданьске – протест против власти (напомню – «советской», окрашенной идеологией «марксизма-ленинизма»).

Таксист:

– И чего эти поляки бастуют?!

– Вы против?..

– Конечно! Работать надо, вкалывать, а не бастовать!..

Так. Проверим, включена ли голова.

– А вот как мы с вами живем – вам нравится? В нашей с вами стране всё в порядке?

– Какое «в порядке»! Дурдом!

(Не забуду этого искреннего восклицания!)

– Так вот у них в Польше – то же самое. Поляки хотят это дело изменить. Так вы почему против-то, я не пойму?..

Глубокое, очень глубокое молчание.

Несомненно, впервые ему предложено соотнести две эти вещи: дурдом – и возможность его изменить.

Ответа так и не нашел. Ехали дальше в молчании.

2

Пораньше – год примерно 1978-й.

В такси. По приемнику – отчетный доклад Брежнева. Сквозь невнятную артикуляцию генсека слышно, что главные его усилия в отчетный период шли на поддержание мира.

Не выдержав, сама слегка зацепляю таксиста:

– Ну и как вам это? Товаров в магазинах нет, а он за мир борется…

– А что ж делать? Главное, чтоб войны не было.

– А вот вы себе представьте – приходите вы домой в день получки. Жена задает вам вопрос: где деньги? Продукты купить надо. А вы ей – денег нет. Я все, дорогая, потратил на защиту тебя от воров и бандитов. Как, по-вашему, что она скажет вам?

– (Растерянно.) Ну-у… не знаю…

– А я знаю. Она скажет: – А ты мне расскажи, кто на нас нападать-то собирался? От кого ты меня защищал-то, денежки наши на это тратил, а?

– (Задумчиво.) Да-а…

3

Еще один таксист. Сам вспомнил про Прагу 1968 года. Уверен, что мы тогда правильно ввели танки.

Советскими танками, напомню, мы в августе 1968 года подавляли общественное брожение в Чехословакии, попытки изменить режим. Чехи и ввели тогда в общественный обиход это понятие – «социализм с человеческим лицом». Но советский «социализм» показал им в ответ свое подлинное личико. (Если кто вспомнит фильм «Белое солнце пустыни» – какое «личико» там оказалось за женской чадрой…)

– Конечно, правильно! – с напором говорит таксист. – Мы их от фашистов освободили, а они вон что…

– Освободили – точно. Но не для того ведь, чтоб им об этом все время напоминать?.. Вот вы себя возьмите – к примеру, вам теща подарила рубашку. И каждое утро спрашивает: «А чегой-то ты мою-то рубашечку не надеваешь, а?..» Так вы с трудом удерживаться будете, чтоб эту рубашку ей в физиономию не кинуть… Что ж мы от чехов-то хотим?! Освободили – значит, теперь всю дорогу под нашу дудку пляшите?..

Явно задумался.

Может, вообще первый раз в жизни над такой не обиходной, далекой от его текущей жизни темой.

И так – во всех трех сюжетах: не сочинила ни одного, все с натуры.

4

Каково происхождение высказываний этих троих вполне реальных, не придуманных мною таксистов?

Выскажу свои предположения.

Первый – с детства слышал: «Надо трудиться. Кто не работает, тот не ест». Его неразвитый (хотя по природе, возможно, очень неплохой) ум берет за основу этот единственный признак: трудиться – хорошо. В таком случае забастовка (прекращение труда) – всегда плохо. К анализу причин голова не приучена.

Второй диалог – все в нашей стране хорошо знают, что такое война. Поэтому «лишь бы не было войны» работает безотказно – без размышлений.

Третий диалог – таксист гордится нашим воином-освободителем. Жертвы, понесенные нами во время войны, бесспорно велики. Центральная Европа до вступления в нее нашей армии лежала поверженная. Из правильных положений делается неверный (необдуманный) вывод – все освобожденные нами от фашизма страны должны, по-видимому, бессрочно жить так, как мы им назначили.

Всем троим ставлю общий диагноз – непривычка думать.

5

В 1973 году мы поселились на улице Миклухо-Маклая. На ней расположен Университет дружбы народов, в котором учатся студенты со всего мира, особенно – из Африки.

И не было ни разу случая, за десять примерно лет, чтобы таксист, услышав мой адрес, не сказал понимающе:

– В обезьянник?

Я сначала не понимала. Они охотно объясняли:

– Ну там у вас эти… черные обезьяны-то… учатся…

Тогда я стала отвечать так:

– А вы не думаете, что мы для них – белые обезьяны?

Нет, московские таксисты так не думали. Они полагали, что они – венец творенья.

Скажу честно, никак не могла понять, откуда в моей стране взялся такой неприкрытый расизм (в 70-е годы уже били девушек, которых встречали с темнокожими, и, конечно, самих темнокожих). Ведь в «советской» школе ничему такому не учили! Наоборот – рассказывали про суд Линча, про особые вагоны трамваев «для негров» в южных штатах. Откуда же у нас так стремительно вспыхнул расизм?

Не могла понять, пока не открыл мне глаза очень умный человек – американский историк России, выходец из Польши (часть Российской империи) Збигнев Бжезинский (1928–2017).

Он разъяснил, что если с детства внушать человеку, что он живет в самой лучшей стране мира и что «советские» люди – лучшие в мире, то именно это и ведет прямиком к расизму. Хотя бы вам в школе ни разу и не упоминали ни про какие расы и цвет кожи.

Глава девятая
Веришь ли ты, что «у них» все плохо, не то что у нас?

1

Моя умная, интеллигентная приятельница – очень талантливый врач. Говорим с ней о войне, о Сталине, о ГУЛАГе и об Освенциме…

Говорю:

– У нас не было принято соответствующего вердикта… Вот в Германии он был принят и никто не имеет права отрицать Освенцим. Если кто вдруг публично на улице начнет оправдывать Освенцим, полисмен возьмет под козырек и задержит такого оратора.

И слышу такую неожиданную для меня ответную реплику:

– Ну у них тоже не все хорошо…

Взяв себя в руки после ошеломления (от этого благородного человека, деятельно помогающего людям, никак не ожидала такой реакции), говорю:

– Разве я утверждала, что у них все хорошо? Я ведь сейчас говорила только об одном-единственном – только о том, что у них нельзя публично оправдывать государственные злодеяния – Освенцим! А у нас, к сожалению, ничто не мешает оправдывать ГУЛАГ, где безвинно погублены были миллионы наших с вами сограждан…

Доктор молчит. Переводим разговор на другую тему.

2

Фраза «У них тоже не все хорошо» имеет свой генезис (происхождение, историю). Она ведет начало от когда-то утвердившейся (но по ходу времени смягчившейся под напором реальности) уверенности, что «у них все плохо – не то что у нас».

Известный французский писатель Андре Жид страстно сочувствовал коммунистам и СССР. В 1932 году он признавался: «Если бы для успеха СССР понадобилась моя жизнь, я бы тотчас отдал ее».

Летом 1936 года он приехал в СССР и пробыл у нас два месяца.

Вернувшись домой, в том же году выпустил во Франции книгу «Возвращение из СССР». Она вызвала потрясение. Была переведена на 14 языков. «Непостижима эта сенсация», – записывает в дневнике Томас Манн.

Но сам автор этой книги был потрясен увиденным и осознанным больше, пожалуй, чем все его читатели. (Надо ли говорить, что его имя в СССР отодвинулось после этой книги в тень и даже во тьму.) «Советский гражданин, – писал Андре Жид, – пребывает в полнейшем неведении относительно заграницы. Более того, его убедили, что решительно всё за границей и во всех областях – значительно хуже, чем в СССР. Эта иллюзия умело поддерживается – важно, чтобы каждый, даже недовольный, радовался режиму, предохраняющему его от худших зол. ‹…› Впрочем, если они все же небезразличны к тому, что делается за границей, все равно значительно больше они озабочены тем, что заграница о них подумает. Самое важное для них – знать, достаточно ли мы восхищаемся ими. Поэтому боятся, что мы можем не все знать об их достоинствах. Они ждут от нас не столько знания, сколько комплиментов.

Очаровательные маленькие девочки, окружившие меня в детском саду (достойном, впрочем, похвал, как и все, что там делается для молодежи), перебивая друг друга, задают вопросы. И интересуются они не тем, есть ли детские сады во Франции, а тем, знаем ли мы во Франции, что у них есть такие прекрасные детские сады.

Вопросы, которые нам задают, иногда настолько ошеломляют, что я боюсь их воспроизводить. Кто-нибудь может подумать, что я их сам придумал. Когда я говорю, что в Париже тоже есть метро, – скептические улыбки».

Дети и взрослые в Москве (и тем более – в других городах!) уверены, что – нет. Метро, первая линия которого открыта в Москве недавно, в 1934 году, – только у нас…

«Вполне грамотный рабочий» спрашивает, есть ли во Франции школы. А более осведомленный поясняет: «Да, конечно, во Франции есть школы, но там бьют детей, он знает об этом из надежного источника. Что все рабочие у нас очень несчастны, само собой разумеется, поскольку мы еще “не совершили революцию”. Для них за пределами СССР – мрак. За исключением нескольких прозревших, в капиталистическом мире все прозябают в потемках».

3

Размышляя о нашем отношении к Европе, можно копнуть еще дальше и глубже.

Николай Тургенев (сын директора Московского университета), находившийся с начала 1824 года на лечении в Англии и участия в восстании декабристов не принимавший, был, однако, заочно приговорен в России к повешению и предпочел остаться за границей.

Там он написал книгу «Россия и русские», только через полтораста лет (!) переведенную с французского и напечатанную в России.

В этом толстом томе есть что почитать. Но здесь ограничимся несколькими строками: «Если задаться вопросом, в каком направлении суждено идти русскому народу, я бы сказал, что ответ на него уже предопределен самой действительностью: он должен идти к европейской цивилизации. ‹…› Его уже нельзя заставить переменить направление. И даже если бы это было возможно, кто в нынешнее время пожелал бы отвернуться от Европы и двинуться к Азии, к Китаю?»

В 1847 году напечатано. Правда, во Франции.

Глава десятая
Мог ли человек, умеющий думать, поверить телесказке про распятого ребенка?

1

В далекие времена моего детства, в начале 1950-х годов, шла так называемая корейская война. Началась она с того, что КНДР захотела захватить весь полуостров (тогдашний глава Северной Кореи Ким Ир Сен приехал к Сталину советоваться, тот ему сказал – давай! поддержим!), но была в конце концов отброшена к исходной точке (38-й параллели) южными корейцами при помощи американцев и войск ООН; южней ее и сегодня, к счастью, располагается Республика Корея. Так вот – в те годы ходил анекдот.

Женщине задают вопрос: кто в ее семье принимает решения?

Она отвечает:

– Ну муж занят решением главных вопросов.

– Каких?

– Ну, например, о войне в Корее… А я – решением мелких: как запасти на зиму картошку, кому из детей в первую очередь выкроить деньги на покупку ботинок…

Моих родителей очень веселил, помнится, этот анекдот. У них было пятеро детей, а семья наша в войну и после войны бедствовала, и покупка обуви троим младшим, у которых ноги, к сожалению, росли (одежду перешивали с одного плеча на другое), была серьезнейшей проблемой.

2

Так что о чем именно стоит думать – тоже немаловажно.

Сегодня из поля зрения исчезают именно те проблемы, на решение которых мы можем воздействовать. «Наш человек» уже привык в последние лет десять рассуждать не о том, что он хорошо знает, с чем сталкивается каждый день (российские магазины, образование, здравоохранение), а всё больше о том, о чем он никакого представления не имеет – кроме картинки на телеэкране и нередко фантастических (мифических) комментариев телеведущего.

Сам он в США никогда не был и даже не планирует побывать. Но очень любит порассуждать об американцах – покритиковать их от всей души.

Повторим – материала для размышлений на тему Запада у него нет. Только – для эмоций, иногда облеченных в форму размышлений. Но при этом очень интенсивных, даже страстных.

И к чему же приводит это фонтанирование эмоций? «Запад должен куда-то деться, исчезнуть. Перед этим он должен покаяться за многовековую антироссийскую политику, начиная с гибели Византии и вплоть до организации госпереворота в Киеве. ‹…› Украина тоже должна куда-то деться вместе с Западом» (политолог А. Морозов, «Ведомости»).

Иными словами, перед нами – мифология. И что тут такого уж плохого? Может, эти бредни довольно безобидны? Но нет: «Охваченность такой мифологией не допускает обратного хода. Перегорели предохранители, механизмы саморефлексии отказали».

Политолог приходит к весьма пессимистическому результату: «Теперь неизвестно, где и при каких обстоятельствах будут сформированы заново механизмы саморефлексии, предохраняющие общество от деградации».

3

По свойствам личности я, конечно, гораздо больший оптимист, чем глубоко уважаемый мной Александр Морозов. Не перестаю верить, что можно научить думать.

Известный в 90-е годы журналист Владимир Яковлев вспоминает, как на военной кафедре журфака МГУ учили их «черной» пропаганде в рядах противника. Поясняли: особенно хорошо работает «большая ложь» насчет «жестоких издевательств над детьми или женщинами. Допустим, сообщение о распятом ребенке за счет глубокой эмоциональной травмы, которую оно вызывает, надолго определит взгляды получившего эту информацию человека, сколько бы его потом ни пытались переубедить, используя обычные логические доводы».

Травма травмой. Но элементарная привычка думать (на то, чтобы это стало именно привычкой, и направлены все главы моей книжки) все-таки дает, на мой взгляд, какое-никакое противоядие.

Многие, наверно, помнят, как взволнованно, в слезах и, извините, соплях описывала на телеэкране Первого канала некая дама будто бы виденную ею самолично (!) картину прилюдного распятия бойцами украинской армии трехлетнего ребенка. Еще, знаете ли, на ножках его негодяи разрезы делали – чтоб кровь быстрей вытекла… Внимание телезрителя сфокусировано во время этого выразительного рассказа на бедном мученике и его отвратительных мучителях-убийцах.

А теперь включаем мозг! И попробуем перенести наше внимание на толпу зрителей ужасного этого действия.

Предпосылка: на Донбассе много русских. Значит, и в толпе на площади немало русских мужчин и женщин… Напрягите воображение: они стоят и тупо смотрят, как украинцы ребенку в ладошки вбивают гвозди? И полосуют ножом тельце? И не бросаются на «укрофашистов» – только потому, что те вооружены? Да виданное ли это дело?! Ведь тут у нас, взрослых, эмоции неминуемо опережают страх за свою шкуру! Это как же надо презирать свой народ (где же патриотизм?), чтоб поверить в тупое бездействие толпы русских при виде этакого зрелища!

…И молодые российские люди, не подумав, пошли, вооружившись, в донбасское ополчение – защищать детей от мучителей. И некоторые погибли.

Хочется верить, что когда все вскрылось (циничная телекорреспондентка хорошо поработала с дамой – сделала постановку эпизода из одного виденного ею художественного или как бы художественного фильма), то кому-то все-таки это послужило уроком: думать – полезно.

Глава одиннадцатая
Знаешь ли ты, что такое патриотизм?

1

Один из тех, кто стал символом французского века Просвещения, Рене Декарт, утверждал: «Определяйте значение слов – и вы избавите мир от половины заблуждений».

Нет сейчас, пожалуй, более модного слова, чем «патриотизм».

Но разными людьми и инстанциями употребляется оно в разных значениях. Чаще всего – бездумно. Что меня и занимает в первую очередь.

Зачем терять давно наработанное? Разбрасываться даром доставшимся нам интеллектуальным богатством? Нерационально.

Вернемся-ка лучше на столетие с лишним назад. Почитаем просто-напросто статью «Патриотизм» (конечно, через «i» – так что не все быстро найдут) в словаре Брокгауза-Ефрона – в томе, вышедшем в 1898 году.

Автор статьи – известный философ – пояснял в те далекие годы, что еще в давние времена патриотизм национальный освящался «лишь под условием всечеловеческой солидарности, то есть как любовь к своему народу не против других, а вместе со всеми другими».

…Ничего себе! И это – в давние времена! Это какой же задний ход дали мы с тех пор в своем образе мыслей!

Философ Владимир Соловьев не признавал ситуации, когда отечество признается чем-то абсолютным, становится единственным или, по крайней мере, самым высшим. Он предполагал, что «идолопоклонство относительно своего народа, будучи связано с фактическою враждою к чужим, тем самым обречено на неизбежную гибель» (курсив мой. – М. Ч.), потому что «в историческом процессе все более и более обнаруживается действие сил, объединяющих человечество, так что исключительное национальное обособление становится физической невозможностью».

Физической… А психологической? Такая возможность, видимо, сохраняется – иначе откуда же эта ненависть к чужим (более нас преуспевающим) странам и народам? И куда она нас может привести, если сам исторический процесс, как диагностировал выдающийся философ еще более века назад, движется как раз в противоположном направлении?!

2

Насчет того – куда, философ тоже просветил нас в те поры.

Сегодня вокруг понятия «национализм» ломается немало копий. Одни обзывают других националистами, а те отбиваются, объясняя, что их национализм как раз и есть что ни на есть самый подлинный патриотизм.

Но это – ошибка!

Именно национализм: «Превращение живого народного самосознания в отвлеченный принцип, утверждающий “национальное” как безусловную противоположность “универсального” и “свое родное” – как безусловную противоположность “чужеземного”. ‹…› Национализм основан на ложном разделении того, что в действительности неразрывно соединено. Все, что производилось ценного в истории, имело всегда троякий характер: 1) личный, 2) национальный и 3) универсальный. Всякое историческое творчество коренится в личных силах и дарованиях, обусловливается национальною средою и приводит к результатам всечеловеческого значения».

Эх, до чего умно! Как увлекательно следить за работой блестящего ума, приводящей к столь внятным результатам. Но – и к пугающим…

Это что ж мы, а? Даже не на одном месте топчемся, а дружно движемся навстречу нашему далекому прошлому, назад? К этому самому «ложному разделению»?

3

Есть у Бунина рассказ «Косцы». Начинается так: «Мы шли по большой дороге, а они косили в молодом березовом лесу поблизости от нее – и пели».

Он поясняет: «Они были “дальние”, рязанские. Они небольшой артелью проходили по нашим орловским местам, помогая нашим сенокосам…» И вот они «подвигались по березовому лесу и пели, сами не замечая того. И мы стояли и слушали их, чувствуя, что уже никогда не забыть нам этого предвечернего часа…».

Бунин с его волшебным умением понимать и чувствовать Россию пытается и нам передать, в чем же была «такая дивная прелесть их песни.

‹…› Прелесть ее была в том, что никак не была она сама по себе: она была связана со всем, что видели, чувствовали и мы, и они, эти рязанские косцы. Прелесть была в том неосознаваемом, но кровном родстве, которое было между ими и нами – и между ими, нами и этим хлебородным полем, что окружало нас, этим полевым воздухом, которым дышали и они, и мы с детства. ‹…› Прелесть была в том, что все мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть».

Вот и всё.

И не требуется для этого никого ненавидеть. И уж тем более убивать.

4

Собственно, опять к философу Владимиру Соловьеву.

«Повсюду сознание и жизнь приготавливаются к усвоению новой, истинной идеи патриотизма… “В силу естественной любви и нравственных обязанностей к своему отечеству полагать его интерес и достоинство главным образом в тех высших благах, которые не разделяют, а соединяют людей и народы”».

«…Не разделяют, а соединяют…» – всем ли это сегодня понятно? Ох, боюсь – не всем. Скорее даже – мало кому.

А ведь если не поймем – куда двигаться? Только к трупам с дырками от пуль и осколков в голове.

5

Будучи очень далекой от философии, я придумала, кажется, кратчайшую формулировку для настоящего патриотизма:

Люби свое, не понося чужое.

Для многих сегодня это, похоже, трудно. Но почему-то верю, что для внимательных читателей этой книжки будет легко. И мы двинемся наконец все вместе в нужном направлении…

Глава двенадцатая
Что такое политика и кто такой гражданин?

1

Продолжу декартовскую тему определения значения слов.

Сколько-то лет назад многие мои знакомые на вопрос, за кого они будут голосовать, отвечали: «Я на выборы вообще не хожу: я в политике разочаровался».

«Наши люди» – в немалом количестве! – и сегодня живут в святой уверенности, что пойти раз в несколько лет бросить бюллетень в урну – это и значит заниматься политикой.

В любой европейской стране (не говорю уж про США, где политическая культура прививается довольно рано) их высмеяла бы юная студентка. Там хорошо известно, что политика – это баллотироваться в депутаты, создавать политические партии…

У наших же людей получается по одному из любимых моих рассказов Михаила Зощенко – «Столичная штучка» (1925).

2

В селе Усачи Калужской губернии выбирают председателя сельсовета. Поступает предложение:

«Надоть передовых товарищей выбирать… Которые настоящие в полной мере… Которые, может, в городе понаторели – вот таких надоть… Чтоб все насквозь знали… ‹…›

– Разве Коновалова, Лешку? – несмело сказал кто-то. – Он и есть только один приехадши с городу. Он – это столичная штучка.

– Лешку! – закричали в толпе. – Выходи, Леша. Говори обществу».

Выходит Лешка и поддерживает выбор односельчан.

«А я, может, два года в городе терся. Меня можно выбирать… ‹…› Я все знаю. Декрет знаю или какое там распоряжение и примечание. Или, например, кодекс… Все это знаю. Два года, может, терся… Бывало, сижу в камере, а к тебе бегут. Разъясни, дескать, Леша…

– Какая камера-то? – спросили в толпе.

– Камера-то? – сказал Лешка. – Да четырнадцатая камера. В Крестах мы сидели…

– Ну? – удивилось общество. – За что же ты, парень, в тюрьмах-то сидел? ‹…› Политика или что слямзил?

– Политика, – сказал Лешка. – Слямзил самую малость…» (курсив мой. – М. Ч.).

3

Перед какой-нибудь публичной лекцией меня нередко представляют каким-нибудь «деятелем» – общественным, а то и политическим. Всегда поясняю, что никакой я не деятель – не политический и даже не общественный. Что мои главные занятия – научные. Я всего лишь активный гражданин. Но, правда, это понятие сегодня у нас почти что никому неизвестно…

В нашей российской жизни и в нашем русском языке у слова «гражданин» вообще сложная история.

Во времена Павла I предписывалось говорить и писать государство вместо отечество и мещанин вместо гражданин (всегда умиляет это внимание российских властей к родному языку…). Слишком недавно на его памяти была Французская революция. Пуганый был царь. Чувствовал, видно, что плохо кончит.

Слово «гражданин» вытеснено было пугающей связью слова с Французской революцией, отменившей сословия и всех французов объявившей гражданами (citoyens). И многие из них потеряли на гильотине головы.

4

После Октябрьской революции в России возникло четкое противопоставление «товарищей» («своих» для новой власти) – «гражданам». Павел Корчагин устраивает в вагоне свою знакомую: «Гражданин, забери свои мешки с прохода, здесь товарищ станет…»

Но слой интеллигенции, видимо, старался какое-то время удержать «французское» значение слова – это видно в стихотворении В. Зоргенфрея 1920 года, где за словом «гражданин» невидимо встает и насильственно вытесненное привычное для российских граждан обращение «господин» или «сударь»:

 
…Сумрак тает. Рассветает.
Пар встает от желтых льдин.
Желтый свет в окне мелькает,
Гражданина окликает
Гражданин:
– Что сегодня, гражданин,
На обед?
Прикреплялись, гражданин,
Или нет?
– Я сегодня, гражданин,
Плохо спал.
Душу я на керосин
Обменял.
 

К концу 30-х годов это слово тонко высмеивает М. Булгаков:

«… Слышался плеск весла и смешки какой-то гражданки в лодочке. ‹…›

– Турникет ищете, гражданин? – треснувшим тенором осведомился клетчатый тип. – Сюда пожалуйте!»

Иван Бездомный, войдя в неведомую квартиру, видит ванну, и в ней «стояла гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках».

Позже слово полностью перейдет в руки милиции («Пройдемте, гражданин!») и суда.

Вс. Вишневский записывает в дневнике 18 сентября 1946 года: «Слух о том, что гр‹ажданка› Ахматова застрелилась» (после известного доклада, в котором А. Жданов топтал Ахматову и Зощенко). Историк литературы Наталья Громова точно комментирует эту запись: «В уме он уже перевел ее в уголовно обвиняемую». В повести 90-х годов у лучшего, на мой вкус, нашего автора детективов Н. Леонова:

«– Гражданин, вы будете чего брать? – спросила девица в ларьке.

‹…› – А вы, случайно, раньше не в милиции работали? Слово гражданин у вас шибко натурально получается».

И уже в начале нашего века священник Георгий Кочетков, ректор Свято-Филаретовского института, резюмирует почти вековую историю слова: «Советская система, конечно, была против всякого гражданского общества до такой степени, что само слово “гражданин” звучало издевкой для всякого человека, понимающего смысл этого понятия».

Вот сегодня одна из задач юных граждан России, для которых написана эта книжка, – вернуть точный смысл понятиям «гражданское общество» (то есть – автономное от государства) и «гражданин».

Глава тринадцатая
Кто имеет право на жизнь?

1

Начну цитатой из моего детектива для юных читателей «Дела и ужасы Жени Осинкиной».

Там двенадцатилетний Федя Репин поставил себе жизненную цель – стать президентом России. А пока он занимается с младшим приятелем изучением нашей российской Конституции.

«Вот статья 20, часть первая – “Каждый имеет право на жизнь”. Ну, я на этом даже останавливаться пока не буду. Я уже давно знаю, что у нас эту статью вообще никто почти не понимает. ‹…› Они считают – зачем ребенку-инвалиду жить на свете?.. У нас полстраны, по-моему, думают, что человек должен доказывать свое право на жизнь…»

Только я успела это написать – месяца два спустя публикуется в интернете письмо некоего гражданина: зачем сохранять жизнь детям, родившимся неполноценными? Ведь на поддержание их жизни в дальнейшем пойдут наши деньги! Надо лишать их жизни прямо в роддомах…

Главное тут вот что: очень многие в интернете горячо автора поддержали. Потом это все, к счастью, куда-то рассосалось. А додумалось-то человечество до такого, что стало у нас в Конституции статьей 20, очень давно – аж в 1776 году: «…неотъемлемое ‹…› право на жизнь, свободу и на стремление к счастью» (Декларация независимости США, принятая тринадцатью американскими штатами).

2

Листая книгу Ю. А. Левады, подаренную мне автором незадолго до его смерти, вижу вопрос – как поступать с родившимися неполноценными детьми. Один из предлагаемых ответов – ликвидировать. (Это очень «наше», «советское» слово. Им заменяли слово «убить» – стеснялись, видно, что больно уж много убивали, вот и искали словцо поаккуратней, побезобидней.)

В 1989 году с таким именно ответом на вопрос соглашается 25 % опрошенных. На излете «советского» семидесятилетия право каждого человека на жизнь оценивалось весьма низко, каждый четвертый из сограждан – за «ликвидацию» тяжелобольных детей (надо понимать – согласием или несогласием родителей не интересуются).

В 1994-м таких уже 18 %. В 1999-м – 11 % (вот вам и лихие 90-е!.. Люди-то не ожесточились, получается, в те годы, а смягчились).

Сегодняшние цифры (после нашего убийственного запрета американцам усыновлять и лечить детей с тяжелыми болезнями: погубим на родине, но не отдадим проклятым янки, провозглашают Лахова и Яровая; не знаю, есть ли у них дети…) мне неизвестны – очень прошу моих любознательных читателей разузнать и сообщить мне – хотя бы через фейсбук.

3

За три недели до Октября Ленин заканчивает брошюру «Удержат ли большевики государственную власть?». Объясняет сомневающимся свой механизм удержания власти и приведения в движение аппарата управления. Лениным, оказывается, давно уже придуман беспроигрышный способ воздействия на чиновников-саботажников!

«Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность являются в руках пролетарского государства, в руках полновластных Советов ‹…› таким средством, которое» необходимо распространить «на капиталистов и на богатых вообще…»

Ну таких, например, как родной отец Ленина (умерший, к счастью для него, задолго до того, как развернулась в полной мере деятельность его сына) – статский советник, инспектор народных училищ. Слыл тружеником, работавшим на своей ниве, не щадя себя. Наверное, был достаточно обеспеченным человеком – кормил как-никак шестерых детей, давал им образование.

«Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины. Гильотина только запугивала, только сламывала активное сопротивление. Нам этого мало» (курсив мой. – М. Ч.).

Не слабо. Гильотины новой власти маловато!

Заметьте – принуждение к тому труду, который назначит власть, а не к тому, к чему человек более всего способен!

Так что отцу Ленина вряд ли позволили бы продолжать заниматься народным образованием – скорее, зарабатывал бы на кусок хлеба сугубо физическим трудом, сколько хватило б сил.

В день Николая Чудотворца православным не положено было работать. Ленин издал 25 декабря 1919 года приказ – «…Надо поставить на ноги все Чека, чтобы расстреливать (не более и не менее! Осознайте, наконец, те, кто все еще видит в Ленине кого-то совсем другого!.. – М. Ч.) не явившихся на работу из-за “Николы”» (пропустивших субботник).

4

Так как с неотъемлемым правом на жизнь?

В первые же послеоктябрьские дни новая власть отменила смертную казнь, введенную Временным правительством на фронтах – в первую очередь для тех, кто, распропагандированный большевиками, не только сам не хотел воевать, но стрелял в спину воюющим.

Нет предела лицемерию новой власти! Как скоро выяснилось, отменена смертная казнь была очень ненадолго.

Менее чем через полтора месяца, 7(20) декабря 1917 года Совнарком образовал Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Уже в январе 1918 года Ленин огорчается, что «наша власть – непомерно мягкая». И призывает к беспощадности.

В феврале 1918 года германская армия наступает на Петроград, Совнарком объявляет: «Социалистическое отечество в опасности!» И ВЧК (глава – Ф. Дзержинский) получает право внесудебной расправы (расстрел на месте) с «неприятельскими агентами, спекулянтами, громилами, хулиганами, контрреволюционными агитаторами, германскими шпионами».

Агентов и шпионов идентифицировали прямо на месте, без всякого следствия. И они тут же получали свою пулю в голову. Да и спекулянты с хулиганами вряд ли заслужили именно смерть…

А впереди были расстрелы в подвалах Лубянки «по подозрению», по принадлежности к сословию, заведомо враждебному революции.

И так далее.

Формулируем кратко, но, увы, неоспоримо – после Октябрьского переворота (напомню – в течение десяти лет, вплоть до 1927 года, сама новая власть говорила именно о перевороте, а не о революции) люди России лишились права на жизнь – и надолго.