Читать книгу: «Тело дрянь. Донесения с фронта (и из тыла)»

Посвящается моей маме

Mara Altman

Gross Anatomy. Dispatches from the Front (and Back)

* * *

This edition published by arrangement with G. P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC. All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

© Mara Altman, 2018

© ООО «Индивидуум Принт», 2019

* * *

Предисловие к русскому изданию

Для меня большая честь – то, что с «Телом дрянью» теперь могут познакомиться и русскоязычные читатели. Узнав, что книгу собираются переводить, я взвизгнула так громко – а я вообще-то не из визгливых, – что мой муж прибежал посмотреть, все ли со мной в порядке. Меня взволновала возможность поделиться с новой аудиторией тщательно собранными сокровищами знания и прозой без прикрас о тех проблемах, которые мы обычно боимся обсуждать, несмотря на то, что они не выходят у нас из головы. Мы привыкли стыдиться многих частей организма, хотя они абсолютно естественны (например, волосы на теле), а во многих случаях жизненно необходимы (как потовые железы). Я руководствовалась надеждой, что раскрыв и поняв контекст, порождающий этот стыд, мы сможем избавиться от клейма позора на наших телах. Поэтому в первую очередь эта книга о том, как вместо негатива испытывать от наших тел благоговение и гордость. Надеюсь, читатели не только получат от нее наслаждение, смех и новые знания, но в глубине души обретут больше уверенности в тех частях тела, которые мы то и дело пытаемся спрятать или изменить. Настало время перестать оправдываться за свое тело. Оно бывает той еще дрянью – и одновременно чем-то прекрасным! Наши вагины пахнут. Под мышками остаются пятна пота. Наши вульвы не всегда удачно смотрятся в леггинсах. В пупках скапливается всякая грязь. Может, наши анальные сфинктеры и выводят из организма экскременты, но вместе с тем они настолько поразительны, что вправе называться восьмым чудом света. Прочитав эту книгу, вы убедитесь, что не одиноки, что любой вопрос заслуживает обсуждения и что красоту не наводят, а находят в себе. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы от этого путешествия по самым глубоким, темным и уморительно смешным уголкам нашей природы у вас захватило дух.

Пролог

Говорят, чтобы освоить какое-либо дело, надо за ним провести 10 000 часов. Я прожила в своем теле 306 600 часов и все еще не очень понимаю, как обращаться с этим мешком мяса. Как только мне кажется, что я освоилась, что-то случается: вырастают груди, проклевываются усы, в глазах возникают плавающие пятна – и вот я снова шокирована, растеряна и, главное, ужасно заинтригована происходящим. Не могу даже перечислить, сколько раз, особенно после острой еды, я размышляла о том, почему эволюция не додумалась сделать нам задние проходы из более прочного материала. Водопроводные трубы лучше бы справились.

Я с удовольствием представилась бы вам – мол, я Мара и провожу время в попытках излечить рак, побороть голод во всем мире и остановить глобальное потепление. Но мой мозг так и норовит соскочить на вопросы о теле человека, а именно его женской особи. Я вечно раздумываю: какие потенциальные аэродинамические преимущества могут быть у верблюжьей лапки? Или, раз уж мы созданы для того, чтобы потеть, почему я все время прячусь в общественных туалетах и насухо вытираю подмышки, притворяясь, будто у меня нет потовых желез? Почему моя собака, стоит мне присесть, радостно бежит к моей промежности, да еще и с энергией, с которой она атакует только мусорный бак?

Я хочу быть одной из тех, кто по утрам, попивая эспрессо, решает кроссворд из New York Times, – вот хобби, достойное уважения! Вместо этого я думаю, например, о том, почему во время секса я никогда не издаю таких же классных вздохов, как порнозвезда Саша Грей в фильме «Жопстраваганца 3». Существует ли анонимное общество немых в постели? Вступлю.

Давайте на секунду забудем о том, что я взрослый, ответственный человек, и постараемся приписать вину за эту фиксацию на телесном моим родителям. Они выросли в 60-х и были настолько хиппи, что отказывались называть себя хиппи. «Хиппи – это всего лишь конформисты», – говорила мне мама.

Мои родители познакомились в старших классах школы и потом вместе бросили учебу в Калифорнийском университете в Беркли. Они стали выращивать растения у себя на заднем дворе – в основном кактусы и бессмертники. Зарабатывали они тем, что продавали их в окрестных магазинах и по почтовым каталогам.

Моя мама никогда не пыталась улучшить свой имидж вспомогательными средствами. Ни косметики, ни дезодоранта, ни духов, ни поддерживающих лифчиков, ни высоких каблуков. Она отказывалась от омолаживающих кремов и не могла помыслить о филлерах. (Прочитав это, мама спросила: «Что такое филлеры?» Уффф!) Она не брила ноги и подмышки – и до сих пор этого не делает. Вплоть до конца начальной школы я думала, что все женщины так себя ведут, вплоть до конца начальной школы – тогда я заметила, что у других мам не торчат черные муфты из подмышек, когда они машут руками, призывая детей с площадки домой. Я представляла себе, как видят мою маму из космоса астронавты. «Хьюстон, у нас проблема: в пригороде Сан-Диего замечены две блуждающие черные дыры».

И хотя я гордилась маминой уникальностью, я до смерти боялась, что меня из-за нее будут дразнить. Я объяснила ей, что можно махать мне с меньшим усердием, держа при этом локоть по шву.

Долгое время я многого не знала о «женских штучках». Мне было за двадцать, а я все думала, что чаевые мастеру депиляции дают, чтобы она хранила молчание об увиденном.

Мой отец тем временем смотрел свысока на все, что казалось ему «ненатуральным». Он ненавидел духи и любые искусственные запахи. Однажды я попрыскалась из флакончика подружки «Белым мускусом» от The Body Shop, а папа скривился и открыл в машине все окна. Когда он застал меня с накрашенными губами, то посмотрел на меня так, будто я только что расправилась с огромной пандой и навела себе боевую раскраску ее кровью и кишками.

В общем, я росла, имея особые представления о женственности. Я думала, что как-то искусственно улучшать свой вид – значит страдать от полного отсутствия самооценки. И если я это делаю, значит, я недостаточно крута, чтобы просто быть собой. Все девочки с косметикой на лице, крашеными волосами, искусственным запахом казались фальшивками. И только я, выходя в мир со своей природной вонью, была настоящей. Конечно, верность себе не спасала от дискомфорта. Во мне постоянно боролись самодовольство и стыд. Постепенно я поняла, что есть способы самовыражения, которые добавляют штрихи к уникальности, а не скрывают ее.

В конце концов я выросла, постоянно размышляя о социальных нормах, потому что никогда им не соответствовала. И хотя сейчас я навожу красоту многими способами, которых раньше чуралась, может, именно из-за своего воспитания я все время задаюсь вопросом «зачем?».

Не уверена, что могу во всем винить родителей. Хотелось бы, но не думаю, что их неприятие бритвенных станков объясняет, отчего последние несколько дней я провела, штудируя современную художественную литературу в поисках упоминаний геморроя. Ну или почему после тяжелой недели я целый час расслаблялась, просматривая видео о выдавливании прыщей на ютюб-канале Dr. Pimple Popper.

Я не утверждаю, что понимаю все лучше, чем другие женщины. Но мои драматические и настороженные отношения с собственным телом, кишками, мозолями, пупком и множеством потовых желез заставили меня искать ответы у знатоков: от идолопоклонников с острова Бейнбридж до главных экспертов по вшам в Дании.

Эта книга не избавит от плохой прически, не вылечит молочницу или любую другую болезнь. Но я надеюсь, что, наведя увеличительное стекло на наши убеждения, практики и соски, эта книга поможет сделать шаг от самобичевания к восхищению, от стыда к чувству собственного достоинства и от вагинального запаха… Хм, пожалуй, вагинального запаха не избежать. Но послушайте, на самом деле ПМС – это суперсила!

Верхняя часть

1
Бородатая женщина

Это случилось на рубеже столетий. Мне было 19 лет, я училась в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, где полно девушек с молочно-белой кожей и острой мексиканской еды. Как-то раз мы с друзьями отправились поужинать в ресторанчик на бульваре Сепульведа: там очень вкусные тако. Официант Густаво, смуглый и очень красивый, все посматривал на меня.

Никогда не забуду это имя – Густаво. Мы флиртовали за орчатой¹, строили друг другу глазки, когда он подавал гуакамоле. Мои друзья словно куда-то исчезли, и мне казалось, будто мы в комнате одни. Каждый раз, проходя мимо нашего столика, Густаво таинственно смотрел в мою сторону. Я возвращала ему взгляд с дивидендом улыбки и обещанием гораздо большего. Казалось даже, что в долгом брачном танце этого вечера мы непременно поговорим о чем-то важном, а не только о блюдах дня.

Наконец, Густаво принес счет. Сейчас или никогда. Густаво положил перед моими друзьями счет и склонился к моему ожидавшему уху. Я вся дрожу от волнения: что же он скажет. Номер телефона… адрес… предложение руки и сердца…

И тут с его сочных губ, как червяк с крючка, сорвались пять простых слов, которые навсегда отпечатались в моей памяти.

«Мне нравятся твои блондинистые усики», – сказал Густаво.

* * *

Прошло 11 лет. Я вот-вот выйду замуж за прекрасного мужчину, покрытого волосами. С ним я чувствую себя не только счастливой, но и гладкой. И я посвящаю эту главу ему, потому что мне есть что сказать.

Дэйв, ты себе даже не представляешь.

Но я бородатая женщина.

Нет, не как те тетушки в цирке. Скорее, как те женщины, которых ты изо дня в день видишь на улице, в журналах, в кофейне на углу. Да, Дэйв, они тоже бородатые. Ты ведь, признайся, и подумать не мог о таком, потому что мы все (кроме некоторых уроженок Юго-Восточной Азии, но об этом потом) бесконечно удаляем нежелательные волосы, которые, как назло, на всех нас произрастают.

Видишь ли, эволюция сыграла злую шутку с якобы прекрасным полом. Волосы на подбородке, на сосках, над губой, на бедрах и – да! – даже на пальцах ног. Богом клянусь, Дэйв, это правда – даже на наших чертовых пальцах ног растут волосы! Как и у тебя! Но разница в том, что мы тратим миллионы, да что уж там, миллиарды долларов на то, чтобы их депилировать, удалять лазером, брить или иным путем сводить с наших тел. И все для того, чтобы, увидев нас голенькими, мужчины не убегали во тьму с дикими криками.

Рассказываю я тебе об этом сейчас, до того, как мы поженимся, потому что, увы, страдаю от двух параллельных недугов: огромного количества волос на теле и генетической предрасположенности к брутальной честности. Казалось бы, это несовместимые вещи – особенно если учесть, что я потратила адские тысячи, чтобы не выглядеть как волосатый зверек. В Испании меня привязывали к стене и пытали горячим воском; раз в месяц я ходила к доктору в Бангкоке на лазерные процедуры, из-за чего мое лицо чуть не стало провальным результатом лабораторного эксперимента. Одноразовых бритвенных станков розового цвета у меня столько, что, кажется, я одна приношу компании Gillette выручку за квартал. Я скребла, брила, выдергивала и выщипывала практически все поверхности на моем теле, включая те участки, которые я обсуждаю лишь со своим психоаналитиком.

Наверное, я тебе об этом рассказываю, потому что сама пытаюсь понять, почему мне не все равно. Я знаю, что ты меня любишь, несмотря ни на что. Я понимаю, что никто никогда не увидит шелковистые темные пряди, которые периодически появляются у меня из сосков, – даже ты. Я осознаю, что я не жертва какой-то страшной гормональной шутки; куча женщин страдает посильнее моего.

Например, та красотка с волосами цвета воронова крыла, что занимается со мной виньяса-йогой на 19-й улице по четвергам. У нее настоящие бакенбарды, и ничего. Но почему, когда я смотрю на себя в зеркало, я вижу Родди Макдауэлла из «Планеты обезьян»? Как мне избавиться от навязчивой мысли, преследующей женщин с незапамятных времен? Каким оружием отбиваться от стереотипов, что все женщины должны быть гладкими, упругими и безволосыми? Когда, наконец, я смогу отпустить волосы? Не на голове, а под мышками, на лице, на ногах и «веселую тропинку» от пупка до лобка. И хочу ли я этого вообще?

Ты меня любишь такой, какая я есть, верно? Так почему я хочу быть кем-то еще?

* * *

На уроке физкультуры в восьмом классе школы на окраине Сан-Диего я узнала, что существуют особенно гадкие волосы на теле. И я – их счастливая обладательница.

Все началось с того, что мы, группа девочек, сидели на траве скрестив ноги. Под униформой – бордовые шорты на резинках и серые футболки, детали того дня я помню плохо – разной степени развития девичьи тела. На моей футболке черным водостойким маркером, прямо под облезлым принтом с нашим талисманом – рыцарем-крестоносцем, – написано: ОЛТМАН. Ну, такое запоминается.

Пока учитель физкультуры ходил за футбольными мячами, мы сидели без дела на солнцепеке. Чтобы занять руки, я с удовольствием сгребала в горсть траву и выдергивала из земли. Травка. Дёрг. Травка. Дёрг. И так – целую вечность.

Наконец одна из девочек, Эйприл, встала и уперла руки в боки. Она осмотрела меня с ног до головы – уделив больше внимания ногам. Потом она отпрыгнула и возвела руки к небесам. «Фууу, ты не бреешься? – воскликнула Эйприл. – Это ТАК гадко».

Я отпустила пригоршню травы, которую только что выдернула. Травинки упали на землю, как волосы. Все смотрели на мои ноги. Я чувствовала себя Сисси Спейсек в конце фильма «Кэрри». Мои волосинки блестели на солнце, как капельки крови. Под беспощадным солнцем Южной Калифорнии они не могли не привлекать внимания.

Вокруг меня были девичьи ноги. Наступила новая эпоха, вдруг осознала я, осматривая их одну за другой. Бритая. Бритая. Бритая. Бритая. Бритая. Бритая. И, наконец, мои мохнатые икры, которые так бесстыдно являли себя миру, что, казалось, они подают сигналы SOS самолетам в небе.

Конечно, я знала, что женщины бреются. По крайней мере, это было где-то у меня на подкорке. Но только в тот момент я поняла, что обязана присоединиться к этой традиции. Я одна из них – девочка – и должна вести себя соответствующе, иначе меня будут чураться как прокаженной. Мои волосы вполне могли выглядеть заразными.

Те, кто сидел рядом, вовсю разглядывали мой мех, и горячий румянец разлился по моему затылку, а затем по щекам. Можно было прижать ноги к груди и накрыть их футболкой. Убежать. Притвориться, что я не слышала Эйприл, и надеяться, что она исчезнет. Я сгребла еще одну пригоршню травы и выдернула ее, мечтая, чтобы с волосами на моих ногах можно было так же быстро и просто разделаться.

Я и так немного отставала от всех. Да что там, изрядно отставала. Сантиметров на тридцать ниже, чем средняя восьмиклассница. Никакого чувства стиля. Ну если только не считать «стилем» пять пар треников разных цветов.

Когда мне было двенадцать, мама спросила меня, не хочу ли я джинсы. Я отказалась из практических соображений. «Они такие твердые и холодные по утрам», – объяснила я маме. О том, чтобы пойти в магазин за одеждой, и речи быть не могло. В отделе для подростков мне все было велико, поэтому надо было идти в детский отдел. А там – засилье кофточек в цветочек и носочков в горошек.

Еще я восемь лет профессионально занималась спортивной гимнастикой, и поэтому развивались у меня не груди, а бедра. Группа мальчиков, едва завидев меня на перемене, кричала: «О, мускулистая идет! Покажи бицуху!» Не те округлости во мне замечал противоположный пол.

Я не могла справиться с предпубертатным адом, как другие. Поэтому в тот день, добравшись до дома, я стала рыться в ящике на кухне, где хранилось все на свете, и нашла там идеальный прибор: переносной аппарат для срезания катышков. Я сунула его в рюкзак и пошла к себе в комнату, чтобы провести работы.

Отчего-то мне не пришло в голову попросить маму или папу о бритве. Как-то стыдно было даже подумать о такой просьбе. Я знала, что это противоречило бы всем их жизненным убеждениям. Родители смотрели на мир сквозь розовые очки Беркли конца 60-х и оставались приверженцами «всего натурального», сражаясь с такими социальными стереотипами, как удаление волос, – наверное, потому что они мешали ностальгировать по кустистым бровям Джона Леннона. Между тем моя мама, как я уже говорила, ни разу в жизни не удаляла волосы на теле.

А папа мой говорил, что ему это очень по нраву. «Обожаю свою волосатую зверушку», – говорил он.

Помимо культивирования стереотипов о бритье, папа часто говорил, что ему не нравится, когда женщины красятся и пользуются парфюмом (вплоть до дезодоранта). В целом мы были волосопозитивным домом, где на практике реализовалась доктрина «как родился, так и пригодился». Но я, вместо того чтобы свободно оставаться самой собой, как-то некомфортно чувствовала себя в этой волосяной рубахе. Снова пора вспомнить о «Белом мускусе». Папе даже небольшое количество «Белого мускуса» было противно, а кто же не любит «Белый мускус»?

Очевидно, все мои близкие собрались и втайне от меня подписали пакт против любых способов улучшения и изменения тела.

Однажды я накрасила губы помадой, на что мой старший брат спросил: «Зачем тебе это?» В его вопросе так сквозило порицание, будто он застал меня за употреблением героина. Я возразила, что его-то подружка бреется, пользуется румянами, консилером, помадой, тенями для век, тушью и источает какой-то малиновый запах, который я, кажется, встречала в The Body Shop. Он ответил, что ему она нравится не поэтому. Но в тринадцать лет я уже могла сложить два плюс два: ему нравились девочки, которые прихорашивались. Значит, мальчикам нравятся девочки, которые прихорашиваются. И все же было стыдно, что я на глазах у своих близких решила изменить цвет губ, хотя они смеются над косметикой.

Когда брат пошел делать уроки, я посмотрела в зеркало и стерла помаду. Не хотелось выделяться.

Но удаление волос на теле – это не улучшение внешнего вида. На тот момент я еще не понимала, как должна выглядеть женская нога, и мальчиков привлекать мне не хотелось. Мне было тринадцать, мальчики казались недосягаемыми, как тропические рыбки в аквариуме. Мне нравились жесткие плавники и яркие цвета проплывающих мимо рыбок, но выдувать вместе пузырьки воздуха нам не грозило. Они даже не замечали мой нос, прижатый к стеклу аквариума.

Нет, удалить волосы нужно было из соображений выживания на школьной площадке. Иначе меня могли изгнать за самый дальний обеденный стол. Я содрогалась от мысли, что меня могут снова назвать «гадкой». В это время предподросткового поворота Эйприл взяла на себя функцию лакмусовой бумажки: самопровозглашенный контролер качества на площадке средней школы Сан-Маркос. Она рявкала на любую девочку, которая не соблюдала границ разделения по гендерному признаку.

И это значило: никаких волос на ногах, леди.

Пока не кончились уроки, мне казалось, что сорок миллионов снайперов пристально следят за моими ногами. Даже случайный поворот зрачка в моем направлении привлекал мое внимание. Страшный позор, как будто ходишь с туалетной бумагой, прилипшей к ботинку. Даже хуже. Ведь волосы с ног не стряхнуть. Я пробовала, я знаю.

Наконец, оказавшись дома, я заперла дверь в свою комнату и вытащила машинку для катышков. Включила ее. Она зажужжала. Я опустила ее к своей икре, испытывая одинаковый стыд от того, что у меня растут волосы, и от того, что я хочу их сбрить. Я поморщилась, ожидая жуткой боли, когда машинка коснется кожи. Но было лишь щекотно, так как машинка явно не подходила для стоящей перед ней задачи.

Волосы не катышки. Нужен план Б.

Я не могла украсть у мамы бритву, как это делали мои подружки, потому что у моей мамы не было бритвы. И хотя папа пользовался одноразовыми синими бритвами Bic для щек, реклама ясно давала понять, что брить ноги можно только розовым предметом.

После недели в длинных штанах я наконец осмелилась спросить маму про бритье.

«Ты уверена, что хочешь это сделать?»

Покинуть мамины ряды. Стать предателем. Лишить маму волосатого союзника. Вот так единственная дочь, плоть от плоти, сбивается с верного пути.

Но. Я. Не. Могла. Иначе.

Я кивнула.

Мама купила мне одноразовую розовую бритву и крем для бритья и проводила в родительскую ванную комнату. Она вручила мне оборудование и уселась поверх унитаза в ожидании. Я поставила ногу на край ванны.

«А дальше что?» – спросила я.

«Я не знаю, – ответила мама. – Наверное, надо провести бритвой вверх по ноге».

«Думаешь, это все?»

«Попробуй», – сказала мама.

Она понятия не имела, как нужно бриться.

«Вот так?» – спросила я, двигая лезвием вверх.

Бритва оставила за собой гладкую дорожку. Смотри, мам, – волос нет!

Теперь можно было вернуться на школьную площадку и показать Эйприл мои блестящие, гламурные новые ноги.

К десятому классу я наконец стала входить в колею. К моему превеликому удовольствию, у меня выросли волосы на лобке. Я смотрела на них в ванной и думала: вот плоды моего тела! Оставалась в волосатом раю я целых два безмятежных года. Если бы я знала, что это будут единственные два года относительного спокойствия в моей жизни, я бы как следует ими насладилась. Может, сняла бы про них документальный фильм. Я была на высоте, ходила на свидания с первыми бойфрендами. Узнала, что у мальчиков лобковые волосы выглядят так же, как у девочек.

Я уже говорила, что у меня были волосы на лобке? У меня были волосы на лобке! У всех были лобковые волосы!

И вдруг – к концу двенадцатого, выпускного класса в школе – кератин и протеин преступно сговорились совершить марш-бросок наружу через множество крошечных дырочек у меня под кожей. И не только там, где не видно, а прямо над верхней губой!

Я до этого замечала волоски над верхней губой, но игнорировала их – ничтожные, светлые, тоненькие. Но тут они стали длиннее, темнее. При правильном освещении в спальне я узнавала в зеркале Тома Селлека².

Какого, мать его, гребаного черта у меня вдруг выросли усы?

Усы бывают только у мужчин. Я не мужчина. Или как?

Я вспомнила, что у мамы есть такая небольшая бирюзовая коробочка с белыми буквами: осветлитель для волос Jolen. Когда я была маленькой, я часто видела, как она с ней колдует. Она смешивала какой-то порошок с кремом. Вяжущее вещество, которое жгло ноздри при вдохе, пузырилось и пенилось. Мама размазывала похожую на йогурт субстанцию над верхней губой, ждала минут десять, а потом смывала. После осветлителя волосы становились совершенно незаметными.

Тогда я не замечала очевидного маминого двуличия. Если она такая либеральная, вся такая «натуральная», зачем ей осветлять волосы над верхней губой?

Задать этот вопрос маме я смогла только через время.

Тогда же я просто достала бирюзовую коробочку из ее шкафчика. Я решила, что о моих усах узнают только самые близкие подруги, Шеннон и Наташа. Одна была белокожей блондинкой, а другая камбоджийкой, и у обеих на теле почти ничего не росло (последняя настолько безволоса, что на депиляции с нее стесняются брать полную стоимость процедуры. Теперь я думаю, что мне стоило бы дружить с парой волосатых итальянских девчонок).

Шеннон и Наташа взялись за осветление вместе со мной. С толстыми белыми полосами над верхними губами мы выглядели как девочки из рекламы молочных продуктов. Это стало нашим ритуалом. Пока осветлитель действовал – сперва щекотал, а потом начинал щипать, – мы выключили весь свет, чтобы мои светящиеся в темноте наклейки в форме жуков загорелись зеленоватым фосфором, сели в круг и подпевали громко группе The Cranberries:

 
Ин ё хэд, ин ё хэд
Зоомбе, зоомбе, зоомбе-е-е…
 

Как только я смыла осветлитель, наступило облегчение.

Волосики, без сомнения, стали незаметны. Надо только повторять ритуал каждые две-три недели.

Все было на мази.

Пока я не встретила Густаво.

* * *

Сколько человек замечали мои «блондинистые усики» и не говорили мне об этом? Я стала вспоминать бойфрендов и разные ситуации. К тому моменту я успела поцеловаться с изрядным количеством мальчиков. Неужели их щекотала щетина? Может, поэтому Сэм не позвал меня на второе свидание? А Джонатан? А Билл? Вот почему кассир в продуктовом магазине Vons странно смотрел на меня, пробивая розовые бритвы для ног? Как же я не понимала, что при оливковом тоне кожи осветление волос добела чревато?

Густаво был первым мужчиной, который отметил волосы на моем теле, но у меня было достаточно данных, чтобы сделать вывод: мужчины против.

За несколько лет до этого я слушала, как в просветительской радиопередаче Loveline Адам Каролла и доктор Дрю отвечают какому-то нахалу. Этот придурок жаловался, что у его девушки вокруг сосков растут волосы. Гадость какая, говорил он, и как заметишь эти волоски, так возбуждение сразу пропадает. Парень даже задумался о том, чтобы расстаться с девушкой. Я была в шоке – оказывается, у девушек могут расти волосы вокруг сосков! – и в восторге от того, что меня эта кара благополучно миновала. Но вот прошло три года, и я в ужасе заметила первый сосковый волос. Я узнала, что любой мужчина, который столкнется с моим уродством, меня непременно отвергнет.

Я стала понимать: рамки «нормальности» совсем узкие, и мне в них не пролезть. Вскоре после фиаско с Густаво я заметила, бросив взгляд на линию бикини, что лобковые волосы заступают, ровным строем и без страха, на территорию моих ног и уже готовятся остаться там навсегда на правах поселенцев.

* * *

Когда мне было девятнадцать, пришло время впервые посетить мастера по депиляции. Я ее себе представляла как агрессивного пограничника, чья работа – избавляться от лобковых нелегалов. Когда она вошла с полосками воска, я неловко улыбнулась и задала ей вопрос, который с тех пор я всегда задаю на депиляции.

«Я нормальная?»

Она сказала, что да, но я не поверила.

«Вы уверены?» – переспросила я.

«У всех есть волосы», – ответила мне косметолог.

Я знала, что у всех есть волосы, но вопрос-то был не в этом. Я хотела узнать, какой у меня рейтинг по шкале волосатости, потому что это стало превращаться в проблему. Дамы вокруг меня успевали выдернуть волосы до того, как я могла их рассмотреть; оттого мне казалось, будто я – единственное чудовище в безволосом племени.

Косметолог начала выдергивать волосики, перемахнувшие за границы – на сантиметр где-то, – но потом заметила волосы на животе. Какое-то время у меня вниз от пупка шла «веселая тропинка». Меня в 15 лет даже прозвали Веселушкой. Было очень мило.

«Их тоже удаляем, верно?» – спросила косметолог и намазала мне живот воском, не дожидаясь ответа.

«А что там не так?»

Дёрг.

«Ну, вы же хотите от них избавиться», – сказала косметолог, выкидывая мою веселую тропинку в мусорную корзинку.

Так я узнала, что веселые тропинки не так уж веселы.

К двадцати годам я наконец свыклась с мыслью, что волосы следует иметь только на голове и в виде ресниц и бровей – и то правильной формы. Волосы на руках тоже, видимо, были в рамках приличий, хотя они очень похожи на волосы на ногах, и это странно. Избавляться надо было даже от волос на пальцах ног. Я и не знала, что у меня они есть, но потом оказалось: да, есть, и это плохо. Всегда вспоминаю, что забыла их удалить, когда усядусь в позу лотоса на йоге, и не могу не думать об этом.

Что касается паха, то новости о бразильской депиляции – когда там все голенькое – еще не дошли до моих ушей, хотя США уже были охвачены этой новой модой. Я думала, что можно все сохранить, кроме волос, которые вылезают из-под купальника. И хотя я иногда подравнивала свою интимную стрижку, мне нравилось иметь там пышную растительность. Остальное я брила, выщипывала, эпилировала воском. У меня начались зависимые отношения с домашними восковыми полосками Sally Hansen. Надо было потереть их между ладонями, тогда воск нагревался, и им можно было выдергивать волосы. Правда, потом было сложно убрать остатки воска, и к концу дня на него налипали пух и разноцветные катышки, будто на коже островками прорастал свитер.

В институте я на год по обмену поехала в Испанию. Там мне сделали эпиляцию воском, привязав за ноги к стене кожаным ремнем. Я чувствовала себя немного уязвимой, но ничего не сказала. Воск работает – ну и ладно.

В 2003 году, через год после окончания бакалавриата, я поехала в Индию работать в местной газете. Там мне сделали эпиляцию лица нитью. Я сказала, что хочу убрать только волосы над губой и вокруг бровей, но Смита продолжала. Она потрогала мои щеки и спросила: «Лицо?» Я пожала плечами. Она приняла это как сигнал к действию и выдрала ниткой весь пух из моих щек, подбородка и скул.

Разные люди за деньги пытались лишить меня все большего количества волос. В очередной раз это случилось в небольшом салоне восковой депиляции бикини. Дело было в районе Гринпойнт в Бруклине, несколько лет спустя. Я просто хотела убрать волосы по краям: куст посередине лобка гордо рос уже долгое время. Но когда косметолог увидела меня – увидела эту часть меня, – она заглянула мне в глаза с наглостью гадалки и покачала пальцем вперед-назад.

«Мужчина так не любить», – сказала она. Она поднесла пальцы к своему языку и сделала вид, что вырывает из него волосы: «Бе-е-е, бе-е-е», – сказала она, а потом, войдя во вкус, стала изображать мужчину, который насмерть подавился волосами. «Хорошо, что ты приходить!»

Когда дело подошло к концу, она расстегнула ширинку и показала мне свою лысую киску. «Смотри, – говорит. – Смотри! Нет волос!» Потом она пыталась уговорить меня записаться на лазерную эпиляцию. «Бе-е, бе-е, – объясняла она мне, застегивая штаны. – Они такое не любить!»

Единственное, что мне со временем стало нравиться в удалении волос, – неотвратимые вросшие волосы. Нет в мире ничего – и я серьезно так считаю – ничего приятнее, чем вырвать волос, растущий в неправильном направлении. Точка. Наверное, так проявляется мой материнский инстинкт.

* * *

Я и не подозревала, что худшее – впереди. То, что было дальше, заставило меня с тоской вспоминать о тех временах, когда моей главной проблемой были белесые усы.

Мне 23. Я поступила в Колумбийский университет на годовую магистратуру по журналистике и отправилась делать чистку лица в салон Mario Badescu на Восточной 52-й улице, Манхэттен. Все шло как надо, пока пышногрудая русская дама, исследуя мое лицо под инфракрасным светом, не потерла мой подбородок.

«От этого надо избавиться», – сказала она с сильным русским акцентом.

Как она их увидела? Я думала, что о них знаю только я.

Она растоптала годы моего счастливого неведения. Низвергла их. Раскрошила в пыль. Как когда на лице зреет гигантский красный вулканический прыщ, ты говоришь себе, что это пустяки, не стоит так беспокоиться, никто не заметит, а потом какой-то знакомый говорит: «Ой, больно, наверное». И показывает пальцем на твой гигантский красный вулканический прыщ, который никто не должен был заметить, а ты в ответ: «Что больно?», а он тебе: «Твой гигантский красный вулканический прыщ!» Остается только закрыть рукой лицо и спросить: «Ой, ты его тоже видишь?» А он: «Ну конечно, это же гигантский красный вулканический прыщ».

Значит, это правда. Мои волосы на подбородке заметны постороннему взгляду. Они настоящие. Они действительно там.

Волосы на моем подбородке!

Конечно, я о них знала – и в то же время не очень. Я думаю, что мой отказ признавать их – живую, растущую, реальную часть тела – происходил из инстинкта самосохранения. Я их даже выдергивала, но потом как-то легко об этом забывала. У меня был гладкий подбородок, черт возьми!

Но тут меня раскусили. Я начала осматривать свой подбородок каждое утро на предмет возникновения этих злосчастных волос. Я стала носить в сумочке пинцет и зеркальце.

Я никому не сообщила об этом бедствии. Когда я обнаружила волосы над верхней губой, я по крайней мере знала, что другие женщины разделяют мой позор. Восковую депиляцию над губой предлагали в салонах. Но я ни разу не видела упоминаний о депиляции подбородка, и спрашивать никого об этом не хотелось. А то скажут еще, что никогда о таком кошмаре не слышали.

У меня появились жуткие навязчивые фантазии, от которых волосы вставали дыбом: я схожу с ума, отправляюсь в психушку, а там некому меня выщипывать. Когда я представляю себе Мару-в-Безумии, стыдно скорее при мысли, что я везде буду волосатая, а не за попытки совокупиться с урной.

А как насчет старости? У Мары-в-Старости руки трясутся от лекарств, которые ей выписывают, а зрение уже не то. Не сможет она нормально прицелиться пинцетом.

Или, может, у Мары-в-Старости болезнь Альцгеймера. Внуки пришли навестить бабушку, она смотрит в стену, теребя пуговку на блузке. «А бабушка – это он или она?» – спросят внуки. Да что там – я больше переживаю за волосинки Мары-в-Деменции, чем из-за того, что она путает племянника с мужем.

А еще меня может на улице Нью-Йорка сбить машина. Семья спешит к изголовью Мары-в-Коме. В шоке они смотрят друг на друга. Нет, не из-за моего плачевного состояния – а потому что не могут меня узнать. «Ну и ну, – скажет мама. – Кто-нибудь из вас догадывался, что у Мары растет козлиная бородка?»

Я знаю, что в мире есть много вещей поважнее и беспокоиться о такой глупости эгоистично. Да что уж там, это нарциссизм. Но я ничего не могла поделать с иррациональным ужасом. Глобальное потепление – у меня под кожей. Геноцид – на моем лице.

Наконец я решила с кем-то поделиться. Во время зимних каникул плотину прорвало.

«Мам, у меня волосы на подбородке!»

«Не вижу».

«Вот, смотри».

Мама подошла поближе.

«Не так близко!»

«Почему?»

«Увидишь волосы!»

Мама сказала, что это дурная папина наследственность, и больше мы об этом не говорили.

Я продолжала учиться в магистратуре и молчала о волосатости. Но тут я завела отношения с парнем. Однажды мы дурачились – ласкались, обнимались – в Центральном парке. Он с нежностью положил руку мне на лицо. «Как мне нравится твой пушок, – сказал он. – Он такой мягкий». И погладил меня от щеки к подбородку. Наверное, ему это казалось романтичным, но я никогда в жизни не была так близка к тому, чтобы обкакаться. Ну разве что когда 12 часов ехала на автобусе из Дхарамсалы в Дели с дизентерией. Я отвернулась от него как можно быстрее. Пусть гладит мою толстовку.

Отныне все нижеперечисленное было под страшным запретом:

Натуральный свет.

Ненакрашенное лицо.

Мужчина в непосредственной близости.

* * *

Выпустившись из Колумбийского университета, я уехала в Бангкок, работать там журналисткой в тайской газете.

Сейчас, когда прошло время, я понимаю, что это было не лучшей идеей в мире для волосатой закомплексованной западной женщины ростом метр пятьдесят.

Тайцы, как оказалось, не волосаты. У них нигде волосы не растут, только на голове. Какие-то волшебные существа из лысой сказки. Я искала волосы, осматривала людей в толпе, чтобы убедить себя, что я нормальная. Может, я перегибала палку – уверена, у меня была какая-то форма дисморфного расстройства, – но часто казалось, что если я перестану все выщипывать, то борода у меня заколосится покруче, чем у большинства тайских мужчин. От этой мысли я ощущала себя такой несексуальной, что словами не объяснить.

Тогда я решила впервые испробовать метод перманентной эпиляции. В 2005 году я впервые отважилась записаться на лазерную эпиляцию. Раз в месяц я ездила в больницу под названием Бумрунград в Бангкоке. Там я ложилась на койку в ярко освещенной комнате. Пустые белые стены, немного пожелтевшие от времени. Заходил доктор в перчатках, хирургических очках и маске. Медсестра прикрывала мне глаза темными очками и размазывала по коже какое-то желе. Потом доктор где-то минут десять жалил меня в лицо штукой, похожей на шланг от пылесоса. Когда удаляли волосы над верхней губой, надо было складывать язык над верхними передними зубами, чтобы не было больно от прикосновения лазера к десне и чтобы не чувствовать легкий запах плавящейся зубной эмали. Потом на покрасневшее лицо мне клали ледяные компрессы – от него поднималось столько жара, что щеку можно было прикладывать к животам женщин для облегчения боли от месячных.

Наверное, это все не очень полезно, но я об этом тогда не думала. У меня была одна цель: полное уничтожение. Домой я возвращалась на мототакси и никуда не выходила до утра, пока не успокоится опухшее лицо.

Как же я не разглядела проблему? Я всегда была жадиной. Например, я никогда не плачу десять баксов за сэндвич, несмотря на то, что от него есть польза и, вероятно, удовольствие. Шесть баксов – максимум. Но при этом я считала рациональным заплатить тысячу долларов за то, чтобы посторонний человек поджарил мне лицо.

На последнем сеансе лазер подняли слишком высоко и сожгли мне верхнюю губу. Теперь там шрам размером с дождевую каплю. Когда становится холодно, он белеет.

Если меня спрашивают, откуда этот шрам, я отвечаю: «Однажды варила суп – бобовую похлебку, – и он так кипел, что меня обрызгал… Да, вот так, ожог третьей степени. Офигеть, правда?»

Ага, конечно.

Неловко признаваться, что я себя изуродовала в попытках улучшить внешность. До сих пор неловко.

Даже прямо сейчас.

Уфф, до сих пор неловко.

Не только неловко, но и стыдно. Опять я тот ребенок с машинкой для катышков, занесенной над ногой, – и с волосами стыдно, и без них стыдно. Почему нельзя просто любить себя такой, какая я есть? Почему я трачу деньги и время на то, чтобы прятать себя?

Но если вы думаете, что я завязала с лазером после этих откровений, вы не очень внимательно читали.

Прошло два года. Во время второй лазерной процедуры по удалению волос, уже в Нью-Йорке, я начала думать, что проблема может быть медицинской. Я будто боролась с какой-то экзотической болезнью – но не была в этом уверена: в конце концов, теоретически, если другие женщины тоже страдают от нее, то делают они это поодиночке и за закрытыми дверями. И мне об этом никак не узнать. Ну и наконец, разве могут у других девушек так же буйно расти усы? Сомнительно, что это нормальный процесс для женского тела.

Я отправилась к гинекологу, чтобы провести анализ моих волосяных фолликулов и, возможно, диагностировать и вылечить таинственный недуг.

К сожалению, у доктора для меня была плохая новость: я нормальная. Она объяснила, что есть три причины, по которым у женщин может быть слишком много волос на теле. Поликистоз яичников, гормональный дисбаланс или просто гены. «У многих восточных европейцев много темных, толстых волос», – сказала доктор Хризомалис. Могу поклясться, во время разговора она пялилась на мой подбородок.

Одна мастерица депиляции как-то сказала, что знает, с чем предстоит иметь дело, до того, как человек снимет штаны, потому что все видно по бровям. Почему бы доктору тогда не полюбоваться моими глазами?

«Но ведь должна же быть еще какая-то причина», – умоляла я. Я даже задумалась, не наступила ли у меня ранняя менопауза. И приливы были, я уверена. К тому же меня никогда не оставляла надежда, что я наполовину мужчина. Может, просто яички еще не опустились? «У меня есть волосы даже на…»

Но нет, я не отважилась рассказать доктору про волосы на сосках. Да и зачем? Я их специально выщипала утром, перед тем как пойти к врачу.

«Не думаю, что у вас поликистоз, – сказала доктор. – Другие симптомы: набор веса и акне, но если вам от этого будет легче, можем взять анализ крови на уровень гормонов».

Она взяла немного крови и назначила ультразвук. Это приподняло мне настроение. Вот бы что-то оказалось не так! Тогда у меня был бы диагноз и путь к излечению. Я бы перестала сходить с ума.

Но ультразвук показал, что с яичниками все в порядке. Нет кисты. Нет даже спрятанных мужских яичек. Когда я пришла к гинекологу за результатами анализов крови, она сказала, что гормоны тоже в порядке.

«В порядке? Точно?»

«В полном порядке».

Так доктор сказала, что быть мохнатым чудищем – нормально. Я чувствовала облегчение, ужас и растерянность.

* * *

Отказаться от лазера мне никак не удавалось. Я продолжала ходить в салон под названием «Американский лазер» на Бродвее около 22-й улицы на Манхэттене. В приемной у них горой лежали журналы типа People и OK!. Думаю, журналы были положены с явной целью. Разглядываешь Ким Кардашьян – ни пор, ни фолликулов – и радуешься, что сейчас твоему телу будут наносить повреждения неведомым прибором.

Не люблю эти журналы и считаю их пустышками, тратой времени, но лишь потому, что они меня захватывают и держат по несколько часов. Стыд, да и только: вместо того чтобы разбираться в причинах экономического кризиса, я хочу читать о том, как часто Анджелина Джоли прибегает к услугам няньки.

Значит, захожу я в комнату для лазерных процедур, представляю себя безволосой девушкой с обложки и прошу мастера врубить лазер на полную катушку. Ну, в безопасных пределах, конечно.

«Будет больно», – говорит она мне.

«Не важно», – отвечаю я.

«Скажите, если слишком высокая мощность!»

«Недостаточно высокая! Не стесняйтесь!»

Волосы превращают меня в психопатку. Никогда я себя так не веду, ну, может, только когда пеку булки. (Я настоящий контрол-фрик в вопросах выпечки.)

«Американский лазер» находился в том же здании, что и кастинг-агентство. Иногда в лифте я бормотала себе под нос диалоги из «Трамвая „Желание“» и наносила на губы бальзам, чтобы никто не узнал, куда я на самом деле направляюсь.

Что ты, глупыш, я не волосатая. Я актриса.

Я также скрывала это от своего парня, Дэйва, с которым мы встречаемся с 2008 года. Я выбрасывала напоминания о записи на прием, чтобы он их не нашел, и использовала секретный шифр – «пообедать с Лесли» или просто «!» – когда записывала их в свой календарь.

Когда мы съехались в 2010 году, возникла новая проблема. Находиться в постоянной близости друг с другом – чертовски опасно. Я занималась депиляцией, словно я десантник на тайной операции. Запасные лезвия и пинцеты я прятала по сумкам и по углам ванной. Настоящим спасением оказались соревнования по ММА. Дэйв залипал на диване часами, наблюдая за тем, как борются друг с другом безволосые мужчины, пока я тусовалась в ванной с моим нержавеющим пинцетом марки Tweezerman. Если Дэйв спрашивал, что я там застряла, я говорила, что давлю прыщи или жду, пока молоко из утреннего кофе проделает путь по моим кишкам. Это его затыкало.

Мне было легче признаться Дэйву в том, что я какаю, чем в том, что я выщипываю волосы. Если он узнает, что я волосатая, в его глазах я стану испорченной, сломанной. Как когда покупаешь подержанную тачку, а потом узнаёшь, что она полное дерьмо. Но также мне хотелось, чтобы он меня знал и принимал такой, какая я есть. Я знаю: когда мы обнимаемся, а я только и думаю, как бы так повернуться, чтобы Дэйв не увидел какой-нибудь волосок, вырвавшийся на свободу, это не укрепляет наши отношения. Если уж быть совсем честной, я бы это не писала, если бы мы не помолвились. Если бы я не скрывала волосатость в те дни, когда часто ходила на свидания, это уничтожило бы мой рейтинг на JDate³ и match.com⁴.

Не продашь ведь машину, если всем показывать, что у нее глубокая кривая пробоина на водительской двери.

Мне жутко не нравится так думать, но что поделать.

И раз уж я говорю о том, что мне не нравится, – это немного не в тему, но больше всего я ненавижу, когда другие девушки хвалят мои брови. В нулевых густые брови вновь вошли в моду. «Ох, какие пышные, красивые, вот бы мне такие», – говорят подруги. Комплименты обычно поступают от светловолосых, светлокожих женщин. Хоть бы раз густобровая женщина сказала что-то о моих бровях. Знаете почему? Они-то знают всю подноготную. Если бы светлые красотки знали, какую веселую жизнь нам устраивают эти две вредные гусеницы, они бы всплеснули руками и убежали прочь.

В общем, на лазер я ходила три года.

Когда подошел к концу последний визит, я попросила поговорить с менеджером.

«Процедура не помогла», – сообщила я ей.

Я хотела, чтобы подбородок был гладким, как кусок полированного гранита, или деньги назад. Хотя я знала правду. Лазер хорошо помогает при темных волосах: лобковых, под мышками, на мужской бороде. Все потому, что он реагирует на меланин в фолликуле. Что же до светлых, тонких волос вроде моих добрых приятелей на подбородке, то на них лазер не всегда действует.

«Лицо вообще капризное, – ответила менеджер. – Мы так всегда клиентам и говорим. Если хотите, мы запишем вас на еще один сеанс».

«Зачем мне еще сеансы, если за три года не помогло?»

«Лицо очень капризное», – повторила менеджер.

Я на нее уставилась. Менеджер захихикала.

«Почему вы смеетесь?» – спросила я.

Она выпрямила спину и расслабила челюсть.

«Это не смешно, – сказала я, повысив голос. – Я. Все. Еще. Волосатая!»

Я встала и вышла, не закончив разговор. Я ушла со знанием, что никогда не вернусь, хотя втайне мечтала запереться в одном из кабинетов с лазером и жалить себя в лицо на полной мощности, пока меня оттуда не выведет спецназ.

Я знала, что больна, но как еще обрести гармонию с собственным телом, если не сжигать кожу с помощью оружия?

* * *

После визита к врачу и посещения лазерной клиники я несколько месяцев пребывала в волосатых муках, подготавливая следующий шаг. Вместо того чтобы жить здесь и сейчас, избавляясь от каждой волосинки по мере ее появления (хотя этим я тоже занималась), я начала задумываться о странной иронии этой ситуации. Чтобы стать полноценной женщиной, мне необходимо избавиться от части себя. Но почему? Зачем стыдиться и бояться естественных проявлений женской природы? Необходимость быть безволосой заставляет меня скрываться от жениха, тратить тысячи долларов, чувствовать себя хуже других женщин.

Долгие годы я притворялась, будто у меня нет того, что очень явно присутствует. Это отнимает кучу энергии.

Я люблю получать ответы на вопросы, поэтому я притворилась репортером и позвонила в журнал Allure. Я попросила к телефону редактора рубрики красоты, Хизер Мьюр. Честно говоря, Хизер мне не нравилась еще до того, как мне удалось с ней поговорить. Мне не нравились ее взгляды, а к тому же ее имя ассоциировалось у меня с легким светлым пушком на бедрах, который даже сбривать не надо. И хотя я следую некоторым трендам красоты, которые пропагандируют журналы и сама Мьюр, в целом я против того, чтобы кто-то выдавал свое субъективное мнение за аксиому для миллионов женщин. Именно из-за таких, как Мьюр, я за последние пятнадцать лет перенесла столько боли во время удаления волос, что испытай я всю эту боль разом, исход наверняка был бы летальным.

«В целом вы хотите выглядеть как можно более ухоженно и чистоплотно, и устранять нежелательные волосы для этого тоже нужно, – объяснила Мьюр. – Ухаживайте за ними и будете выглядеть на все сто».

Во время разговора я хотела повеситься. «Но почему мы пытаемся избавиться от волос?»

«Чтобы быть более уверенными в себе, – ответила она. – И чтобы нас лучше принимало общество».

Эта телка явно была блондинкой. Я это чувствовала. В крайнем случае камбоджийкой.

Мьюр привела в пример комедийную актрису Мо'Ник, которая явилась на вручение награды «Золотой глобус» в 2010 году с волосатыми ногами, как притчу во языцех. «Это табу, всем было неловко, все смеялись, – пояснила Мьюр. – Вот пример девушки, о которой говорят: упаси господь».

Мьюр рассказала про тренды на бикини и процитировала Синди Баршоп, которая основала сеть салонов Completely Bare («Полная обнаженка», начальные буквы перекликаются с инициалами Синди). Салоны специализируются на лазерном удалении волос. Баршоп недавно попала в газеты, так как организация по защите прав животных PETA осудила ее лобковые парики из лисьего меха. Да, парадокс: Синди считает, что волосы надо выдирать, а потом украшать гениталии яркими перьями и мехом животных.

Я понимала, о чем говорит Хизер. Я сама только недавно попробовала бразильскую депиляцию. В октябре, перед днем рождения Дэйва. Специально для него я удалила все волосы на лобке, остался только маленький треугольник посередине («посадочная полоса»).

Дэйву понравилось. Очень.

Я расстроилась. «Что, тебе не нравится, когда у меня все натуральное? Когда я – это полностью я?»

«Это мне тоже нравится, – сказал он. – Ты мне нравишься в любом виде».

«Кажется, так тебе приятнее».

«Ты разве не специально сделала это к моему дню рождения, чтобы сделать мне приятное?»

«Да, но…»

Тут я поняла. Нет, ничего я не поняла. Я перенесла еще один болезненный ритуал, но зачем – не могла объяснить ни себе, ни своему бойфренду.

В конце концов, без волос на лобке странно. Когда-то я так гордилась волосами, а тут их не стало, и это вызывало одобрение. Будто бы у меня вместо вульвы птенец, розовый, только вылупившийся. Я засунула его в штаны, и теперь он потихоньку задыхается у меня между ног. К тому же я поняла, как мало ценила лобковые волосы, когда оказывалась в душе без мочалки. От мохнатки есть польза – и в самом деле немалая: например, она прекрасно помогает намылиться.

Я думала, что я одна такая смекалистая, пока не прочитала книгу «Голая женщина» Десмонда Морриса о племени, живущем на архипелаге Бисмарка в южном Тихом океане. Люди этого племени пользуются лобком, чтобы вытереть руки, когда они испачкаются или намокнут. «Прямо как мы полотенцем».

Впрочем, самое жуткое выяснилось, когда после депиляции лобковые волосы стали отрастать. Выглядело как лишай, а по ощущениям тянуло на ветрянку.

Вернемся к Синди Баршоп, нашей королеве чистоты. Раз уж Allure и другие журналы о красоте на нее ссылаются (конечно, это внушало страх за будущее Америки и психику всех волосатых женщин, ее населяющих) – то справедливости ради мне стоило с ней встретиться. Я отправилась послушать Синди Баршоп в ее салон на Пятой авеню.

Баршоп была участницей четвертого сезона реалити-шоу «Настоящие домохозяйки Нью-Йорка». Это значит, что она высокая и худая, широкие скулы и надутые губы. Я из принципа уже была против нее.

«Это мода», – сказала Баршоп, сидя в своем заднем офисе – угловой секции салона, отгороженной стеклянными створчатыми дверьми от приемной, обставленной в стиле барокко. «В смысле мы все это знаем. У женщины не должно быть волос на лице. Оно должно быть ухожено. В других местах тоже нет волос. Никто ведь не говорит: „Давайте отращивать волосы на руках, выглядит классно!“».

А я? Я бы сказала.

«Как вы считаете, монобровь – это нормально?» – спросила я. У меня были волосы на руках, и хотелось сменить тему, просто чтобы интервью стало объективным, а информация могла оказаться полезной.

Синди подняла глаза от телефона; она писала сообщение, пока я задавала вопрос.

«А вы сами как думаете?»

Я думала, что хочу засунуть телефон ей в глотку. Вместо этого я перешла к следующему вопросу: «А бикини?»

«Полностью голенькое все, – ответила она. – Тут вообще без разговоров».

«А как же полоски, треугольники посередине?»

«Ой, это так устарело», – засмеялась она.

«Насколько?»

«Лет пять-семь назад такое было в моде».

«Надо же, а мне вот на днях сделали».

Молчание.

Этой паузой Баршоп намекнула мне, что моя вульва настолько старомодна, будто она одета в однотонный велюровый спортивный костюм от Juicy Couture.

Потом она рассказала мне о новой линейке для девочек от одиннадцати до тринадцати лет, чтобы они могли безопасно избавляться от волос.

На этом моменте разговора я стала фиксироваться на ее верхней губе. Не могла оторваться. Это был абсолютно гладкий лоскут голой кожи. Я ненавидела все, за что она выступает, и в то же время не могла не позавидовать отсутствию волос. Ни намека на пушок. Неужели она даже во влагалище себе лазером стреляет?

Наконец я спросила эту зловредную женщину, хорошо ли ей от того, чем она занимается. Я не уточнила, как определяю ее деятельность, но про себя подумала: «уничтожение умов и ценностей миллионов женщин по всему миру».

«Я об этом особо не думаю», – ответила Баршоп.

Наконец-то ответ, в который несложно поверить!

«Но вообще да. Волосы на лице или еще где в неприглядном месте – это очень волнующая вещь. Если женщине некомфортно, она замыкается в себе. Так что да, мне нравится то, чем мы занимаемся!»

На самом деле я, конечно, понимала, о чем она говорит. Я чувствовала то же самое. Но мне стало интересно, считает ли она, что наше общество сможет стать настолько терпимым к волосам, чтобы избавиться от этого дискомфорта.

«Не могу себе этого представить, – сказала она, поглаживая свой лысый подбородок. – Это как сказать, что быть толстым лучше… То же самое. Раньше, конечно, считалось, что десяток лишних килограммов всем к лицу, но я не думаю, что мы вновь до такого докатимся. Мы развиваемся».

Во время интервью Баршоп продолжала смотреть в экран телефона и писать сообщения. Вот она снова взялась за него.

«Я вижу, что вам надо бежать», – сказала я, доставая вежливость из пучины своего гнева.

«Ой, вы такая милая», – ответила Баршоп.

Нет, Синди, я не милая. Я вас немножко ненавижу.

Синди была воистину врагом женского права на выбор. Она из тех людей, кто сужает красоту до таких рамок, в которые вряд ли кто-то уместится. Она заставляет нас ненавидеть себя. Теперь, когда я смотрю в зеркало и вижу, что на подбородке опять уродские волосы, я понимаю, что смотрю на себя глазами Синди Баршоп.

* * *

Выйдя на улицу, я бормотала себе под нос что-то злобное, посматривая на волосы на руках. Я настолько не уверена в себе, что одно маленькое замечание про волосы на руках заставило меня пересмотреть все 30 лет жизни. Я не хотела больше притворяться, будто мне пофиг. Я хотела стать как моя мама: действительно класть на все с прибором. Раздумывая об этом, я отправилась по домашним делам и оказалась в магазине Aveda, где обычно покупаю шампунь. В магазине я отметила темные волосы – прямо-таки кудрявые бакенбарды – на лице у продавщицы. Я подумала: «Видишь, Синди Баршоп, она живет с ними – и ничего! Ай да дама с волосатыми щеками! Даешь уверенных в себе волосатых дам!» Тут я стала думать дальше. А она знает, что у нее волосы? Может, ей надо сказать? Наверное, она бы хотела знать, что у нее с лицом. Не может же она быть довольна своим волосатым лицом, правда?

«Хотите чаю?» – спросила она.

В магазинах Aveda наливают бесплатный чай.

«Нет, нет, – сказала я, пятясь. – Чаю не хочу».

Мне удалось попридержать язык.

Хотя у меня тоже есть странные волосы, я не могу не судить других.

Это происходит постоянно. Когда я вижу на улице женщину с усами – а такие могли бы расти и у меня (кроме того места, где шрам и больше нет фолликулов), – мысли возникают дерьмовые. От «да здравствуют сильные женщины-нонконформистки» до «одолжу вам десять баксов, только избавьтесь от них».

Мне не нравится, что мой мозг так делает. Правда.

Чем я тогда лучше, чем Мьюр и Баршоп?

* * *

Почему мы так уверовали в безволосость? Вернувшись домой, я поняла, как плохо у меня получается разобраться со своими мыслями. Наверное, нужен гипноз или лоботомия, чтобы поверить, что волосы – это нормально. Отвращение так сильно в меня вросло, что каждый волосок вызывал омерзение.

Хотя люди типа Мьюр и Баршоп отстаивали идеалы безволосости и даже говорили об этом публично (и я буду их за это презирать), не они их изобрели. Следующие несколько дней я провела, штудируя книги и диссертации на тему удаления волос. Я хотела понять, когда и как эта идея впервые пришла нам в голову.

Я не на шутку увлеклась и исчеркала кучу книг маркером. Оказалось, что удаление волос на женском теле – не такая уж древняя практика.

Европейцы, прибывшие в Америку, были волосатыми. Волосатые колонии. Очень волосатые колонии. Еще сто лет назад у женщин все оставалось натуральным.

Ландшафт оволосения стал меняться в начале 1900-х годов, когда реклама стала национальной благодаря журналам, которые распространяли по всей стране, типа Harper's Bazaar и Ladies' Home Journal. Наряду с пропагандой разрыхлителя Crisco и носовых платочков Kleenex они принялись рекламировать бритые подмышки.

В то же время стала меняться женская мода. Платья без рукавов стали популярными, а длина юбки от лодыжки поднялась до середины икры в 1915 году. К 1927 году она стала чуть выше икры. Женщины стали открывать гораздо больше тела – а значит, и волос.

В 1915 году начался период, который историк Кристин Хоуп называет «Великой подмышечной кампанией». Рекламодатели стали играть по-черному.

Около дюжины компаний, включая King C. Gillette (которая за двадцать лет до этого придумала одноразовую бритву), начали борьбу с волосами под мышками, которую иначе как подрывом репутации не назовешь. В журнальной рекламе использовались слова, призванные изменить коннотацию волос. Их стали называть «спорными», «неприглядными», «нежелательными», «грязными» и «неприличными». Женщин без волос называли «привлекательными», «женственными», «гигиеничными», «чистыми», «изысканными», «скромными».

Кирстен Хансен посвятила этому вопросу свою докторскую диссертацию, которую она защитила в Барнардском колледже в 2007 году. Диссертация называется Волосы: да или нет? Прочитай я эту диссертацию в девятом классе, моих подростковых тревог бы не случилось. Представьте себе «Над пропастью во ржи» для девочек, недовольных своей волосатостью. Хансен пишет, что рекламщики пытались провести параллель между внешней чистоплотностью и силой характера. «Рекламодатели упоминали такие моральные качества, как скромность и чистоплотность, очень ценимые в викторианской Америке, – написала она, – и связывали их с современной ценностью внешней красоты».

Я просмотрела эту рекламу и нашла, что она жуткая, хотя психологически довольно привлекательная и точная.

«Может ли женщина позволить себе выглядеть по-мужски?» – задавались вопросом люди в 1922 году – и сами же давали ответ: «Конечно, нет! И нет никаких оправданий, чтобы иметь хоть один волосок там, где ему быть не положено!»

Дальше были битвы за ноги, стадия, которую Хоуп назвала «Пора смириться с волосами на ногах». Удаление этих волос не так быстро вошло в моду, в основном потому, что женщины могут прятать ноги под чулками.

Сначала тренду стали следовать высшие слои населения, потому что безволосость продавалась как знак статуса. Но к 1930-м годам эти привычки перешли и к среднему классу. Окончательно дело с волосами на ногах было решено во время Второй мировой войны, когда чулки стали дефицитом.

Реклама меня злила, но в свое время она была популярна. Наверное, ей удалось задеть какие-то струны: неуверенность в себе, нереализованные желания. Потому-то эти рекламные объявления остались с нами так надолго.

Идея, что волосы на ногах – это мерзость, вжилась в наше сознание, есть даже исследование о том, что во время полового созревания девочки вдвое чаще, чем мальчики, начинают бояться пауков. Когда девочек просили описать пауков, они говорили про «мерзкие волосатые штуки». Это примерно тогда же, когда у девочек начинают расти волосы. Пауки! О господи.

* * *

Почему мы так уверовали в безволосость? Я поговорила с Дженнифер Скэнлон, профессором кафедры женских исследований в колледже Боудин. Скэнлон также является автором книги «Невысказанные желания: The Ladies' Home Journal, гендер и перспективы культуры потребления». Скэнлон сказала, что не стоит воспринимать женщин как жертв рекламы. «Женщины тоже играли здесь свою роль».

Я не удивилась.

Она сказала, что женщины в то время чего-то искали. Они хотели обрести чувство собственного достоинства, чувственность и независимость. «Культура не предлагала им этих вещей, – пояснила Скэнлон. – Но рекламщики предлагали. Они говорили, что можно стать чувственной, если побрить подмышки».

«Значит, – сказала я, – вы считаете, что вместо удаления волос рекламщики могли также говорить: „Весь секрет в куриной печенке! Натирайтесь ею по всему телу и станете чувственными“».

«Да, – ответила Скэнлон. – Им надо было удовлетворить свои потребности».

Но реклама удаления волос на ногах и подмышках – это еще не самое жуткое.

Однажды я встретилась со своей подружкой Мэгги за утренним кофе и стала делиться с ней подробностями своего расследования. Я рассказала ей о самом наихудшем: «Прикинь, дамы даже использовали для удаления волос радиацию!»

«Да ладно!» – воскликнула Мэгги.

Я узнала об этом из статьи, написанной Ребеккой Херциг, профессором гендерных исследований в колледже Бэйтс.

Когда открыли рентгеновское излучение в 1896 году, ученые заметили, что, помимо карцином, оно еще и от волос избавляет. Клиники депиляции рентгеном открылись по всей Америке.

К началу 1920-х годов уже существовали исследования о том, что воздействие радиации опасно. Но клиники продолжали работать и предлагали свои услуги по удалению волос. К 1940 году это стало незаконным. Поэтому радиационные салоны начали работать на задних дворах, как нелегальные абортарии. Женщин завлекали «безболезненной» процедурой, и они становились постоянными клиентами – брошюры обещали все: от социального роста до принятия в высшем обществе за «гладкую, белую, бархатистую кожу». Особенно реклама была нацелена на женщин-иммигранток, которые чувствовали себя маргиналами из-за иностранного (и более склонного к волосатости) происхождения. Я, будучи волосатой еврейкой, могу это понять.

Волосатая итальянка Мэгги – тоже.

Многие женщины получили серьезные увечья, шрамы, язвы, рак, а некоторые и вовсе умерли из-за страшного давления безволосого лобби. Женщин, которые пострадали от депиляционной радиации, грубо называли «североамериканскими хиросимскими девами» в честь отравленных радиацией во время ядерной бомбежки Японии в конце Второй мировой войны.

Некоторым женщинам достичь безволосости удалось лишь ценой собственной жизни. Это ужасно грустно, но не восхищаться таким самоотречением я не могла.

Мэгги закрыла руками рот. Глаза – величиной с блюдца. «Это ужас какой-то! Сумасшествие!»

«Мэгс, я бы была одной из этих телок, – уверила ее я. – Я бы лицом прямо улеглась в радиоактивную жидкость».

Со мной явно не все в порядке.

* * *

Я продолжила обзванивать ученых в поисках информации.

Ой, кого я обманываю? Я им звонила в поисках утешения.

Бесси Ригакос, профессор социологии в Университете Мэриан, изучала практики по удалению волос последние восемь лет. Главная проблема в поисках ответа на вопрос «почему?» оказалась в том, что для исследования тяжело найти контрольную группу женщин, которые не удаляют волосы с тела.

Впоследствии я сама стала волонтером для исследования Ригакос. Но сначала мы прошлись по основам.

Почему мы удаляем волосы с тела?

«Я изучаю удаление волос и сама удаляю волосы, – сказала Ригакос. – Но при этом до сих пор не знаю, почему мы это делаем. Удивительно».

Мне стало получше.

Она рассказала, что существует много факторов, которые играют роль в принятии решения, но главный выделить никак не удается. «Если бы только у меня был ответ, – сказала Ригакос. – Кто управляет этим: общество или сами женщины?»

Продолжайте, Бесси. Я тоже хочу знать.

В чем у Ригакос нет никаких сомнений – это в том, что удаление волос дает женщинам возможность получать положительный отклик, и это хороший стимул. «Когда дети писают в горшок, их за это хвалят, – сказала Ригакос. – Так и женщины, следующие стандартам красоты, получают одобрение общества».

Меня эта аналогия как-то не убедила, и я закончила телефонный разговор с Ригакос в состоянии той же неопределенности, что и раньше. Но по крайней мере я получила научное подтверждение своих сомнений. У Ригакос была докторская степень исследователя по удалению волос из Оксфорда или типа того.

Следующим пунктом я позвонила Бреанне Фас, профессору гендерных исследований в Университете штата Аризона. Фас очень увлечена предметом и говорила быстро. Это было здорово, потому что у меня меньше чем через три месяца намечалась свадьба и надо было получить скорый ответ.

«Удивительно, что люди воображают, будто удаление волос – это выбор, а не культурная потребность, – сказала Фас. – Когда говорят, что это выбор, я отвечаю: попробуйте этого не делать и расскажите, что будет».

«И что будет?» – спросила я.

Она сказала, что отращивать волосы на теле можно настолько интенсивно, что женщина поймет, что значит жить как «другие», как маргиналы. Под «другими» она подразумевает представителей ЛГБТ, толстяков или людей с особенностями развития.

«Вы сразу ощутите, как негативно люди оценивают ваше тело», – объяснила Фас.

«Как так получилось?» – спросила я.

«В корне всего этого – мизогиния, женоненавистничество, – ответила Фас. – Патриархальная культура, которой не нужны сильные женщины. Мы хотим хрупких женщин, у которых нет сил». Она пояснила, что в западной культуре мужчины чувствуют угрозу от сильных женщин и эротизируют девушек, которые выглядят как маленькие девочки. «В нашей культуре не любят женщин, – сказала Фас. – Удаление волос с лобка особенно жутко. Оно направлено на то, чтобы превратить женщин в допубертатных девочек. Мы эту практику защищаем, говорим, дело не в этом, дело в удобстве. Женщины говорят, мол, не хочу, чтобы мужчина меня там целовал и потом выковыривал из зубов волосы. Как будто это худшее, что может случиться».

Повесив трубку после разговора с Фас, я была изрядно напряжена. Ее послушать, так удаление волос – признак заката цивилизации. Я не хочу такой ответственности.

* * *

Как объяснить с эволюционной точки зрения, что людей больше привлекает безволосость? Признаюсь, во время чтения я обнаружила, что хотя удаление волос не было популярно в начале истории США, по всему миру оно встречается с незапамятных времен.

Археологи считают, что люди удаляли волосы на лице с доисторических времен. Древние сдвигали края двух ракушек или камней и пользовались ими как пинцетом. Тюрки по всем свидетельствам были первыми, кто стал удалять волосы химически, где-то в 4000–3000 гг. до нашей эры. Они использовали субстанцию под названием «рюмса», смесь из трехсернистого мышьяка, извести и крахмала.

В книге «Энциклопедия волос: культурная история» Виктория Шерроу рассказывает, что в Древнем Египте, Греции и Римской империи женщины удаляли бóльшую часть волос на теле пемзой, бритвой, пинцетом и пользовались депиляционным кремом. Греки считали лобковые волосы «варварством» и опаляли их пламенем лампы. Римляне не были склонны играть с огнем и ограничивались выщипыванием и депиляционными кремами. «Когда ты в Риме, веди себя как римлянин».

Значит, как бы я ни хотела свалить всю вину на рекламщиков, они просто играли на врожденной человеческой черте. И эксплуатировали ее – в рамках закона.

Я позвонила антропологу и профессору из Университета штата Пенсильвания, Нине Яблонски, чтобы узнать, есть ли эволюционная причина, почему женщины без волос кажутся более привлекательными.

«Привлекательным считается то, что похоже на детскость, – сказала она. – Кожа без волос ассоциируется с юностью, детьми, голыми младенцами».

Она явно не видела моих младенческих фотографий.

Яблонски пояснила, что женщины, которых считают привлекательными, часто имеют детские черты лица: тонкие челюсти, высокие лбы, большие глаза, пухлые губы, маленький нос и небольшое расстояние между ртом и подбородком. «Исследования с использованием МРТ показывают, что, когда человек видит ребенка, бóльшая часть его мозга показывает привязанность, любовь и положительные эмоции, – сказала Яблонски. – Таким же образом мужчины реагируют на женщин с детскими чертами».

Интересно, подумала я. Но ее ответ мне не слишком понравился. Я наконец стала склоняться к тому, чтобы вернуться в свое первозданное состояние, и не хотела, чтобы эволюция помешала мне считаться красивой.

Поэтому я спросила у Яблонски, отчего волосы на лице – это большее табу, чем волосы на других частях тела. Табу такое страшное, что мы не только избавляемся от них, но и прячем следы. Я надеялась, что ответ Яблонски по крайней мере поможет мне открыть мой самый страшный секрет Дэйву.

«Во-первых, некоторое количество волос на лице – это норма», – заверила меня она.

Это было прекрасное и очень утешительное начало.

Потом она объяснила: фолликулы на верхних губах мужчин и женщин наиболее восприимчивы к андрогенам, и особенно к тестостерону. «Персиковый пушок» виден над верхней губой у подростка, пока тестостерон не вырастет и не появятся полноценные усы и борода. У женщин тоже есть андрогены, хотя их меньше, чем у мужчин, поэтому «персиковый пушок» растет над верхней губой и у девушек. «Это нормально для многих половозрелых женщин», – сказала Яблонски.

Значит, усы, от которых я сходила с ума в старших классах, – это нормальный признак половой зрелости? Класс. Хотя немного поздно.

Но стоп.

Яблонски не закончила. Она перечислила причины, по которым женщины могут захотеть избавиться от своих безобидных усиков.

Во-первых, она пояснила, что многие женщины не хотят, чтобы их принимали за неполовозрелых мальчиков. «Это посылает смешанные сексуальные сигналы», – сказала она.

Смешанные?

Во-вторых, у женщин с возрастом все больше андрогенов и меньше эстрогенов. «Волосы на лице становятся заметными, а не „пушком“, – сказала она, – а женщины все более одержимо их удаляют, потому что хотят выглядеть моложе».

То есть чем меньше волос на лице, тем моложе выглядит женщина. Волосы на лице ассоциируются с менопаузой, а значит, с преклонным возрастом, поэтому чем меньше волос, тем сильнее намек на фертильность.

Ясно?

Разве это не главный стимул для людей и других животных? По-хорошему, мы все родились, чтобы размножаться. Значит, с точки зрения науки я все это время удаляла волосы с лица, чтобы мужчины видели во мне качественную детородную машину, даже до того, как я осознала, что хочу детей.

Я совсем запуталась.

На следующий день я говорила со своей подругой Эрин. Изучая тему волос, я утратила восприимчивость к табу и смогла говорить более свободно о своих проблемах. Я рассказала Эрин о последнем волоске на подбородке.

Эрин, к моему восторгу, призналась, что у нее тоже иногда растут волосы. «Я это обнаружила в старших классах на уроке математики, – сказала она, поднося руку к подбородку. – Сидела, теребила подбородок вот так, и тут – волос». Эрин сразу обсудила этот волос с двумя подругами, у которых была схожая проблема, и они назначили друг друга аварийной службой эпиляции, если вдруг одна из них впадет в кому или потеряет дееспособность.

«Серьезно?» – спросила я.

Я была потрясена и одновременно обрадована известием, что я не одна такая – с растительностью на подбородке, а главное – с постоянным страхом обрасти волосами в коме.

На протяжении следующих нескольких недель я опросила двадцать женщин на тему волос на теле. У большинства из них тоже был план на случай, если они сами не смогут выщипывать волосы. Они отводили почетную роль аварийной службы эпиляции сестрам или подругам. Но никто не просил об этом мужа или бойфренда.

Приятно было осознавать, что я не одна, но тревожно, что столько женщин боятся проявлять свою природную сторону. Как будто страха перед натуральным освещением недостаточно.

* * *

14 ноября я начала отращивать волосы на теле. Я думала, не отпустить ли волосы на подбородке, но решила, что это чревато психологическими последствиями малого, а то и среднего масштаба. Я не слишком хорошо владею дзен-искусством пожимать плечами в ответ на язвительные замечания.

Даже моя подруга Али предупреждала: «Не делай этого, побереги нервы». У нас с Али много общего. Она переживает по поводу своих волос, и ее муж не знает, что она выводит волосы с лица средством Nair и обесцвечивает подмышки.

Больше всего она боится, что, когда у нее будет ребенок, муж может увидеть, как она кормит грудью при дневном свете. «Он увидит мои сиськи, а они будут такие воспаленные, что я вряд ли смогу выщипать волосы, – сказала она. – Да и вот вопрос: странные волосы на груди не волнуют ребенка?»

Между тем ничего особо драматичного по мере роста моих волос не произошло. Они оказались не такими густыми, как я думала. Ноги мои не стали косматыми, а покрылись тонкими темными волосками в полсантиметра-сантиметр длиной. Это смотрелось как деревянный пол парикмахерской после того, как там подровняли лысеющего мужчину.

А вот подмышки заколосились сильнее. Там сначала вырос коричневый пушок, на удивление мягкий. Иногда, подняв руки вверх, я замечала боковым зрением что-то вроде грызуна, но повернувшись, понимала, что это просто мои подмышечные кудри.

Было тревожно идти на йогу или в спортзал, где все увидят мои ноги и подмышки. Что обо мне подумают? Но в целом я чувствовала себя бунтаркой. Хотела, чтобы кто-то сделал мне замечание, тогда пришлось бы отстаивать мой выбор. Но никто в мою сторону даже не смотрел.

Лишь однажды я заметила, как две девушки смеются и показывают пальцем на мои подмышки. Это было неприятно, но заставило меня вздохнуть с облегчением. В конце концов, годы волосяного страха были прожиты не зря. Люди действительно могут оказаться придурками, которые любят осуждать других.

Самое классное (хотя не то чтобы это очень классно) – стоя перед зеркалом в полный рост голышом, поднять руки и заметить, что волосатые подмышки выглядят как две запасные вагины. Не сомневаюсь, что пещерные женщины успешно использовали их для привлечения самцов.

Но раскрепощение, которого я так ждала, к сожалению, как-то не пришло.

Бóльшую часть времени я просто чувствовала себя волосатой, и от этого все вокруг становилось чуть хуже:

Посуда не помыта… и я волосатая.

Что-то протухло в холодильнике… и я волосатая.

У меня нет денег… и я волосатая.

Казалось, мое тело эмигрирует за рамки своей юрисдикции. Четкие границы постепенно стали стираться. Я превратилась в раскраску, и ребенок постоянно заходит цветом за линию. Мои брови вышли из своих обычных берегов и полезли на лоб и нос. Как справлялась Фрида⁵?

Чтобы почувствовать хоть ненадолго облегчение, я зашла на сайт hairtostay.com. Он называет себя «единственным в мире журналом для любителей косматых от природы женщин». Отчасти это порносайт для фетишистов, одержимых женскими волосами, отчасти – виртуальный трактат о позитивном отношении к волосам. Чего только там не предлагают: от секса по телефону с волосатой женщиной до статей типа «Могут ли волосатые ноги предотвратить преступление?». Но я отправилась на сайт не для того, чтобы найти подруг по несчастью. Я зашла в поисках фотографий более волосатых женщин, чем я, чтобы в сравнении с ними ощутить себя гладкой.

Наконец пришел декабрь, время по нашей ежегодной традиции отправиться на каникулы с семьей. В тот год мы собирались в Юго-Восточную Азию, землю генетически безволосых женщин. Перед вылетом я купила коробку восковых полосок Sally Hansen (страсть к ним меня так и не оставила) и выдрала «веселую тропинку» на животе. Это были те волосы на теле, которые я больше не могла терпеть. Без тропинки я наконец вздохнула полной грудью.

Вскоре мы с семьей оказались в Камбодже. Во время поездки в Ангкор Ват, храмовый комплекс XII века, я спросила нашего гида, Вутту, как местные относятся к волосам на женском теле.

«Они ничего не делают с волосами, – ответил он. – Точнее, у них они просто не растут».

«То есть ни бритья, ни воска?»

«На самом деле все девушки хотят иметь такую же светлую кожу, как у вас».

«Но если они получат светлую кожу, то с ней ведь и волосы придут?»

«Честно говоря, – сказал Вутта, – местные считают, что волосатая девушка – счастливая. Ее ожидает хорошая жизнь. У нее будет хороший муж».

«Правда?» – спросила я. Это было самое волосопозитивное утверждение, которое я когда-либо слышала.

«Но это не так, – ответил Вутта. – Это просто поверье. Мы очень отстаем в экономике и общественном развитии, потому что у наших людей дурацкие предрассудки».

«То есть счастья волосы на теле не приносят?»

«Не больше, чем их отсутствие».

«Черт».

Тут я задумалась: может, я деградирую?

* * *

В последний день поездки, прямо на вьетнамском пляже, я заплатила за депиляцию ног нитью. Это был эксперимент. Мне делали депиляцию нитью только на лице. К тому же женщина на пляже следила за мной последние три дня и щипала за волоски на ногах, когда я проходила мимо.

Я села на досочку на песке, в десяти метрах от воды. От солнца меня закрывал большой зонтик. Волосы на тот момент были длиной в сантиметр. Женщина намотала нить вокруг своей руки, а петлю на другом конце положила себе в рот. Она скрутила нить, потом наклонилась и стала выдирать мне волосы. По ощущениям – словно стая мышей раз за разом вгрызается в кожу. Я вцепилась в покрывало, лежавшее на доске под моей попой. Пот ручьем потек по рукам, и я кричала «Больно!» вновь, и вновь, и вновь.

Она наклонилась ко мне, и каждый раз, когда я кричала: «Больно!», она отвечала: «Потом не больно, потом красиво!»

Я была поражена, что на другой стороне земного шара превалирует та же безволосая эстетика.

Я попросила женщину прекратить после половины ноги. Не смогла больше терпеть боль. Бритвой как-то человечнее получается. Грустно расставаться с волосами. Я еще не примирилась со своей растительностью на теле. То есть она мне до сих пор не нравилась. Было стыдно, что я предпочитаю видеть ноги без волос, такие они приятные, гладенькие. Но потом я села поговорить с мамой. Я откладывала разговор, но раз был последний день поездки, дальше тянуть было нельзя. Мама должна была лететь в Калифорнию, а я в Нью-Йорк.

Мама и папа сидели на деревянных шезлонгах на пляже. Мама была в темных очках, шляпе, купальнике и запросто демонстрировала всем свои ноги и подмышки. Вопреки моим воспоминаниям, ситуация была не такая серьезная. Астронавт из космоса волосы бы эти не разглядел, как я представляла в детстве, когда мама забирала меня из школы в топиках. Я присела рядом с ней, скрестив ноги – безволосую под волосатой.

«Вы вообще расстроились, когда я начала бриться?»

«Я был не рад, – сказал папа. – От природы все лучше, но это твое дело. Я просто думал, что у тебя потом могут быть проблемы, собьешься, может, с пути».

«С какого пути?»

«Ну, типа волосы отрезаешь, и они разветвляются, снова отрезаешь, снова разветвляются».

«Ты сейчас о деревьях, что ли, думаешь? Как их обрезают?»

«Ага, – сказал он. – Я это так вижу».

Я всегда думала, что мама не бреется, потому что радикально принимает себя как есть. Я хотела быть похожей на нее. Но мы никогда об этом не говорили, и тут она пояснила.

«Я стала интересоваться политикой, – сказала она. – Читала много дзенских и буддистских текстов, и мне стало казаться, что принимать себя такой как есть гораздо важнее, чем выглядеть так, как того требует общество».

Когда она это сказала, я сложила два плюс два. Осветлитель!

«Но если ты исполнена дзена и уверена в себе, зачем ты эпилируешь волосы над верхней губой?» На тот момент мама перешла от осветлителя к воску.

Мама на минутку задумалась. Открыла рот, но потом снова замолчала. И наконец ответила: «Ты права. Я осветляю волосы над верхней губой, потому что мне кажется, что так я лучше выгляжу. Так сложилось мое восприятие себя. Так что, наверное, мне не стоит называть себя дзен-женщиной, готовой показать миру всю себя».

Я уверена, что именно тогда мой взгляд на вещи начал меняться, но я поняла это только потом, вернувшись в Нью-Йорк. Сначала я подумала, что это совпадение; дело в том, что после разговора с мамой на пляже, вернувшись в отель, я сбрила все волосы на теле.

* * *

Через пару недель после возвращения из Юго-Восточной Азии я сидела на диване рядом с Дэйвом в нашей квартире в Ист-Виллидже. Я не была на лазерных процедурах целых девять месяцев, зато закончила писать без малого 12 тысяч слов, которые вы только что прочитали.

Я положила диванную подушку себе на колени, отодвинулась в угол и уставилась на Дэйва. Я пялилась на него, пока он не отвлекся от повтора сериала «Закон и порядок: Специальный корпус». Серия была про парня с фетишем снимать на видео людей, писающих в общественном туалете. Он случайно застал врасплох педофила.

Наверное, стоило подождать до лучших времен.

А может, это был тот самый момент.

«Что такое?» – спросил Дэйв, заметив, что я смотрю на него, а не на детектива Стаблера.

«Хочу, чтобы ты знал: у меня на подбородке растут волосы», – сказала я.

Он слегка улыбнулся, откинул голову набок и продолжил наблюдать за фетишистом по телику.

«Я серьезно!»

Дэйв посмотрел на меня, размышляя над подходящим ответом, но я не дала ему сказать.

Вместо этого я протараторила всю историю своей фиксации на волосах, прямо как дяденька из старой рекламы крошечных машинок Micro Machines, которая недавно снова стала популярной на YouTube. Рассказала про доктора, про лазер, про то, как по утрам себя ощипываю, про пинцет в сумочке и про то, что если он смотрит на меня под определенным углом, я сразу думаю, что он не на меня смотрит, а ищет на моем лице безобразные фолликулы.

Постепенно Дэйв стал наклоняться ко мне. Ближе. Ближе. Еще ближе.

«Что? – взмолилась я. – Что?»

Дэйв ничего не сказал. Внезапно он был в сантиметре от меня: он мог видеть каждую пору на моем лице, каждый волосок на моем теле. Его большие теплые карие глаза уставились в меня как микроскопы.

Я извивалась как уж на сковородке. Сейчас он все увидит.

И тут Дэйв легонько шлепнул меня по щеке. «Соберись, тряпка, – сказал он. – Это просто волосы».

Не поспоришь.

Мы придвинулись друг к дружке, переплетая руки и жизни, и вернулись к просмотру телика.

2
Ну ты и гнида

Это случилось накануне моего дня рождения. Мы уже были женаты, и мои свекровь и свекор решили пригласить нас в ресторан, чтобы отметить его заранее. Мы отправились в итальянский ресторанчик под названием Supper неподалеку от дома. К нам присоединились брат моего мужа, его жена и двое детей, Алана и Адам. Место было прекрасно освещено, как умеют только в Нью-Йорке: сидящих напротив было не разглядеть. Я могла шар для пилатеса в бороде и кудрявом парике принять за своего мужа. Чтобы найти хлебную корзинку, нужно было использовать звуковой эхолокатор. Не найти места лучше, если у вас на лице прыщи.

После ужина мы прошли пару кварталов до лавки мороженого Odd Fellows: они готовят самодельные вафельные стаканчики. Запах – сладкий, нежный, именно так, наверное, пахнут подмышки домохозяйки Бетти Крокер из винтажной рекламы тортов.

Я нечасто общаюсь с детьми. Они меня пугают, потому что любят уставиться на тебя и потом спросить: «А отчего у тебя нос кривой?» Или заглянут прямо в душу и скажут что-нибудь жуткое типа «Ты умрешь!».

Я все время думаю, хочу ли стать мамой, наблюдая за детьми вокруг. Когда я думаю о ребенке из фильма «Джерри Магуайер», в очках, с милыми приступами астмы, сразу хочу забеременеть. Но если вижу живых детей, которые не читают сценарий романтической комедии по бумажке, сразу хочу записаться на стерилизацию.

Моя мама мечтает, чтобы я продолжила наш род, и, зная, как я реагирую на чужих детей, очень расстраивается, когда они плохо себя ведут. «Когда они твои, все иначе», – уговаривает она меня. За прошлый год она стала чувствительной к плачущим младенцам. Однажды мы были в супермаркете, выбирали цельнозерновые крекеры Triscuits, и мама сказала: «Когда они твои, все иначе».

«Мы можем их купить, – ответила я. – Смотри, распродажа: пачка за $2.95».

Мама покачала головой, и я расслышала плач, который доносился из молочного отдела.

Но в этот вечер все было иначе. Мы с детьми заказали один и тот же вид мороженого – ванильное с кондитерской обсыпкой. Это сплачивает. Алана встала со мной рука об руку с одной стороны, Адам с другой. Они не смотрели вверх со словами: «У тебя волосатые ноздри!» Они просто смеялись и улыбались, пока мы шли троицей. Они кричали: «Быстрей! Быстрей!» Мы рванули вперед, оббегая прохожих, и оставили остальных взрослых позади.

В этот момент я подумала: Я тоже могла бы. Я могла бы иметь детей.

После мороженого все отправились к нам в квартиру для обстоятельного прощания. Когда дети вошли к нам, они сразу захотели посидеть в моем бирюзовом бархатном кресле. Это кресло не досталось мне по наследству: оно – мой первый и единственный собственный предмет мебели. Покупая кресло, я разошлась не на шутку. Повторюсь: речь идет о бирюзовом бархатном кресле.

Я наконец поняла, почему мама расстраивалась, когда люди говорили, что ее первая крутая машина, кабриолет LeBaron, бежевого цвета. «Он цвета шампанского», – поправляла их мама.

Вся мебель, которой я владела до этого трона, была с улицы. Например, нашему дивану, небольшому, коричневому, было где-то 15 лет, и я уверена, внутри его подушек таится сибирская язва.

Новое кресло было тем ценнее, что мы его чуть не лишились еще до того, как оно попало к нам в квартиру. В просторном магазине мебели оно выглядело крошечным, как оттоманка для мышей-песчанок. Но подняв его на два лестничных пролета, грузчики заявили, что оно не лезет в нашу дверь.

«Вот дерьмо», – крикнул один из них.

Другой вытер пот со лба: «Господи Иисусе. Опять».

Оказывается, фантазии людей о мебели довольно часто оказываются больше, чем их квартиры.

«Вы его хоть измеряли?» – спросил грузчик с таким видом, будто сейчас мне вмажет.

«Конечно», – ответила я, вторую часть предложения произнеся про себя: «у себя в голове».

Обычно я классно управляюсь с объемами. Смотрю, например, на остатки супа в кастрюле и легко подбираю правильный размер пластикового контейнера. Это один из моих главных талантов в жизни.

Джонни, управдом, спас ситуацию, сняв входную дверь с петель и освободив критические четыре сантиметра. Потом он взял с нас 60 долларов, чтобы повесить дверь обратно. Я сначала обиделась за такое вымогательство, но потом вспомнила, как Джонни извлек клубок волос размером с ламу из слива нашего душа. Он не только 60 баксов заслужил, но еще и медаль, и чтобы его лицо добавили на гору Рашмор.

Я все это рассказываю, чтобы объяснить, что в тот судьбоносный вечер, когда дети пришли к нам домой, я невероятно сильно хотела защитить свое кресло. Когда его привезли – всего несколько дней прошло! – я не поделилась даже с мужем. Казалось глупым, что о мягкое новенькое сиденье будут тереться бесчисленные зады. То, что раньше казалось ужасным – пластиковые чехлы на диваны, – теперь стало смелым, бескомпромиссным решением, которое принимают бабульки по всему миру. Прекрасный древний обычай!

Когда дети вошли в квартиру и захотели рассесться в моем кресле, я уж было приготовилась дать отпор. Но мы только что провели такой чудесный вечер вместе. Я так впечатлилась нашим гарцеванием до квартиры – было весело! – что даже не заметила классического нью-йоркского одеколона (букет гниющего крысьего трупа со стылой мочой), которым вечно воняет у нас на углу.

И главное – муж посылал мне свои фирменные испепеляющие взгляды. Не хватало только красных лазерных лучей, палящих по мне из его зрачков. Он видел по моим глазам и позе, что я не хочу давать нашим племяшкам садиться в мое новое кресло, и он этого не одобрял.

Скрепя сердце, я разрешила детям присесть.

Они сели лишь на секунду, повертелись, и им быстро надоело. Отчасти я была рада, что они слезли с кресла, не успев причинить ему зла, с другой стороны, я была обижена, что они так быстро охладели к божественному креслу. Я уселась на нем, а дети легли на ковер в гостиной и стали расчленять Мистера Картофельную Голову.

Потом мы попрощались, и родственники ушли.

* * *

На следующий день наступил мой день рождения. Это единственный день в году, когда я могу без всякого повода ожидать, что меня все будут баловать. По логике я понимаю, что жить на нашей планете – уже подарок и что надо всегда оставаться благодарной и праздновать день рождения, собирая с нашей дорогой Земли мусор. Но каждый раз со мной что-то случается, и я превращаюсь в чудовище. Мне очень жаль родных. К вечеру муж обычно называет меня Именинным Маранстером (Mara + monster = Maranster). Я даже на неодушевленные предметы обижаюсь. Красный сигнал светофора страшно бесит. Неужели он не знает, что в этот день много лет назад я появилась на свет из материнского чрева?

Уж не знаю, почему я стала такой. Единственное, чем меня баловали на день рождения родители, – разрешали выбрать, что я хочу на ужин. Я всегда выбирала вареную камбалу с паровым рисом и кляксой полуфабрикатного голландского соуса от Knorr. А в остальном – то же самое, что и в прочие суровые будни.

В этот день рождения я отпросилась с работы, потому что, ясное дело, никто не должен работать в свой день рождения. Моя подруга Мэгги повела меня в спа под названием «Древние бани Aire». Атмосфера там такая, будто бордель скрестили с Испанией времен конкистадоров. Голые кирпичные стены, свечи и бассейны со стоячей водой напоминали мне о средневековых геноцидах и эпидемиях холеры, но с легким романтическим налетом – ну, будто я путешественница во времени.

Мы провели там два часа, перемещаясь из джакузи в сауну, пока не проголодались. Тогда мы пошли в раздевалку и переоделись. Я закончила раньше Мэгги – у нее столько волос, что их надо целый час сушить феном. Хоть я и волосата телом, на голове у меня три волосинки, которые и сушить не надо: муравей чихнет – уже все высохло. И вместо того чтобы беситься, что Мэгги так долго собирается, я стала проверять, нет ли в телефоне новых поздравлений. Вот брат мужа пишет. Хоть мы и праздновали вчера, я решила, что он захотел меня поздравить в сам день рождения.

«Здорово было вас повидать и провести время вместе. Кстати, у обоих детей вши. Мы узнали только когда вернулись домой. Сорри!»

Э-э, что?

Возможно, правила поведения успели измениться – но обычно, если у кого-то стыдная болезнь, принято звонить, а не писать СМС.

Я перечитала сообщение. Не хотелось выходить из себя, но ведь это был мой день рождения!

Я вспомнила, как не хотела пускать детей на бирюзовое бархатное кресло. Все же я не такая уж и задница. Шестое чувство подсказывало мне: дети заражены!

Мне срочно требовалась моральная поддержка. Я привлекла внимание Мэгги, заорав так, что даже фен перекричала. Мэгги – насквозь позитивный человек. Она может увидеть, как кому-то в жуткой автомобильной аварии оторвало ногу, и умудриться сказать что-то обнадеживающее. «Зато нога в целости и сохранности!» И скажет она это с такой уверенностью, будто всем известно, что оторванные конечности живут полноценной жизнью и даже получают докторские степени.

Мэгги присела на скамейку, пока я металась, вспоминая каждое прикосновение к детям накануне. Я вспомнила темный ресторан, лавку с мороженым, как мы гарцевали до квартиры. Тогда все казалось милым и забавным, как в мюзикле «Звуки музыки». Но теперь я понимала, в чем подвох: это вши заставили детей подбираться поближе к моим волосам. А ведь я почти убедилась, что тоже хочу детей!

«Мара, перестань, у тебя не будет вшей», – сказала Мэгги.

К тому моменту мы уже вышли на улицу и пытались перейти дорогу – светофор откровенно не врубался, что у меня день рождения.

«Откуда ты знаешь?»

Она напомнила мне, что я не притрагивалась к детям. Чтобы заразиться, надо прямо тесно прижиматься. Вши не умеют летать. «Вы терлись головами?» – спросила она в четвертый раз.

«Нет».

«Видишь! Все будет в порядке».

* * *

Когда мы с Дэйвом встретились за праздничным ужином, мне ужасно хотелось кому-то пожаловаться, но Дэйв не поддавался.

Обычно он волнуется по поводу внешних угроз – убийц, грабителей, крошечных существ с острыми зубами, – а я переживаю об опасностях внутренних, типа рака или вероятности того, что сердце взорвется. Но пока я уплетала именинные энчилады, мы поменялись ролями.

«Не волнуйся», – сказал Дэйв.

«Но. У. Нас. В. Квартире. Были. Вши», – сказала я в восьмой раз.

Я представляла этих маленьких насекомых как грабителей. Только вместо кражи и нанесения телесных повреждений они планировали сожрать наши головы.

«Все будет хорошо», – сказал Дэйв.

В ту ночь я почувствовала пощипывание на скальпе. Наверное, показалось, хотя кто его знает. Я ткнула Дэйва и попросила его разобраться в ситуации. Он закатил глаза, но послушался. Брачные клятвы – не хухры-мухры.

Дэйв посадил меня под лампочку и уставился в мой пробор. Я сразу вспомнила дни проверок на педикулез в младшей школе. Хотя первая случилась у меня аж в детском саду: медсестра надела латексные перчатки и сказала нам всем сесть в позе лотоса на ковре и ждать. Мы опустили подбородки к груди и спокойно ждали, пока она всех осмотрит.

Я жутко боялась: что же она будет делать? Но тут подошла моя очередь, и виртуозные руки опустились мне на затылок. Глаза у меня закатились, а руки покрылись мурашками, пока медсестра разделяла мои волосы на маленькие пряди и просматривала каждый миллиметр моего скальпа. Проверка на вшивость, подумала я, должна длиться вечно. Ничего нет приятнее выявления паразитов.

С того дня я всегда радуюсь, когда вижу медсестру в латексных перчатках (хотя это подводило меня, и не раз).

Одно время мы с друзьями играли в «проверку на вшивость», когда оставались друг у друга ночевать. Каждый по очереди был то медсестрой, то потенциальным педикулезником. Не могу даже представить, что думали родители, услышав наши разговоры. «Не-е-ет, теперь моя очередь, ищи у меня вшей!» Они, наверное, решили, что я хочу стать медсестрой. А я хотела быть взрослой тетей, которая ходит на массаж.

Повзрослев, я познала еще один вид ласк: когда бойфренды гладят по голове. Я всегда хотела сказать, что они неправильно все делают. Ласкать волосы надо с целью, с позицией. Их поглаживания были ни рыба ни мясо. Если бы я была не такой застенчивой, я бы им сказала, что мне нравится: «Представь, что ты ищешь на мне вшей!»

(Я к чему: прекрасно понимаю, как в детстве складываются сексуальные фетиши.)

«Я ничего не вижу», – сказал Дэйв и выключил свет.

Следующие две недели прошли в тревоге. Я не была уверена, что вши у меня заведутся, но также не хотела глупить и игнорировать факт присутствия вшивых детей у нас дома. Я приняла все меры предосторожности. Бирюзовое бархатное кресло отправилось на карантин как потенциальный источник заразы. Мне плевать, что наука утверждает, будто бы заразиться вшами можно только прямым контактом голов.

Я начала с базовых знаний. Вошь может отложить до шести яиц в день. Она может выживать под водой в течение нескольких часов. Эпидемии чаще всего случаются в школах в сентябре (как раз шел сентябрь), потому что дети возвращаются с долгих каникул и сразу обмениваются головной фауной. Постепенно я узнавала про брачные ритуалы вшей. Всё больше и больше. Эта информация не могла мне никак помочь, но остановиться было невозможно. Выяснились жуткие вещи. Если вошь умирает во время совокупления, пара не может рассоединиться. Выжившая вошь должна таскать тело погибшей вши, присоединенной через гениталии, весь остаток своих дней. Не знаю, трагично это или прекрасно, но умереть в отверстии возлюбленной гораздо романтичней, чем в ее объятиях.

Я продолжала погружение в черную дыру информации. Когда вошь голодна, голова больного педикулезом превращается в настоящий кошмар. Небольшая трубочка с зубами на конце высовывается из головы вши и протыкает скальп. И, как будто это недостаточно оскорбительно, маленькая зараза потом еще и плюет на рану. Именно из-за плевка укус потом может чесаться. А еще волшебный состав вшиной слюны не дает крови свернуться и ране зажить, чтобы вошь могла бесконечно поглощать кровь при помощи питьевых помп, будто присоединилась к автомату с газировкой. Вши питаются по четыре-пять раз в день и поглощают в каждый прием пищи эквивалент – если бы они были размером с человека – сорока литров крови. Столько жидкости, а они даже не писают. Их моча испаряется через их респираторную систему, а экскременты, крошечные сухие крупинки, выводятся более стандартным способом – через анальное отверстие.

Позднее я разговаривала об этом с Ким Сохольт Ларсен, энтомологом из Дании с докторской степенью по блохам и специализацией по вшам и клещам. «Если бы они писали, то волосы у людей слипались бы и можно было бы сразу понять, что у тебя вши, – сказала Ларсен. – А так они прячутся».

У вшей было достаточно времени отработать технику, так как они тысячелетиями охотятся за нашей плазмой. Единственная позитивная вещь, которую я узнала про головных вшей, – это то, что они отличаются от нательных вшей. Нательные вши еще и заразу переносят.

* * *

Все это время я заставляла Дэйва проверять меня при малейшем поводе. Стоило мне почувствовать что-то, я сразу включала яркий верхний свет, запрокидывала голову и давала ему поковыряться в моих волосах. Мы искали насекомых, похожих на черные кунжутные семечки, раздраженную кожу вокруг ушей и шеи и крошечные белые точки – яйца вшей, то есть гнид, которых информативные блоги о вшах описывали как «перхоть, которую нельзя стрясти», у корней моих волос.

Я не стонала от удовольствия во время этих проверок. Не то чтобы Дэйв плохой проверщик на вшей, просто сам процесс перестал приносить удовольствие, утратив развлекательную цель. Проверка пожарной безопасности – это не очень прикольно, если начинается настоящий пожар. Дэйв вертел мои пряди туда-сюда и говорил мне, что все будет хорошо.

«Шанс, что у тебя вши, очень низок, – говорил он вновь и вновь. – Дети были здесь всего пару минут».

За это время я так погрузилась в поиски вшей, что даже забыла о своем обычном страхе опухолей. Так что спасибо вшам, они разнообразили мою тревогу. Поиск опухолей со временем надоедает.

Жизнь продолжалась. Если у меня чесалось, я заставляла Дэйва искать. Было приятно иметь достойную причину больше никогда в жизни не пускать никого на мое бирюзовое бархатное кресло.

Когда, наконец, прошло десять дней – время, за которое из отложенных яиц успели бы все вылупиться, – Дэйву, наверное, пришлось ковыряться у меня в волосах раз 14 подряд, и мы не нашли ни одной вши. Наконец я могла убедиться, что мы избежали маленьких ублюдков и худшее позади. Самое время: у нас оставалось два дня для подготовки к медовому месяцу.

Дэйву было сложно отпроситься с работы, поэтому мы ждали два с половиной года после свадьбы, чтобы поехать в Японию в путешествие нашей мечты. Я три месяца посвятила планированию поездки. За одиннадцать дней нам предстояло посетить четыре разных бурлящих города. Мы начали планировать, что взять с собой, и предвкушать знакомство с японскими деликатесами.

* * *

В аэропорт Нарита мы прибыли радостные и уставшие. За следующие несколько дней стресс минувших недель полностью исчез. Я даже перестала думать о том, что мне непременно стоит пройти гистерэктомию⁶. Мы полностью погрузились в новые ощущения. Рано поутру отправлялись на токийский рыбный рынок Цукидзи, посещали синтоистские храмы и сады камней.

Через несколько дней мы сели в поезд до небольшого горного поселка Хаконе, известного своими горячими источниками. Мы остановились в рёкане, традиционной японской гостинице. Комната наша была прекрасна – и очень пожароопасна. Все было из дерева, на полу бамбуковые татами. Оказывается, в Японии размер комнаты измеряют татами. Никто не говорит, что комната шесть на десять метров. «Влезет семь татами», и все понятно.

(В США нет такого же очаровательного способа измерения. Если бы мы попытались, едва ли у нас получилось бы: «Мой дом – это три цементовоза и гранитная столешница, из-за которой четверо людей лишились пальцев в бразильской каменоломне».)

На балконе у нас стояло джакузи. Обилие зелени добавляло интимности. Целый день мы ходили в халатах, потому что ужин приносили прямо в номер.

Вскоре мы добрались до Наосимы – прокатившись на высокоскоростных экспрессах, обычных поездах и пароме. Наосима – маленький остров с восхитительным отелем внутри картинной галереи. На седьмое утро нашей поездки я пошла прогуляться в одиночестве, чтобы полюбоваться потрясающими скульптурами на территории отеля – например, гигантской тыквой в горошек художницы Яёи Кусамы. Потом я пошла дальше по берегу, по щиколотку в воде. Я осмотрела спокойный бескрайний горизонт и почувствовала благодарность.

Потом я заметила, что чешу затылок. Как давно я это делала?

Приняв душ, я разбудила Дэйва, и мы пошли на завтрак. «Мне кажется, у меня кожа реагирует на шампунь», – сказала я мужу за мисо-супом. В разных отелях разный шампунь, думала я, и вот у меня появилось раздражение.

«Наверное», – сказал Дэйв. Он также отметил, что влажность для нас непривычная: может, у меня потница.

«Ты прав, – согласилась я. – Здесь совсем другой климат».

Он сказал, что псориаз у него на голове тоже разбушевался.

«Неудивительно», – сказала я. В путешествиях у Дэйва всегда обострение псориаза.

Позднее в этот день мы сели на высокоскоростной экспресс до Киото, где нам предстояло провести последние три дня. После этого еще ночь в Токио, и обратно в Нью-Йорк.

Доехав до Киото, мы почувствовали страшную усталость, поэтому на скорую руку поужинали свиными отбивными тонкацу и отправились спать. На следующее утро оба проснулись с кашлем и насморком. Тем не менее мы исследовали дворец Ниномару, храм Кинкаку-дзи и даже посетили модный показ кимоно.

К тому моменту у нас обоих были приступы кашля, но у меня вдобавок сильно чесалась спина. Странный симптом простуды. Я полезла в интернет и напечатала: «почему у меня чешется спина…» – и тут поисковик сам дополнил фразу «…когда я кашляю».

Это было приятно. Значит, я не единственная. Объяснение гласило, что, когда мы кашляем, нервные окончания в диафрагме могут быть раздражены чрезмерной стимуляцией. Так как у нас в органах не очень много нервов, мозг начинает путаться – что за смешанные сигналы? – и посылает нам нервный импульс, будто бы чешется спина, хотя на самом деле она не чешется.

Вывод: моя чесотка была иллюзией.

Вечером нам стало так плохо, что мы пошли в аптеку. Она оказалась двухэтажным супермаркетом, от пола до потолка заставленным флуоресцентными коробками. Никто не говорил по-английски, и на лекарствах не было английских надписей. Даже латиницы нигде не было. На испанском или итальянском я бы попробовала произнести слова и потом притворилась бы, что понимаю их значение. Но с японскими иероглифами я безнадежна: они для меня как символы, составленные из палочек для еды.

Через полчаса мы отчаялись и купили две таинственные коробки с лекарствами. Непонятно для чего: может, от глистов у собак, а может, чтобы целый год не спадала эрекция. Мы вернулись в отель, приняли по паре капсул и стали смотреть новости на японском. Через час я все еще чесалась. Во время рекламы, где женщина яростно флиртовала с предметом, похожим на куриный шницель, я посмотрела на Дэйва.

И я пялилась на него, пока он не спросил: «Что такое?»

«Не думаешь, что чесотка у нас от вшей?» – спросила я.

«Не думаю», – ответил он.

Да, это было маловероятно. Почти целый месяц прошел с визита его племяшек. Если бы у меня были вши, они бы себя уже давно проявили.

Я попросила Дэйва проверить мои волосы на всякий случай. Освещение в комнате было так себе, но я скрючилась у прикроватной лампы и склонила голову, пока Дэйв искал у меня в волосах.

«Ничего не вижу», – сказал он.

Довольная ответом, я повернулась на другой бок и мгновенно уснула.

На следующий день мы пошли на кулинарный класс, а потом переехали из отеля в очередной рёкан в том же городе. Хотелось чего-то более традиционного. Несмотря на болезнь, мы отправились на ужин кайсэки со многими сменами блюд. Между соленьями и рыбной похлебкой небольшой коричневый жучок упал Дэйву на руку. Он его тут же смахнул.

«Откуда он взялся?» – спросила я.

«Не знаю», – ответил Дэйв.

Казалось, будто он упал с его волос. В Японии много удивительных вещей. У енотовидной собаки, которую называют тануки, огромная мошонка, и она приносит удачу. Изображения зверька с большими яйцами приветствуют посетителей в большинстве ресторанов. В стране, где поклоняются грызуну с гигантскими яичками, отчего бы жуку не свалиться из ниоткуда?

После нашего последнего дня в Киото мы отправились в Токио. Там мы поужинали в суши-баре в районе Гиндза. Чесотка моя так разошлась, что я не могла вытерпеть и съесть хотя бы два кусочка сырой рыбы подряд, не запустив себе пятерню в волосы. Уснуть ночью мне не удалось, поэтому я пошла в бассейн, как только он открылся. На несколько мгновений вода будто бы потушила пожар у меня на голове и спине. Вернувшись в номер, я снова попросила Дэйва проверить меня на вшивость.

Он по-прежнему ничего не увидел: большое облегчение. Моя вшивость могла бы стать катаклизмом для Японии. Я проехала поездом через всю страну. Пользовалась одеялами, подушками, полотенцами, такси, паромами и джакузи. Я лежала на циновках татами и откидывала голову в мягких креслах в ресторанах. Я прислонялась к стенам, мерила юката – тонкие хлопковые кимоно – и наматывала себе на голову симпатичные шарфики из дорогих магазинов.

«Наверное, у тебя аллергия», – сказал Дэйв. Это было похоже на правду, несмотря на то что у меня в жизни не было аллергии.

«Да, разберемся с ней, когда вернемся домой», – ответила я.

К этому моменту уже хотелось обратно. Тот же водитель, что забирал нас после прилета одиннадцать дней назад, отвез нас в аэропорт. Я заметила, что у него на подлокотниках и на спинках кресел появились изысканные кружевные салфетки. В Японии часто не ленятся украсить повседневные вещи, сделать их более комфортными. Я была в восторге. Откинулась на хорошенькие подстилки и смотрела, как за окном мимо нас проплывает город.

В аэропорту у меня было лишнее время, и я решила посмотреть, чем торгует магазинчик на углу. Пролистала книжки, потом стала примерять подушки для шеи. Мама всегда говорила мне не мерить такие вещи в магазинах, потому что не знаешь, как с гигиеной обстоит дело у тех, кто мерил их до тебя. Но мне было все равно. Такие мягкие подушечки, да еще и цветов столько.

По мере примерки я почувствовала некоторую одержимость. Бывает у меня такое. Стало казаться, что если я примерю по подушке каждого цвета, наш самолет ни за что не рухнет.

Дэйв стал нервничать, но я закончила свою миссию до того, как он оттащил меня к нашему выходу.

Мандавошки

Лобковые вши, или Pthirus pubis, – это ленивцы королевства вшей. Они отличаются медлительным, оседлым образом жизни. Не могу их за это винить – я бы тоже так себя вела, если бы приходилось жить на съемочной площадке порнофильма. Каждая мандавошка имеет длину в миллиметр, а значит, если положить десять в ряд, получится сантиметр. У них округлое серое тело с шестью лапками. Две задние лапки оборудованы клешнями, как у моллюсков, поэтому на английском их так и называют – crabs, крабики.

Их можно найти в области паха, не потому что им так нравятся гениталии, просто лобковые волосы – их транспорт. Поезду нужны рельсы, а мандавошкам – лобковые волосы. Поэтому их можно найти на других жестких волосах – на ресницах, бровях, под мышками и на бороде. Изначально мы подцепили мандавошек от горилл три-четыре миллиона лет назад. Поэтому мандавошки так любят лобковые волосы: они больше всего напоминают мех горилл. По тонким волосам на скальпе особо не подвигаешься.

Мандавошки ничего особенно не делают, они сосут кровь и откладывают яйца, в среднем по три в день, на протяжении двух-трех недель своей короткой жизни. Как и головные вши, они не умеют прыгать и летать, только перемещаться с волосинки на волосинку. Поэтому секс – лобковые волосы к лобковым волосам – лучшая возможность колонизировать новый дом. Очень редко лобковых вшей можно подцепить через постельное белье. Существует миф о том, что мандавошками можно заразиться от сиденья унитаза, но если ваш бойфренд утверждает, что он их подцепил таким образом, самое время поискать нового бойфренда – или обсудить вариант открытых отношений.

В одном учебнике, «Медицинская энтомология для студентов», довольно глубокомысленно объясняется, что от наличия вшей человек «чувствует себя вшивым». Мандавошки вызывают чесотку и раздражение, но от них легко избавиться. Полная депиляция лобка или средство от насекомых – и нет проблем.

Хотя эти кровососущие бескрылые генитальные гоблины похожи на апокалипсис, на самом деле они сами под угрозой. Из-за нарушения их природной среды обитания лобковые вши постепенно вымирают. В научном исследовании под названием «Убила ли бразильская депиляция лобковых вшей?» заключили, что изрядное снижение заражений мандавошками связано с модой на удаление лобковых волос воском, актуальной с 2000 года. Надежных данных не найти – обычно люди не хотят рассказывать о постыдных паразитах у себя в промежности, – но исследование от 2009 года, проведенное в Университете Восточной Каролины, утверждает, что лишь 2 % населения являются обладателями papillon d'amour, бабочек любви, как ласково называют мандавошек французы. «Их леса исчезают, – сказала датская эксперт по вшам Ким Сохольт Ларсен. – Лобковые вши под угрозой, потому что им негде жить».

* * *

Через двадцать часов мы попали домой и сразу легли спать. Я проснулась прекрасным воскресным утром и сразу же прыгнула в свое бирюзовое бархатное кресло. Наконец-то я снова могла наслаждаться плюшевым, вращающимся предметом ягодичной радости, так как он наконец вышел из карантина.

Насладившись сполна, я начала распаковывать чемоданы и складывать грязное белье на другой диван. Пока я этим занималась, проснулся Дэйв и предложил пойти на фермерский рынок. Мы все две недели питались как на убой, и он решил, что неплохо будет для разнообразия поесть свежих овощей.

Я оставила одежду посередине комнаты, и мы вышли на улицу в прохладное, но солнечное нью-йоркское утро. Мы шли по Ист-Виллиджу, вдоль по авеню А, к улице Сент-Маркс. Обсуждали, что приготовим: какой-нибудь суп? Нет. Запеченную курицу? Может быть. Что-то с черной фасолью? Звучит классно.

Я помню веселых собак, гулявших с хозяевами. Цокот каблуков на водопроводных решетках по краям тротуара. Как я нахлобучила себе на глаза солнечные очки. Жжение на затылке. Покалывание, которое я чувствовала каждый раз, когда прикасалась к скальпу.

Я остановилась посреди дороги. Уже было видно торговцев с кучами тыкв и яблок.

«Проверь меня еще раз», – сказала я.

«Прямо сейчас?» – спросил Дэйв.

Я не ответила. Мне было плевать на правила поведения пешеходов. Я продолжила стоять посередине тротуара, пока прохожие огибали меня, будто непокорный булыжник, разделявший бегущую реку надвое. Я опустила подбородок к груди и ждала, пока Дэйв меня осмотрит.

В Японии легко было не думать о своих ощущениях, как будто это какое-то дурацкое дорожное недомогание. В новом месте всегда случается расстройство желудка. Но теперь я была дома и понимала, что мои ощущения далеки от нормальных.

Что-то было не так.

К этому моменту игра в «проверку на вшивость» утратила весь свой флер. Дэйву надоело – он, наверное, уже раз тридцать меня проверял, – но он послушно пристроился сзади. Волосы у меня были в пучке, поэтому я думала, что Дэйв будет ковыряться в нем. Вместо этого наступила тишина. Прямые солнечные лучи жарили мне спину.

«Видишь что-то?» – спросила я.

«Э-э-э», – ответил Дэйв.

«Что такое?»

Еще одна длинная пауза.

«Что такое?» – повторила я.

Он обошел вокруг меня и посмотрел мне в глаза. Уголки губ опущены вниз. «Здесь свет, наверное, лучше», – сказал он.

«Что ты имеешь в виду?»

Он сказал, что по моему затылку двигается столько черных кунжутных семечек, что он потерял им счет. Он сказал, что это похоже на фильм ужасов про ожившие семена.

Первой моей реакцией был смех. Боже мой, ну разве не смешно? У меня вши. Я проехала по целой стране, распространяя паразитов, в свой медовый месяц. Ржу не могу.

Дэйв тоже осторожно засмеялся.

Потом мы притворились, будто бы ничего такого не случилось. Мы продолжили движение к фермерскому рынку, как будто были совсем другими людьми, а не теми, чью плоть пожирали миниатюрные животные. Это был самый острый случай ухода в отказ в моей жизни – после того, как в двадцать лет я думала, что подрасту еще сантиметров на двадцать.

«Значит, купим брокколи, а что еще?» – спросила я.

«Не знаю, – ответил Дэйв. – Давай посмотрим, что аппетитно выглядит».

До овощных рядов оставалось полквартала, когда мы остановились и посмотрели друг на друга.

«Стоп, мы не можем идти на рынок», – сказал Дэйв.

Я нахмурила брови: на меня тоже снизошло озарение.

«Черт подери, – сказала я. – У меня вши!»

* * *

Спустя час я сидела на стуле в коридоре. Дэйв стоял сзади и вычесывал каждую прядь моих волос частым гребешком. Мы купили практически все средства для борьбы со вшами в сетевой аптеке Duane Reade, и дома я полила волосы токсичным шампунем. Были и нетоксичные методы, но я алкала яда! Я хотела полного уничтожения! От паров – сильных, обжигающих – у меня стали слезиться глаза, но жжение было особенно приятно.

Дэйв желчно комментировал сцену, которая раскрывалась перед ним: «Как будто город обдали напалмом и жители пытаются скрыться». Множество вшей бежали вниз по моей спине. Я не могла их всех пересчитать, но уверена, там была хренова туча вшей. На куске бумажного полотенца Дэйв показал мне самую жирную особь. «Узнаёшь?»

Эта вошь была идентична той, что упала ему на руку в киотском рёкане. (По сей день не понимаю, что это за подвид такой. Я всюду смотрела, и вшей-маток не существует. Я стараюсь об этом не думать. В основном вши были стандартные: темно-коричневые и размером с кунжутное семечко.)

Пока я так сидела, я вспоминала каждую из шейных подушек, которые я примерила в аэропорту Нарита. Интересно, может, вши подают человеку в кровь психотропные вещества, из-за которых появляется желание обо все тереться головой? (Простите меня, жители Японии!)

* * *

У Дэйва, как ни странно, было лишь четыре вши в волосах. Когда мы провели небольшое исследование, выяснилось, что их отвадил кислотный шампунь Дэйва, которым он пользуется из-за псориаза. Ему было приятно узнать, что у кожных заболеваний есть хоть одна позитивная сторона.

Хотя я тогда этого не сказала (моей священной обязанностью было заставить Дэйва почувствовать вину за то, что он плохой искатель вшей), проведенный им геноцид стал одним из самых романтических моментов в нашей совместной жизни.

* * *

Я мало кому рассказывала о паразитах, потому что наличие вшей стигматизирует, да и пугают они людей. Что не зря: вши причиняют боль и ужасно заразны при контакте голова-к-голове. Эксплуатируют, сволочи, нашу любовь обниматься. Так они и выживают на протяжении миллиарда лет. Гнид находят на египетских мумиях. Викинги носили изысканные резные гребни для вычесывания вшей на поясе рядом с верным мечом. Они – мускулистые мужественные мародеры из Скандинавии – так боялись маленьких жучков, что их даже хоронили с гребнями, чтобы было чем отбиться от вшей на том свете.

Один из немногих, кому я рассказала, – мой папа. «О, вши, – сказал папа. – Ты, конечно, знаешь историю о том, как у нас с твоей мамой были вши?»

Он имел в виду историю о том, как они оба подцепили мандавошек, когда им было по двадцать лет. Несмотря на то что я слышала эту историю несколько раз, я ее по-прежнему как будто и не знала, потому что каждый раз пыталась стереть у себя в голове.

«Пап, у меня не лобковые вши», – сказала я.

Он ответил, что сожалеет, потому что в таком случае моя история менее интересна, чем его.

Я повесила трубку и в следующие несколько дней размышляла: а вши-то как знают, на каких полянках волос им надо жить? Не начать ли мне беспокоиться, что из-за перемещения мои головные вши внезапно решат, что они лобковые? К счастью, я быстро нашла ответ на этот вопрос: «Нет». Головные вши могут перемещаться лишь по тонким волосам на голове, а лобковые – по жестким лобковым.

* * *

Когда прошел первый тяжелый день, когда я задумывалась, не поджечь ли голову, стало как-то полегче. Я стала предельно внимательной. Если пропустить хоть одну вошь или гниду, легко можно заразиться снова. Многие энтомологи утверждают, что заразиться можно только при контакте головы с головой. И хотя это было чересчур, я все же поставила нашу квартиру на карантин. В конце концов, едва приехав из Японии, я по ней разбросала весь наш инфицированный багаж. Это, конечно, коснулось и становящегося все более непрактичным бирюзового бархатного кресла. Я не могла не оценить юмор ситуации: считающаяся в основном детской болезнь не давала мне пользоваться предметом мебели, который символизировал наступившую зрелость. Будто бы кто-то делает все возможное, чтобы не дать мне стать взрослой.

Через две недели после того, как была замечена последняя вошь, человек считается чистым. До этого у меня было ежедневное расписание. С утра я стирала постельное белье, мыла волосы с шампунем, прочесывала мелким гребнем и исследовала под лупой.

Тогда я поняла, что если бы не я, у этих крошечных существ не было бы жизни. Я подарила им жизнь. Я выносила их у себя в фолликулах, они вылупились из моих прядей, я выкормила их своим скальпом. Без тепла моей головы вошки бы не выжили. Даешь им и даешь. Они берут и берут. Вечные переживания. Неужели так чувствуют себя матери?