曼殊 蘇

斷鴻零雁記

В оформлении издания использованы рисунки тушью Су Мань-шу

© В. И. Семанов (наследник), перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Одинокий лебедь

Глава первая

В том краю, где некогда жили племена юэ¹, на южном берегу залива, высится гора Золотой черепицы. Она названа так потому, что в безоблачный день сквозь густую зелень тут можно разглядеть красную черепичную чешую на крыше древнего монастыря Морское облако. Рассказывают, что во время крушения сунской династии², после того как Лу Сю-фу, обняв малолетнего наследника престола, бросился с горы Яйшань, один из патриотов скрывался здесь и днем и ночью взывал к Небу, чтобы оно воскресило погибшего императора. С тех пор прошло много лет, но над горами по-прежнему собираются мрачные тучи. И когда смотришь на них, рев морского прибоя за спиной кажется таким зловещим, что страшно обернуться.

В монастыре, о котором идет речь, вся утварь и все надписи³ буквально дышат древностью. Здесь, на берегу прозрачного пруда под сенью сосен и кипарисов, живут монахи, строго соблюдающие свой обет. Вокруг ни звука – даже чаши для подаяния не звякнут друг о друга. Каждый год, чуть минует зима, монахи принимают новых послушников, но приходит их очень мало: слишком трудно и опасно взбираться по горным тропинкам, ведущим к монастырю.

Однажды холодным утром, когда зазвучали мерные удары колокола, я стоял, прислонившись к отдаленной монастырской башне, и смотрел, как исчезают за горизонтом чайки. Уже наступила зима, морской ветер дул так сильно, что, казалось, был способен унести человека за тысячи ли. Сегодня истекал месяц моего послушания, и я думал о том, что пора спуститься с гор к своему духовному наставнику, чтобы потом всю жизнь возжигать в храме ароматные палочки и подметать во дворе шуршащие листья. От этих мыслей на глаза навернулись слезы, и я вздохнул.

Говорят, у меня нет матери. Неужели я сирота? Нет, нет! С кончиной приемного отца я стал совершенно одинок, но, когда ветер волнует ветви деревьев или моросит мелкий дождь, я среди тягостной тишины слышу материнский голос. Откуда он доносится, не знаю, но этот нежный голос все время звучит у меня в ушах.

Я снова вздохнул.

Мама, почему ты ни разу в жизни не позволила взглянуть на себя? Знаешь ли ты, что сын твой скитается по чужим краям, знаешь ли, как горька его участь?

Пока я предавался этим печальным думам, с неба хлынули волны света, вокруг стало удивительно красиво. Я накинул рясу, взял курительные палочки, четки и вместе с остальными монахами отправился на молитву. Войдя в главный зал, мы встали по обе стороны от алтаря, позади настоятелей, которые собрались из соседних монастырей. «Хвала аромату»⁴ кончилась, но все продолжали хранить молчание. Наконец один почтенный игумен скорбным голосом произнес:

– Помолимся Небу за родителей, которые нас вскормили!

Слезы неудержимо заструились по моему лицу; я не смел поднять головы. Другие монахи тоже плакали. Когда служба закончилась, настоятель подозвал меня и сказал:

– Сын мой, ты добродетелен, умен и воздержан в своих желаниях. Отправляйся к учителю на гору Душ. Там ты начнешь служить великому Будде…

Его мягкий, грустный голос развеял последние сомнения, я тут же совершил земной поклон и получил табличку монаха⁵. Затем, утирая слезы, попрощался со всеми и медленно спустился с горы. На ветвях уже не осталось ни одного листочка. Кругом было пусто и уныло; лишь дровосек то появится, то исчезнет в кустах. Но разве мог он знать о невыразимой боли идущего мимо человека? Эта глава – начало моей книги, и все, что в ней написано, – правда.

Глава вторая

Покинув монастырь Морское облако, я поселился в заброшенном сельском храме и стал прислуживать своему духовному наставнику. Все свободное время я проводил в скорбных раздумьях. Учитель жалел меня, но его милосердие не способно было заглушить мою тоску, потому что я никак не мог расстаться с мыслями о людской жизни.

Однажды учитель послал меня в деревню за подаянием. Собрав больше десяти цзиней⁶ риса, я пустился в обратный путь и еще не успел подумать, где проведу ночь, как на меня напал разбойник. Со вздохом я отдал ему свой мешок. В это время небо уже потемнело; я дошел до берега моря, но найти дороги не мог. Проплутав больше часа, я наконец присел отдохнуть на отмели, с испугом взирая на огромные волны и надвигавшуюся со всех сторон темноту.

Пока я размышлял, как быть, в море показался огонек. Я понял, что это рыбачья лодка, и громко закричал:

– Эй, плывите сюда!

Огонек стал увеличиваться, и я успокоился. Вскоре лодка пристала к берегу.

– Чего тебе? – спросил рыбак.

– Прошу вас, перевезите меня в деревню Поло. Я тамошний монах. Заблудился и попал сюда.

– Ну вот еще, – проворчал рыбак. – Стану я перевозить всяких нищих монахов! Я рыбу ловлю!

С этими словами он снова вскочил в лодку и поплыл.

Я не знал, что делать, но тут до моих ушей донесся лай. Значит, где-то близко селение! Я пошел по травянистой тропинке и вскоре увидел древний храм, на дверях которого висел рыбацкий фонарь. Войдя внутрь, я свернулся калачиком на каменном полу. Вдруг снаружи раздался шум. Я поспешно вскочил, поправил одежду и увидел какого-то юношу.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я его.

– За цикадами гоняюсь! – ответил он, показывая мне несколько бамбуковых корзиночек. – Ползаю ночами по обвалившимся стенам да утесам, точно вор, чтобы найти этих стрекочущих тварей! Представляете, как противно!

– Ты ведь молод и крепок, почему же не займешься настоящим делом?

Юноша нахмурился:

– А я занимаюсь! Цветник у нас есть… Так вот я каждый день собираю цветы и продаю тем, кто побогаче. Только богатые все скупые, так что на вырученные деньги не прокормишься. К тому же мать у меня старушка, надо ее чем-то порадовать, вот я и решил цикад продавать. Мать ничего не знает, а то запретила бы. Вторую ночь мотаюсь здесь и ни одной поймать не могу. А если, черт возьми, поймаю, так на ближайшей ярмарке наверняка получу за них хорошую цену! Куплю матери овечий халат, чтобы ей и зимой было тепло, как летом, тогда успокоюсь. Не думайте, что я за одними деньгами гонюсь!

Рассказ юноши до слез взволновал меня. А он тем временем участливо спросил:

– Вы хотите здесь заночевать?

Я посмотрел на юношу и, убедившись, что он искренне мне сочувствует, рассказал ему о своих злоключениях.

– О, как много вам пришлось пережить! – воскликнул он. – Наш дом совсем недалеко отсюда, и в нем есть свободная комната. Пойдемте со мной, а то здешние жители очень жестоки, и вам не поздоровится, если они примут вас за вора!

Тронутый участием незнакомца, я последовал за ним. Вскоре мы оказались в деревне. Юноша открыл ворота, а потом старательно запер их. Кружа по галерее внутреннего дворика, я наслаждался множеством цветочных ароматов. Вдруг я услышал слабый старческий голос:

– Чао-эр, почему ты так поздно?

Я прислушался. Этот голос показался мне удивительно знакомым. Когда я вошел в комнату и увидел перед собой старую женщину, я расспросил, кто она, – и тут узнал, что это моя бывшая кормилица.

Глава третья

Печаль и радость смешались в моей душе. Ответив на почтительные приветствия, кормилица стала расспрашивать, как я живу. Потом, спохватившись, пригласила меня сесть, внимательно вгляделась в мое лицо и после долгого раздумья грустно произнесла:

– Увы, Сабуро! Если бы я до сих пор жила в вашей семье, ты никогда не стал бы монахом. Я ведь служила у вас только три года, и твоя мать всегда была очень милостива ко мне. Уже десять с лишним лет, как я рассталась с госпожой, но перед каждой едой я вспоминаю ее в своих молитвах. После ее отъезда со мной начали плохо обращаться, но, вспоминая доброту твоей матери, я терпеливо сносила все, потому что не хотела бросить тебя. Когда же скончался твой приемный отец, на душе у меня стало еще тяжелее. «Сабуро теперь одинок и беззащитен», – сказала я себе и собралась написать госпоже, чтобы она взяла тебя в Японию. Но твоя приемная мать проведала об этом и в ярости велела избить меня бамбуковыми палками, а потом выгнала. После этого я уже не решалась писать госпоже.

Слова кормилицы прервались рыданиями. Я тоже чувствовал себя очень скверно и не знал, чем ее успокоить. Долгое время мы сидели молча. Вдруг я подумал, что бедной женщине было уже за сорок, когда она подверглась подобным унижениям. С трудом овладев собой, я принялся ее утешать:

– Не расстраивайтесь! Теперь я встал на ноги и всегда буду помнить то, что вы для меня сделали. Я монах и не вправе давать волю своим чувствам, но все же счастлив, что встретил вас и узнал о своей матери. Иначе я до самой смерти не увидел бы ее! Само Небо мне помогло! Те недолгие годы, которые я провел на свете, я верил, что мама жива, но не знал ни ее имени, ни где она. Скажите, если женщина, которую вы сейчас называли госпожой, действительно родила меня, почему она бросила своего сына на произвол жестокой судьбы и даже не искала его? И еще прошу вас: расскажите хоть немного о моем детстве.

Кормилица подняла на меня заплаканные глаза:

– Хорошо, Сабуро, только для этого я должна сначала рассказать о себе. Отец мой был простым крестьянином, всю молодость я провела в его доме, присматривая за скотиной. Потом вышла замуж и вместе с мужем с восхода до заката работала в поле. Жили мы очень счастливо; я даже не подозревала, сколько на свете лжи и горя. Но крестьянские годы текут словно вода. Мне едва исполнилось тридцать, когда муж неожиданно умер, оставив после себя лишь маленького сына, вот его, Чао-эра. Туго нам с ним пришлось. Родственники и друзья нас забыли. Тут только я поняла, что не видать нам больше счастья; затосковала было, но кому пожалуешься…

Однажды, когда я собирала за околицей колоски, ко мне подошла какая-то женщина в старинной одежде и спрашивает: «У вас, наверное, большое горе?» Я обо всем рассказала; она сжалилась и сделала меня твоей кормилицей. Ты, конечно, догадываешься, что это была твоя мать. Она ведь японка, а у них одежда очень похожа на нашу старинную. Это я уже потом узнала.

Она сказала, что тебе всего несколько месяцев, что зовут тебя Сабуро и что твой отец недавно умер. Он носил имя Соро, принадлежал к древнему эдосскому⁷ роду и славился среди земляков своей смелостью и добротой. Однако вдовы его никто не пожалел. Опасаясь за твою жизнь, она решила отдать тебя на воспитание близкому другу вашей семьи, который жил в Китае. Японский закон запрещал это, но твоя любящая мать была готова на все. Ей не хотелось, чтобы злые люди тебя обидели.

В Китае твоя мать прожила всего три года, а потом позвала меня и сказала: «Я возвращаюсь на восток, береги Сабуро, он ведь родился под несчастливой звездой… Хорошенько смотри за ним, и я не забуду твоей милости!» Потом написала свой адрес и передала мне, наказав не потерять. Я до сих пор храню его в старой шкатулке.

Еще госпожа дала мне серебряных монет. Эти деньги давно истрачены, но моя благодарность не иссякла. Особенно хорошо я помню вечер перед отъездом госпожи. Она оставила тебе свои фотографии в каждой конфетной коробке, в каждом ящике с одеждой, чтобы, когда ты вырастешь, ты мог все время вспоминать ее. Кто знал, что после ее отъезда твоя приемная мать найдет их и изорвет! Три раза писала мне госпожа, деньги посылала, но все это твоя приемная мать отбирала: думала, что я назло ей показываю свою любовь к тебе… Из-за этого она меня и возненавидела, да как! Я собственными глазами увидела, что человек хуже зверя бывает! Выгнав меня, она распустила слух, будто твоя мать утонула, поэтому все родственники, друзья и соседи стали считать тебя круглым сиротой. Она хотела, чтобы ты и думать забыл о родине. Усыновить ребенка и так жестоко относиться к нему! Каким же чудовищем была она в предшествующем рождении!⁸ Видит Небо, я не собираюсь мстить ей. Я говорю чистую правду – только для того, чтобы ты остерегался этой страшной женщины.

Твой приемный отец был добрым человеком. Он всегда помнил о милостях твоего родного отца и относился к тебе как к сыну. Но после его смерти все изменилось. Твоя приемная мать оказалась поистине бессердечной. Теперь ты вырос, и я надеюсь, что больше с тобой ничего не случится. Может быть, и не надо было всего рассказывать: я уже стара и должна хранить верность твоей приемной матери. Так я и поступала до сих пор, но она причинила мне столько зла, что я могу нарушить свой долг. Остается лишь посетовать, как скверно устроен наш мир!

Кормилица хотела сказать еще что-то, но я с нарочито спокойным видом остановил ее, потому что сердце мое разрывалось от печали и я не желал напрасно терзать себя воспоминаниями о былых днях.

– Сейчас уже ночь, вы отдыхайте, а я отправлюсь на поиски матушки. И прошу вас, не беспокойтесь обо мне. Конечно, в жизни ничего не предугадаешь, но молодые люди, вроде меня и Чао-эра, способны сделать многое…

Кормилица наконец подняла голову и обняла меня за плечи:

– Нет, Сабуро! Посмотри, какой ты худенький и слабый! Переночуй у нас, еще лучше – поживи некоторое время, пока не придумаешь, как добраться до Японии. Я часто представляю себе госпожу, которая в своей старинной одежде стоит на берегу моря и ждет твоего возвращения. Рядом с ней твоя старшая сестра и младшая названая сестричка, ты, наверное, и не знаешь о них! Скоро ты услышишь голос своей матери. Мне уже пора в гроб ложиться, я вряд ли снова встречусь с госпожой, но буду неустанно молить Небо, чтобы оно защитило ее!

Блеснули первые солнечные лучи, а я все еще думал о прошлом, которое глубоко запечатлелось в моем сердце. Вы, конечно, понимаете, что уснуть этой ночью я не мог. Терзаемый беспредельной тоской, я накинул одежду и вышел из дома. Растущие вокруг ивы показались мне скелетами, горная долина – пустыней.

Я стал жить в доме кормилицы. Целыми днями, даже в непогоду, мы с Чао-эром, забравшись в лодку, удили на безлюдной реке рыбу или выезжали за деревню пасти быков. Печаль по-прежнему не покидала меня, но теперь она все чаще растворялась в вечернем ветре и звуках рожка.