Читать книгу: «Остановка»

На остановке недалеко от Шумейки сидел было на лавочке инвалид. В селе его окликали пьяницей, бездомным и просто попрошайкой. И нынешний день был тому подтверждением: он ждал приезда очередной маршрутки, с которой бы вышли “люди добрые” и одолжили денег бедному мужику, коего уже и со стариком спутать было не так уж и сложно. Расписания автобусов он не знал, потому был готов сидеть здесь хоть до полуночи.

У людей всегда возникал вопрос: почему бомж этот не сидит у входа в продуктовый круглосуточный магазин, а сидит именно на остановке? – а дело было в том, что его зачастую оттуда выгоняли при первом появлении – надоело всем выдавать ему то деньги в долг, то сигареты. И ведь порой хватало мужику смелости запросить целую рюмку водки. Одна продавщица часто могла сжалиться над ним в своё время; однако она уже как несколько месяцев назад переехала в Маркс с целью найти лучшую жизнь в её-то пятьдесят лет.

Машины тоже здесь не ехали по просёлочной этой дороге, так же редко появляясь здесь из-за ненадобности людей к перемещению из одного поселения в другого: из Энгельса – в Шумейку и обратно; из Маркса – сюда и назад. Было жаркое лето, солнце припекало голову, а потому все те, кому нужно было приехать – приехали; те, кто предпочитали отдохнуть в родном городе, оставались там – на большой земле.

Прошли мимо инвалида два подростка лет эдак двенадцати каждый. Они окинули его, поддразнивая. Только мужик поднял голову – те сразу рассмеялись и пошли себе дальше. Привык уж бездомный к такому нелестному отношению к своей персоне, потому вида и не подал, а молча опустил голову, вздохнул и поправил свою восьмиклинку тёмно-серого цвета, дабы прикрыть глаза тенью или от чужих насмехающихся взглядов.

Но внимание мужика привлёк очередной звук приближающихся шагов… точно мужских и настолько отработанных – без шарканья, – что легко можно было удостовериться в самоуверенности приближающегося человека. Подняв голову, бомж заметил старика лет на двадцать старше его самого, но при этом тот был в отличном расположении духа и тела: не горбатился; все конечности его дышали жизнью и молодостью, несвойственной в его-то годы. Дед был одет в бежевые брюки и такого же цвета рубашку, на ногах красовались сандалии с носками, что немного добавляло комичности к его образу, но – тем не менее – не осуждалось ввиду старости. Он остановился недалеко от инвалида и почтительно склонил голову, как бы приветствуя его. На лице старика сияла улыбка, внушающая доверие и какую-то странную надежду.

Ею решил воспользоваться наш бездомный:

– Дедушка, помогите инвалиду; не оставьте в беде, – начал он, не вставая с места. – Дайте денег… сколько сможете… на покушать. Пожалуйста.

Старик слегка изменился в лице и повернулся к новообретённому собеседнику.

– Инвалиду? А почему же это вы – инвалид, молодой человек?

– Да какой же я “молодой”, дедушка? – спросил он. Инвалид указал на свою трость с грустью на лице.

– Тросточка? – только и всего? а уже в старики себя записываете? – Старик усмехнулся, но даже так выражал какую-то уважительную и дружелюбную почтительность. – Я тоже пару лет назад ходил с тростью. Но уж устал притворяться старым. Внучок мой – мальчонка лет десяти – как-то спросил меня: «Ты, дедушка, говорит, почему с тростью ходишь?» – «Старый, я, говорю, внучек, ноги не держат» – «А что же, говорит, дедушка, руки тебя держат что ли? Да разве ноги не сильнее рук?» – и вот тут меня-то и осенило… Выбросил в окно эту проклятую палку, сковывающую меня, и пошёл. Через боль, через “не хочу” – но пошёл-таки. И только тогда боль ушла, когда здесь (он указал на свой лоб) перестало болеть о годинах моих ушедших.

Повисла короткая пауза.

– Ну так я, дедушка, с металлом в ноге. Бедренную кость ампутировали. Вот и не могу ходить не прихрамывая.

Старик в лице изменился слегка и отвёл взгляд задумавшись.

– Так что? дадите денег-то, дедушка? – настаивал инвалид.

В глазах дедушки загорелась идея, они снова засияли живостью и молодостью, которой завидовал бездомный. Этой молодости он не встречал даже в глазах тех подростков, насмехавшихся над ним.

– А давайте договоримся, молодой человек: я дам вам символическую сумму денег, а взамен вы расскажете мне свою биографию.

– А зачем же вам моя биография, дедушка?

– У каждого из нас есть своя история. Никто по щелчку пальцев не оказывается с тростью на лавочке в шестьдесят с лишком лет.

– А сколько дадите?

– А сколько хотите?

– Да мне бы… на водку бы…

– А не на покушать разве?

– Да что мне это “покушать”? Я горе так хоть утолю.

Дед снова усмехнулся и полез в свой карман, чтобы достать оттуда бумажник. Оттуда он вытащил пятитысячную купюру, которую протянул неугомонному торгашу.

– Столько хватит? – спросил он с улыбкой на лице.

– Да! да! хватит! – подхватил инвалид и чуть не вырвал одну единственную бумажку из рук деда, словно цеплялся за жизнь.

– Ну так… рассказывайте, молодой человек, – настоял старик, убирая портмоне на место.

Мужик и не сразу его услышал, глядя на розовую банкноту, подобия которой в жизни своей видел лишь пару раз ввиду его бедности.

– Да что тут рассказывать-то, дедушка? – спросил он, убирая купюру в карман. – С чего начать историю? Неужто вам вот всё и интересно на самом деле?

– А что же это получается? – я деньги зря заплатил? Рассказывайте, не томите.

– С самого начала? – спросил бомж.

– С самого начала, – подтвердил дедушка.

Устало вздохнув, инвалид поправил снова свою кепку на голове и, облокотившись на бревно, рядом с которым была установлена лавочка – где он и сидел, – оказался в положении полулёжа-полусидя.

– Ну… – начал он и вдруг задумался, а затем продолжил после паузы: – родился я в Ершове в шестьдесят пятом году. Жил в довольно зажиточной семье: мать с отцом оба были стоматологами. В детский сад отдали, затем в школу… Друзей было немало. Хотя, наверное, правильнее сказать: много их было. И с девочками дружил. В общем… проблем с социализацией не испытывал, дедушка.

Но тот ничего не ответил, а молча выпрямился и свысока стал слушать своего собеседника. В глазах его читались не то сопереживание, не то какая-то надменность…

– Будучи в школе, отец меня записал на самбо. «Мужчина должен уметь постоять за себя и защитить не только женщину свою, но и слабых», – говорил он. А я что? Я только рад был. У меня энергии немерено было – хоть убавляй. Да только пользовался ею не по наставлению отца… Бивал слабых сам, старался быть авторитетом в глазах сверстников… думал, что это – круто: бить людей-то…И боялись меня, и тянулись ко мне все подряд, чтобы я их защищал, чтобы я их не бил. «Вот оно, – думал я, – что значит слабых защищать!» И нравилась мне такая жизнь. Да только учителя не были рады. Отцу рассказали… так он меня – ремнём-то, ха! На всю жизнь запомнил; больше никого не бил. А тем не менее, несмотря ни на что, меня всё равно уважали, потому что знали, что я сильный. И не смел никто мне возразить.

Так вот я и отучился десять классов, да бед не знал. В вуз запряг меня батя, чтобы образование получил. Я отучился на инженера-конструктора. И матушка рада была, а я её так любил… Всё что угодно бы отдал, лишь бы снова обнять её и никогда не отпускать…

В вузе я пользовался не меньшей популярностью – если не большей. Я вырос добротным мужчиной и наконец понял, что значит «слабых защищать». У нас почему-то было принято делится на какие-то группы и воевать между собой… Может… потому что вуз был не самый престижный… брали туда всех подряд. Но я ни в какую группу так и не попал за четыре года обучения. Я был где-то посередине между ботаниками и задирами. Одних бивал, других жизни учил… Эх… знал бы ты сколько баб меня любили… и при чём самых разных: от белорусок и до якуток. Всех перепробовал – устоять перед женским полом не мог. Что не день – новая “любовь”. И все знали о моих похождениях, все об этом говорили, но всё равно за мной бегали. Я даже однажды у лучшего друга увёл одну, за что он меня на стрелку вызвал. Это был первый случай в моей жизни, когда я испугался драки. «Как… друга своего избить?» – подумал я. Но я туда всё-таки пришёл, а поднять руку на него не смог. Он избил меня чуть не до потери пульса, бабу вернул… больше мы не общались…

Вдруг призадумался инвалид и взглянул наверх на солнце, а после рукой перегородил лучам света дорогу к глазам своим, чтобы не слепило.

– Что же это за друг такой, который так поступает? – вдруг спросил дедушка с удивлением.

– Хороший был друг, дедушка, ты на него не гони, – возразил мужик и опустил руку. – Васька был отличным другом, который всегда меня выручал из беды… И я его выручал… Мы с ним с садика дружили… пятнадцать лет друг друга знали, а из-за моей наглости вот так взяли и забыли всё…

Инвалид устало вздохнул, опустил голову вниз и, взяв свою тросточку, большим пальцем стал поглаживать рукоятку.

– А что насчёт девушек? Перестали вольничать? – спросил дедушка.

– Ха! – усмехнулся бездомный. – Не смог я устоять перед красотой женского тела. У них и утешения найти не так сложно, когда ты красивый, когда тебя любят. И утешение это мне казалось лучше, чем поддержка друга. Ну и забыл я о Ваське…

И снова он сделал паузу, нахмурив брови.

– Через год я узнал, что та стерва, из-за которой мы поссорились, наркотики употребляла, задолжала… – голос его дрогнул. – Васька за неё заступился… В реке нашли с товарищами, когда там плавали – отдыхали… По частям в пакетах… собирали целого человека…

У инвалида по щеке скатилась слеза, и он, поняв, что начинает плакать, шмыгнул носом, быстро вытер слезу и запрокинул голову, чтобы не дать волю дальнейшим эмоциям. Дедушка замолк и тоже опустил голову, сопереживая и собеседнику, и истории бедного Васьки.

Наконец мужик успокоился и продолжил:

– Я ту швабру по всему городу сыскать пытался… пряталась от меня. Через неделю узнал, что она под арестом. Пришёл туда и, увидев её… Меня пытались удержать сразу три милиционера. Кое-как успокоили, привели на допрос. Девку ту посадили, а я ещё долго от того случая отойти не мог. Зато перестал бегать по бабам… вернее сказать: я их возненавидел. Всех до единой. Меня потом отец с матерью за это ругали. Хотели, чтобы я женился поскорее, а я терпеть этих тварей не мог…

Отучился я оставшиеся два года в вузе, женой не обзавёлся и призвали меня на срочку.¹ Отец был рад: «Ну, мужчиной теперь окончательно станешь», – говорил он. Мать плакала, не хотела лишаться возможности видеть родного сына целые три года. Она и так скучала по мне из-за того, что я в Саратове учусь, а тут ещё дальше отправляют меня – горе… Ну, а в городе родном у нас всех было принято служить, иначе меня бы за мужика не считали. Я сам не против был – не то, что сейчас молодёжь убегает от армии с выдуманными заболеваниями! «Вот! – думал я, – служить на благо стране, держать автомат в руках, защищать слабых! – настоящая мужская работа!» И я был уверен ещё, что баб долго не увижу – хоть успокоюсь немного. По прибытии в часть определили меня в духи. А я что? Я ни о каких устоях не знал, я никаких устоев не признавал. Поставил на место тех, кто считал себя лучше меня и других – и сразу ко мне все потянулись. В армии было весело. Но отсутствие женского внимания всё-таки скоро дало о себе знать. К медсёстрам – даже самым страшным – бывало клеился. Романы заводить не удавалось – офицеры не позволяли, – но парочку поцелуев всё-таки украл за несколько лет службы. Вообще, жизнь в армии мне очень понравилась: живёшь, ни о чём не думаешь, делаешь то, что скажут, а за это ещё и уважают тебя. Оно знаешь как, дедушка? – жизнь без забот – хороша. Армию не любили скорее из-за тех самых дедов, которых я вовремя проучил и позволил всем жить спокойно. Вот потому-то наша рота была дружная. И те же офицеры меня очень любили, и старшина сыном меня называл.

В общем, жилось в радость в армии. Все тягости и лишения солдатской жизни для меня были нипочём. Вот только на втором году службы у матери удар случился… В больницу увезли – спасти не смогли… Я запросил отпуск – одобрили; сразу ринулся домой на всех порах. Хоть на похороны успел… – голос его снова надломился. – Я ведь… даже не видел её… полтора года в разлуке… чтобы потом… увидеть её мёртвой… в гробу…

На этот раз инвалид не сдержался и дал волю эмоциям. Плакал он сильно и достаточно долго, постоянно завывая, ударяя себя по голове, чтобы успокоиться – что у него не выходило.

– Отец… – начал он говорить дрожащим голосом сквозь слёзы, – говорил, что она меня искала перед самой смертью: «Где же Сашенька мой родной?» – спрашивала она… «Дайте мне Сашеньку увидеть… обнять… поцеловать…» – говорила она… Прости, мама…

И снова он заплакал, на этот раз ещё сильнее, чем прежде. Старик же ничего не говорил. Он прекрасно понимал инвалида, так как тоже – понятное дело – пережил своих родителей. Он слегка пригорюнился, опустил голову, и даже стан его слегка согнулся; молодость в глазах поубавилась от осознания. Столько жил старик, столько пережил, так хорошо он понимал этого, казалось бы, глупого пьяницу, испортившего себе жизнь…

Но дедушка всё-таки “проявил мужество” – ведь «мужчины не плачут». Сашенька же наконец успокоился, вытер слёзы и долгое время пытался просто собраться с мыслями, прийти в себя, облокотившись локтями о собственные колени и глядя в землю, по которой ползли муравьи, бегающие по разным сторонам, то забираясь под поверхность домой, то вылезая оттуда с какой-то целью… – еды найти, наверное… семейство прокормить. И так ничтожны казались эти муравьи для инвалида. И так ничтожен казался инвалид в глазах собственных, в глазах старика, который по-прежнему, – даже понимая его, – глядел с какой-то лёгкой надменностью. А этот старик казался таким ничтожным, отжившим своё, проходящим мимо детям и подросткам. Даже слушая чужую биографию, людям плевать друг на друга. А целому времени всё равно на людей. И для целой вселенной время – жалкое, ничтожное ничего, не имеющее значения в столь огромных промежутках, которые даже представить себе разум человеческий не может. Всем всё равно.

– Что же дальше было, молодой человек? – спросил старик, даже не заметив, как надломился его голос в конце предложения. Случилось это не из-за эмпатии, а из-за банального воспоминания, когда ему тоже пришлось хоронить родную матушку.

И казалось бы… какой смысл от этого «молодого человека»? – самообман и только. Шестьдесят лет – вовсе не молодость. Тут один другому уже всю жизнь свою пересказывает…

– А дальше – моя остановка, дед, – ответил инвалид, всхлипнув в последний раз. – Похоронил я мать, вернулся в жизнь солдатскую. Все выразили соболезнования, поддержать пытались… А мне то что… Жизнь уже не так весела, а эта армия – оковы мои. Я столько за эти полтора года потерял и понял это только после смерти моей дорогой мамы… – не лицемерие ли?

– Все мы учимся на ошибках, молодой человек, что уж поделать…

– Что уж поделать! – вскрикнул Саша, пародируя собеседника и направляя на него злой взор. – Я много мог поделать! А жил слепо! Думал: вот оно – счастье. Живёшь припеваючи и спокоен. А что же оно получается? Мать полтора года не видел, вырос, отупел и молодость потерял!

– Да что же это вы в самом деле-то… Разве вы ей письма не писали? – спросил его дед.

– Письма! – вскрикнул он громче и злее. – Да на кой мне эти буквы и бумаги сдались! Я человека видеть хочу, слышать! Больно буквы утешат! Обман это! Кокетство и поддразнивание – если угодно.

Тишина повисла в воздухе… Старик шмыгнул носом и, достав платок из кармана, протёр его. Инвалид, словно статуя, застыл на месте и глазами бегал то от неба к солнцу, то от старика – к муравьям.

– Отслужив, я по глупости своей решил добровольцем пойти в Афганистан. Боль хотел заглушить свою… На гражданке места найти себе не мог: женщин почему-то бояться начал (наверное, во всех них видел свою мать), с отцом у нас отношения накалились: он после трагедии тоже в себе закрылся, стал много пить, отчитывать меня по любой ерунде, жизни учить. Я на его фоне тоже пить начал много – в армии научился, до неё не пил, не курил. Батя стал больше злиться и один раз даже избил меня – мне не хватило смелости и на него руку поднять. Да что уж отец – от меня даже друзья отвернулись! Так, в один день и подписал контракт. А знаешь, что смешно, дед? Только об этом все узнали – сразу извиняться начали… сразу всем стал я нужен, и отец то плакал, то снова злился на меня и кричал без устали… Ну, поделать было нечего… Отправился я на войну, а там – не поверишь – почувствовал себя, как дома. «Вот оно – моё место в жизни! – думал я. – К армии душа лежит!» Снова никаких обязанностей: слушаешься командиров, выполняешь приказы. Меня отправили в штабе служить, так что жилось мне даже лучше, чем те представления о войне моих друзей. Но ты знаешь, чем так опасен был неприятель? – крысятничать он любил. Партизаны там были такие, что врагу не пожелаешь… Выжигали земли, пускали в ход детей с бомбами под робами. В один день так довелось, что они узнали о местоположении нашего штаба, пустили ребёнка к нам… Его расстреляли на КПП² наши офицеры, а под рубахой – взрывчатка… Половина наших полегло. Потом ещё на нас напали из засады. Отстреливались долго… Ничего уже и сказать не могу толком… Контузило меня там; очнулся я в больничной койке. Ходить долго не мог. Узнал, что у меня раздробило бедро… Врачи вытащили обломки, часть кости удалили, поставили на место железо. Но я к нему так и не привык. С того момента хромаю; хожу с тростью. Потом мне объяснили, что это связано с тем, что у меня одна нога стала меньше другой. А деньги на новую операцию найти не получилось – так инвалидность мне и присвоили.

Отправили меня домой к отцу… Боже… как он злился тогда… как он кричал… как он плакал и как сильно меня бил… На коляске меня привёз офицер и – видно было – опасался оставлять меня с батей, но ушёл. Отец сразу – на меня… Я думал, что умру там… от руки родного отца… Представь себе это, дед: войну прошёл, вернулся живым, а умер дома от бати – вот фиаско бы вышло. Но он, благо, вовремя успокоился… Долго извинялся. Начал обо мне заботиться каждый день. Помог с коляски встать на ноги. Покупал и обеспечивал меня всем и даже все мои хотелки без вопросов выполнял… Только тогда я понял, как он меня любил… а до этого я думал, что он просто ненавидит меня, раз постоянно чему-то учит. Никогда он мне даже не улыбался по моей памяти.

И снова инвалид замолк. Дед перевёл взгляд с него на свои часы.

– Автобус что-то запаздывает… – проговорил он словно для себя, будто уже устал от рассказа.

– И даже друзья – продолжал Саша, – все жалели меня и пытались помочь… Когда я решил искать себе жену – оказалось, что я никому уже и не нужен: денег нет (живу за счёт бати), защитить больше никого не могу физически, с тростью хожу – стыдно со мной находиться… Даже пенсия у меня небольшая… Изжил я своё, дед.

– Вот прямо и изжили? – спросил старик, повернувшись к собеседнику. – Неужели даже подумать головой не хотите? Я старше вас, но всё равно трость выкинул, всё равно работаю.

– Какой «работаю», дед? У тебя маразм что ли? Меня никто на работу не берёт.

– А разве работать только физически можно?

– А что я умею?

– Если уж вы так думаете… тогда мне нечего вам больше сказать. Что дальше-то было?

– Ну что дальше? Умер отец, похоронил и его. У него много друзей приезжало, помогали мне с телом его. И затем сразу забыли, хотя говорили, чтобы я звонил им в случае чего. Вот (он достал из кармана старый кнопочный телефон). Сколько ни звони, никогда не берут трубку! И друзьям я тоже стал не нужен! Продал квартиру, купил здесь дом и теперь живу…

– Попрошайничая? – впервые за весь диалог позволил себе старик хоть какую-то колкость.

От таких слов у мужика щёки залились румянцем. Он отвёл взгляд и замолк.

– Денег вечно нет, – решил он оправдаться. – С пенсии всё уходит на налоги.

– На выпивку, – перебил его старик, усмехнувшись.

– На выпивку… – согласился с горем на душе Саша и снова замолк, опустив голову к коленям.

Дед ехидно улыбнулся, ничего больше не сказал и отвернулся.

– А вы что о себе сказать сможете? – спросил инвалид, подняв голову на визави. Он даже не заметил, как снова начал разговаривать в уважительном тоне.

– Мой автобус подъезжает, – ответил дед незаинтересованным тоном.

– Ну хоть парой слов поделитесь! – взмолился мужик.

Но ответа он не получил. Автобус подъехал к остановке. Дед повернулся лицом к рассказчику трагической истории, слегка склонил почтительно голову в знак прощания и зашёл в автобус, предварительно позволив выйти остальным пассажирам наружу. Машина тронулась с места и поехала дальше по просёлочной дороге.

Саша настолько растерялся, настолько оказался неудовлетворённым диалогом, что забыл о своей первоначальной цели – выпросить деньги у прохожих на выпивку. Все ушли. Он снова остался один.

Мужик вдруг понял слова деда, а потом заплакал. Через какое-то время он вернулся домой, подумал и… через неделю снова сел на той же лавочке, на той же остановке. Пять тысяч рублей улетели на выпивку, малая часть этой суммы – на продукты.