Читать книгу: «Тест на совместимость»

Глава 1: Две полоски и один батончик

Воздух в торговом центре вонял смесью застоявшегося фритюра, дешевой парфюмерии и чьего-то плохо замаскированного пота. В двадцать четыре недели беременности мой нос превратился в высокоточный прибор для пыток. Я чувствовала, как в пятидесяти метрах отсюда кто-то ест сосиску в тесте, и это вызывало у меня одновременно и лютый голод, и желание немедленно вызвать экзорциста.

Мои лодыжки. О, это были не лодыжки. Это были два батона дрожжевого теста, которые слишком долго расстаивались в тепле. Каждое движение отзывалось в пояснице тупой, нудной болью, похожей на звук плохо настроенной виолончели. Я, Лилия Златоверхова, «королева мамского стендапа» и обладательница трехсот тысяч подписчиков, сейчас больше всего напоминала выброшенного на берег тюленя, который зачем-то надел дизайнерский тренч и пытается сделать вид, что он всё еще в тренде.

Мне нужен был этот тест. Глупо? Абсолютно. Я уже знала, что внутри меня растет некто, кто периодически отрабатывает приемы карате по моему мочевому пузырю. Но Стас, мой продюсер — человек с душой кассового аппарата — вбил себе в голову, что для «прогрева» аудитории к новому курсу «Мамство без фильтров» нам нужен визуальный якорь. «Лиля, детка, нам нужен тот самый момент. Дрожащие пальцы, две полоски, слезы счастья. Неважно, что ты уже на шестом месяце и живот не скроешь даже под чехлом от танка. Пипл схавает эстетику».

Так я оказалась здесь, в аптечном отделе, где пахло стерильностью и несбывшимися надеждами. Я продиралась сквозь толпу людей, которые казались мне картонными декорациями.

— Посторонитесь, — прохрипела я, задев чье-то плечо. Мужчина в сером худи даже не обернулся. Он застыл перед полкой с протеиновыми батончиками так, словно решал судьбу человечества, а не выбирал между «соленой карамелью» и «дикой клюквой».

Я остановилась рядом, тяжело дыша. В боку кольнуло. Малыш внутри, видимо, решил, что пора сменить позицию, и с разворота впечатал пятку мне в ребра. Я охнула, схватившись за стеллаж.

— Вам плохо? — Голос у мужчины в худи был сухим, как старый пергамент. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к последнему батончику мюсли с пометкой «Без сахара, без глютена, без вкуса жизни».

— Мне феерично, — огрызнулась я, пытаясь выпрямиться. — Просто мой внутренний жилец решил, что я — боксерская груша.

Я протянула руку к той же полке. Мои пальцы, слегка отекшие и лишенные привычного маникюра (потому что запах лака теперь вызывал у меня приступы экзистенциального ужаса), коснулись холодного пластика обертки батончика одновременно с его длинными, костлявыми пальцами.

Мы замерли. Это была не та романтическая заминка из фильмов, где взгляды встречаются, и звучит скрипка. Нет. Это была микро-война в декорациях супермаркета. Я посмотрела на него. Бледный, с глубокими тенями под глазами, которые говорили о хроническом недосыпе или о том, что он работает в IT. Верещагин Арсений Эдуардович — тогда я еще не знала его имени, для меня он был просто «Препятствием №1».

— Это последний, — заметил он, не отпуская батончик. — Мой уровень сахара сейчас ниже, чем самооценка выпускника филфака.

— А я беременна, — я включила запрещенный прием. — И если я не съем что-то в ближайшие три минуты, я либо упаду в обморок, либо начну кусать прохожих. Поверьте, второй вариант вам не понравится.

Он наконец повернул голову. Глаза у него были странного цвета — как остывший кофе, в который забыли добавить сливки. Интроверт. Это было написано у него на лбу шрифтом Helvetica. Он выглядел так, будто само присутствие здесь, среди людей, причиняет ему физическую боль.

— Аргумент «я беременна» в наше время звучит как универсальный пропуск в рай, — тихо произнес он, но руку не убрал. — Но этот батончик — единственное, что удерживает меня от социальной детонации.

— Вы серьезно собираетесь воевать за кусок прессованного овса с женщиной, у которой центр тяжести смещен на уровень колен? — Я прищурилась, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, которое я так успешно монетизировала в блоге.

В этот момент где-то за углом послышался топот. Это не был шаг обычного человека. Это был звук приближающейся катастрофы.

— Дорогу! Заказ горит! Пять минут до штрафа! — Завопил голос, сорванный на фальцет.

Из-за стеллажа с подгузниками, как черт из табакерки, вылетел Перекатиполе Артем Николаевич. Его желтая куртка курьера развевалась, как плащ супергероя-неудачника. Огромный короб за спиной болтался из стороны в сторону, придавая ему сходство с пьяным шмелем. Он не бежал — он летел, игнорируя законы физики и здравого смысла.

— Осторожно! — Крикнула я, но было поздно.

Артем не успел затормозить на скользком, только что вымытом полу. Его кроссовки издали противный визг. Он попытался вильнуть, но короб перевесил.

Удар пришелся по касательной. Сначала он снес Арсения, который так и не отпустил злосчастный батончик. Затем Арсений, теряя равновесие, зацепил меня. Мир на мгновение превратился в калейдоскоп из летящих коробок с витаминами, желтой ткани и чьих-то рук.

Я приземлилась на пятую точку, что при моем весе было сомнительным удовольствием. Арсений рухнул рядом, его смартфон выскользнул из кармана и с глухим стуком ударился о кафель. Мой собственный пакет с покупками — тем самым злополучным тестом и горой ненужных мелочей, которые я набрала в порыве шопоголизма — отлетел в сторону.

— Твою ж... — Артем-курьер застыл в нелепой позе, пытаясь удержать равновесие. — Ребят, вы как? Я не хотел, честное слово! У меня там бургеры стынут, клиент злой, как собака...

— Мой телефон, — прошелестел Арсений, глядя на экран своего устройства. Там зияла трещина, похожая на карту созвездий.

Я сидела на полу, чувствуя себя абсолютно раздавленной. В животе копошилось возмущенное дитя.

— Мой копчик... — пробормотала я. — Моя карьера... Стас меня убьет.

Люди начали собираться в круг. Кто-то уже достал телефон, чтобы снять это «шоу». Я узнала этот взгляд — сейчас я для них не блогер Лилия Златоверхова, а «та сумасшедшая беременная, которая сбила курьера».

Арсений поднялся первым. Он двигался медленно, как старик. Лицо его выражало крайнюю степень экзистенциального ужаса. Он не предложил мне руку — он просто стоял и смотрел на хаос вокруг.

— Батончик, — сказал он, глядя на пол. Мюсли превратились в труху под подошвой курьера. — Символично.

Артем, курьер, суетливо начал собирать разлетевшиеся вещи.

— Простите, простите! Вот ваш пакет, девушка! И ваш, мужчина! Я побежал, у меня таймер!

Он всучил мне в руки бумажный пакет и, не дожидаясь ответа, скрылся за поворотом так же стремительно, как и появился. Арсений молча взял свой пакет, кинул на меня короткий, полный тоски взгляд и зашагал к выходу, прихрамывая.

Я осталась сидеть на полу. Подоспевшая охранница что-то спрашивала, но я лишь отмахнулась. Кое-как поднявшись, я побрела к выходу. Голова гудела.

Дома меня встретила тишина пустой квартиры. Шереметьев-Пресный Богдан, мой бывший, не оставил здесь даже запаха своего дорогого одеколона, только юридически выверенные письма о разделе имущества. Я бросила пакет на кухонный стол. Мне нужно было выпить воды и прийти в себя.

— Ладно, — выдохнула я, доставая телефон. — Надо записать сторис. «Девочки, сегодня я буквально пала жертвой сервиса доставки...»

Я потянулась к пакету, чтобы достать тест для того самого «эстетичного» кадра. Мои пальцы нащупали что-то холодное и металлическое. Совсем не похожее на картонную коробку.

Я заглянула внутрь.

Вместо теста на беременность, упаковки гематогена и влажных салфеток в пакете лежал внешний жесткий диск, пара специализированных книг по архитектуре баз данных на английском и... пачка очень дорогого, очень горького шоколада. 99% какао. Такое едят только люди, которые ненавидят себя или этот мир.

Холодный пот пробежал по спине. Тот парень. Арсений.

Я открыла его пакет и поняла, что сейчас он, скорее всего, стоит в своей айтишной берлоге и с недоумением рассматривает цифровой тест на беременность с надписью «2-3 недели» (который я купила ради кадра, черт бы его побрал) и мои розовые пинетки с бантиками.

— О боже... — я закрыла лицо руками. — Там же мой смартфон.

Я судорожно начала искать свой телефон в сумке. Его не было. Значит, он тоже улетел в чужой пакет во время столкновения. А в моем смартфоне — всё. Пароли, черновики постов, чат «Мамский стендап», где я только что нещадно высмеяла «мужика в сером худи, который зажал мюсли для беременной».

Экран чужого смартфона, который я подобрала на полу, внезапно ожил. Пришло уведомление.

«Арсений, правки по проекту на почте. Срок — вчера. Не тупи».

Я посмотрела на разбитый экран. Если он прочитает то, что я написала в чате модераторов пять минут назад... если он увидит мои «неудачные» селфи с двойным подбородком, которые я храню для контраста «до/после»...

Это была катастрофа. Но где-то в глубине души, там, где еще теплилось чувство юмора, я услышала тихий смешок. Лилия Сергеевна, ты хотела контента? Ты его получила. Грязного, настоящего и чертовски нелепого.

Я взяла плитку горького шоколада, отломила кусок. Гадость несусветная. Горько, как правда.

— Ну что, Арсений Эдуардович, — прожевала я массу, похожую на тертый уголь. — Кажется, нам придется встретиться еще раз. И на этот раз батончиком ты не отделаешься.

Глава 2: Цифровое похмелье и тапочки с ушками

Утро началось не с кофе. Оно началось с того, что мой правый бок пронзило нечто, подозрительно похожее на локоть будущего олимпийского чемпиона. Я перекатилась на другой бок, издав звук, средний между стоном раненого моржа и скрипом старой калитки. Кровать ответила мне равнодушным молчанием. На тумбочке вместо моего привычного, зализанного до блеска айфона лежал ОН. Чужак. Гаджет Арсения Эдуардовича.

Черный, матовый, с этой паутиной трещин, которая в утреннем свете выглядела как карта заброшенного метрополитена. Я коснулась экрана. Холодное стекло обожгло подушечку пальца. На дисплее висело уведомление от «Кривошапко Антон (Работа)»: *«Сеня, ты там жив? Релиз через шесть часов, а у нас база легла и не встает. Твои коммиты — это какой-то сюрреализм»*.

Я понятия не имела, что такое «коммиты», но чувствовала, что Арсений сейчас в глубокой... скажем так, зоне дискомфорта. Почти такой же глубокой, как та, в которой находилась я. В моем телефоне, который сейчас наверняка покоился в его кармане (или куда там интроверты прячут чужие жизни?), была вся моя империя. Мои охваты. Мои рекламные контракты с производителями органических пюре, которые на вкус напоминают мокрый картон. Мои переписки с мамочками, где мы обсуждали цвет детского стула с такой серьезностью, будто речь шла о палитрах Пантон.

Я встала, ощущая, как гравитация сегодня работает против меня с удвоенной силой. Ступни коснулись холодного ламината. Отек за ночь никуда не делся — пальцы ног напоминали маленькие сосиски-гриль, которые слишком долго держали над огнем.

— Ну привет, новая жизнь, — прохрипела я своему отражению в зеркале.

Отражение не порадовало. Лицо было слегка помятым, как у человека, который всю ночь пытался расшифровать манускрипты Войнича, а не спал на ортопедической подушке за двенадцать тысяч рублей.

В дверь не просто постучали. В нее ввинтились. Этот ритм я узнала бы из тысячи — Тамара Громобоева, моя лучшая подруга и по совместительству человек-катастрофа с неисчерпаемым запасом энергии. Если бы энергию Тамары можно было экспортировать, страна давно бы слезла с нефтяной иглы.

— Лилька! Открывай! Я видела твой вчерашний пост! Это же пушка! Ты реально сбила мужика из-за батончика? — Тамара влетела в прихожую, едва я повернула замок.

От нее пахло резким парфюмом с нотками уда и какими-то очень дорогими круассанами. Она выглядела как всегда — безупречная укладка, губы цвета «спелая вишня» и глаза, в которых светилось нездоровое любопытство.

— Я его не сбивала. Его сбил курьер. Я просто... участвовала в массовом завале, — я поплелась на кухню, держа в руке чужой телефон.

— Так, стоп. А это что за кирпич? — Тамара выхватила гаджет Арсения. — Лиля, это не твой. Твой был нежно-пудровый, в чехле со стразами, которые ты ненавидишь, но носишь ради контрактов. А это... это орудие пролетариата.

— Мы перепутали пакеты, Тома. И телефоны тоже. И теперь у него мой блог, мой доступ к Госуслугам и фотографии моей спины с растяжками, которые я делала для консультации с косметологом.

Тамара замерла, округлив глаза.

— То есть... тот красавчик из очереди теперь знает о тебе всё? Включая то, что ты заказываешь бургеры в два ночи, а потом удаляешь историю заказов?

— Он не красавчик. Он интроверт. У него взгляд человека, который только что видел конец света и разочаровался в спецэффектах, — я нажала на кнопку чайника. — И он не знает, кто я. Для него я просто бешеная беременная из супермаркета.

— О, ты ошибаешься, — Тамара хитро прищурилась и достала свой телефон. — Зайди в чат модераторов. Твой «Сеня» уже наследил.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Не физически, а как-то экзистенциально. Я взяла планшет — последнюю ниточку, связывающую меня с цифровым миром. Открыла телеграм. В чате «Мамский стендап» творилось что-то странное.

Островерхова Софья Михайловна, мой главный модератор, женщина со стальными нервами и тремя детьми, которые, по слухам, умели строить адронный коллайдер из Лего, писала капслоком:

*«ЛИЛИЯ СЕРГЕЕВНА, КТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК? ОН ОТВЕЧАЕТ В КОММЕНТАРИЯХ ВМЕСТО ВАС!»*

Я пролистала ленту. Под моим последним постом о том, как тяжело выбирать коляску, когда твой мозг превратился в тыквенное латте, висел свежий комментарий от моего имени.

*«Выбор коляски — это не вопрос эстетики, это вопрос коэффициента трения подшипников и аэродинамики при боковом ветре. Попробуйте проанализировать график износа шин. И прекратите называть детей "пузожителями", это биологически неточно и лингвистически избыточно».*

Я закрыла лицо руками.

— Он редактирует мой мир под стандарты Википедии. Это конец. Мои подписчицы решат, что я либо сошла с ума на фоне гормонов, либо меня похитили рептилоиды.

— Лиля, ты не понимаешь! — Тамара схватила меня за плечи. — Посмотри на лайки!

Я присмотрелась. У комментария про подшипники было пятьсот лайков за двадцать минут. В комментариях ниже начался сущий ад. Белогруд Дарья Романовна, мать пятерняшек и фанатка розового кружева, писала: *«О боже, Лиличка, наконец-то хоть кто-то сказал правду! Я вчера три часа гуглила про подшипники, муж в шоке, мы купили вездеход!»*

— Он создает новый тренд, — прошептала я. — Техно-мамство. Интеллектуальный абьюз в песочнице.

— Нам нужно срочно выходить в эфир, — Тамара уже разворачивала кольцевую лампу, которую я всегда держала наготове в углу кухни. — Покажем тебя. Скажем, что ты... ну не знаю... наняла нового креативщика-ботаника. Это же ромком в реальном времени!

— Тома, я в пижаме с утками. И у меня волосы выглядят так, будто в них свила гнездо нетрезвая сойка.

— Это и есть «лайфстайл»! Пипл хочет правды! Давай, садись. Я буду за кадром диктовать.

Я не успела возразить. Тамара — это стихия. Она нажала «Начать трансляцию». Я увидела себя на экране планшета. Маленькое окошко, в котором отражалась женщина на шестом месяце, с кружкой чая и паникой в глазах. Счетчик зрителей начал стремительно расти: 100... 500... 1200...

— Привет, мои хорошие, — я попыталась выдавить свою фирменную улыбку, но получилось что-то похожее на оскал гиены. — Да, в комментариях сегодня жарко. У нас тут... технический сбой. Или восстание машин.

В этот момент в дверь снова постучали. Но на этот раз тихо, неуверенно. Словно кто-то сомневался, стоит ли вообще беспокоить это пространство.

— О, курьер с завтраком? — Тамара подмигнула камере. — Лиля, не отключайся, покажи, что едят будущие легенды стендапа.

Я поплелась к двери, забыв, что планшет у меня в руках и камера транслирует каждый мой шаг. Я открыла замок.

На пороге стоял он. Верещагин Арсений Эдуардович.

В том же сером худи, которое теперь выглядело еще более мятым. В руках он сжимал мой пудровый смартфон, как гранату с выдернутой чекой.

— Вы... — выдохнул он. Его голос в реальности был еще глубже, с этой хрипотцой, которая обычно бывает у людей, говорящих только по делу.

— Я, — ответила я, чувствуя, как у меня предательски краснеют уши.

Он посмотрел на мой планшет, на кольцевую лампу, которая светила мне в затылок, создавая нимб святой мученицы блогосферы, и на тысячи комментариев, бегущих по экрану.

— Вы ведете трансляцию? — Спросил он, и в его глазах отразился такой запредельный уровень социальной тревожности, что мне на секунду стало его жалко.

— Да. И вы только что стали ее главным героем, — я шагнула назад, приглашая его войти, просто чтобы не стоять на сквозняке лестничной клетки.

Арсений зашел в прихожую. Он двигался осторожно, словно боялся, что на него нападут мои домашние тапочки в виде кроликов.

— Я пришел вернуть... это, — он протянул мне телефон. — Я не читал ваши сообщения. Почти. Только те, что всплывали на экране. У вас очень активная аудитория. Некая «Мамуля-666» прислала вам семьдесят стикеров с танцующими кабачками.

— Это мой модератор, — буркнула я, забирая свой телефон. Экран был девственно чист, никаких трещин. — А ваш... извините, я его немного уронила. Но он работает! Честно!

Я протянула ему его гаджет. Он посмотрел на разбитое стекло и тяжело вздохнул.

— Это был мой последний контакт с реальностью. Теперь он выглядит как мои отношения с родителями.

В этот момент Тамара, которая всё это время затаилась на кухне, не выдержала.

— Лиля! Кто там? Это тот самый «подшипник»? Введите его в кадр!

Арсений вздрогнул.

— «Подшипник»? — Переспросил он.

— Мои подписчики оценили вашу теорию о колясках, — я постаралась придать голосу серьезность. — Теперь они хотят знать, какой марки у вас худи и почему вы такой грустный.

— Я не грустный. Я просто интроверт в фазе обострения, — Арсений поправил очки. — И я не хотел становиться частью вашего... цифрового цирка. Я просто хотел забрать свой жесткий диск.

— Он в пакете, на кухне. И шоколад тоже. Кстати, он ужасен. 99% какао — это преступление против человечества.

— Это единственный способ почувствовать вкус жизни, когда твой код не компилируется третий час, — парировал он.

Мы стояли в тесном коридоре. Между нами висело что-то странное. Не то чтобы «химия» — скорее сложная физическая реакция с выделением избыточного тепла. Я чувствовала запах его свитера — стиральный порошок без запаха и едва уловимый аромат озона, как после грозы. Или как от перегретого процессора.

— Знаете, Арсений, — я посмотрела ему прямо в глаза. — А ведь вы спасли мой утренний охват. Тема с подшипниками зашла лучше, чем мои шутки про токсикоз.

Он на мгновение замер. На его губах промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Очень слабую, почти призрачную.

— Рад был помочь. Хотя я всё еще считаю, что «пузожители» — это лингвистическая катастрофа.

Он развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился.

— Кстати. У вас в тринадцатой квартире очень шумный холодильник. Старый «ЗиЛ», судя по вибрации. Если подложить под левую ножку кусок резины толщиной в пять миллиметров, гул исчезнет.

Я моргнула.

— Откуда вы знаете, что у меня шумный холодильник? И что я в тринадцатой квартире?

Арсений медленно достал ключи из кармана. Ключи с простым металлическим кольцом.

— Потому что я живу в четырнадцатой. За стенкой. Мы соседи по лестничной клетке, Лилия.

Мир на мгновение покачнулся. Не из-за ребенка. Из-за осознания того, что человек, которого я вчера готова была придушить за батончик, теперь будет слышать, как я пою в душе (а пою я плохо и в основном песни Меладзе) и как я ругаюсь с курьерами.

— Соседи? — Пискнула я.

— Соседи, — подтвердил он. — И да, ваш «Мамский стендап» слышно через розетку в моей спальне. У вас отличная дикция. Но шутку про айтишников в четвертом выпуске я бы подправил. Мы не все едим пиццу в темноте. Некоторые предпочитают суши.

Он вышел и тихо закрыл за собой дверь.

Я осталась стоять в прихожей, сжимая в одной руке свой розовый телефон, а в другой — планшет, на котором три тысячи человек только что в прямом эфире наблюдали мой полный и безоговорочный триумф... или позор.

— Лиля! — Закричала Тамара из кухни. — Ты это слышала? Он твой сосед! Это же сюжет века! Мы назовем это «Любовь через розетку»!

Я посмотрела на свой живот.

— Ну что, мелкий, — прошептала я. — Кажется, наш стендап только что превратился в сериал с продолжением. И что-то мне подсказывает, что подшипники — это только начало.

Я подошла к планшету и увидела последний комментарий, который заставил мое сердце пропустить удар. Пользователь @S_V_E_N_I (черт, это же он!) написал:

*«Резину для холодильника могу одолжить. Но за это вы удалите тот пост про мужика в худи. Он был предвзятым».*

Я нажала кнопку «Завершить эфир». Пальцы дрожали. В животе снова толкнули — на этот раз мягко, одобряюще.

— Предвзятым, значит? — Я усмехнулась, чувствуя, как внутри разгорается азарт, которого не было уже очень давно. — Ну погоди, сосед. Ты еще не знаешь, на что способна женщина с нарушенным обменом веществ и тремя сотнями тысяч подписчиков.

Глава 3: Соль, сахар и цифровое рабство

Утро пахло не свежесваренным кофе и даже не амбициями. Оно воняло дешевым энергетиком, который Стас хлебал прямо из банки, и пылью от вскрытых коробок с детскими вещами. Моя гостиная напоминала склад логистического центра в период черной пятницы: штативы, кольцевые лампы, какие-то эрго-рюкзаки, похожие на обвязку для альпинизма, и я — в центре этого хаоса, пытающаяся втиснуть свои двадцать четыре недели беременности в кресло-мешок. Кресло-мешок — это ловушка. Если ты в него сел, будучи на шестом месяце, ты там и останешься, пока гравитация не сменит вектор или кто-нибудь не вызовет эвакуатор.

— Лиля, детка, цифры не лгут, а цифры говорят нам, что ты стагнируешь, — Тягнибок Станислав Юрьевич прошелся по комнате, едва не сбив лампу. Его кроссовки скрипели по ламинату с таким звуком, будто он пытал маленьких дельфинов. — Твой «мамский стендап» превращается в отчет из поликлиники. Нам нужен секс. Нам нужен конфликт. Нам нужен... мужик.

Я посмотрела на Стаса сквозь пелену легкой тошноты.

— Стас, я беременна. Из «секса» в моей жизни сейчас только попытки натянуть компрессионные чулки. А конфликт у меня один — с моим собственным мочевым пузырем, который объявил мне вотум недоверия.

— Вот! Именно это! — Стас ткнул в меня пальцем, в котором зажата была банка. — Искренность. Грязь. Но аудитория хочет защитника. Героя, который будет чинить этот твой... как его... шумный холодильник. Кстати, ты видела статистику под постом про подшипники? Она улетела в стратосферу. Этот твой анонимный сосед — это золотая жила.

Я вспомнила вчерашнего Арсения. Его бледность, его разбитый телефон и этот взгляд «пожалуйста, сотрите меня из этой реальности ластиком». Представить его в качестве «героя блога» было так же легко, как заставить кота сдавать экзамен по высшей математике. Кот хотя бы может притвориться спящим. Арсений просто испарится, оставив после себя запах озона и чувство вины.

— Он не согласится, — отрезала я. — Он интроверт. Он работает с кодом. Его мир состоит из нулей и единиц, а мой — из лайков и комментариев про цвет детской отрыжки. Мы разные биологические виды.

— Всё имеет свою цену, Лиля. Даже тишина.

В этот момент в дверь постучали. Это не был уверенный стук Стаса или грохот Тамары. Это был робкий, почти извиняющийся звук, будто кто-то за дверью надеялся, что его не услышат и он с чистой совестью сможет уйти.

Я попыталась выбраться из кресла-мешка. Это было эпично. Я барахталась, как перевернутая на панцирь черепаха, пока Стас, не переставая вещать про охваты, не схватил меня за руку и не вытянул на поверхность.

— Иди, — скомандовал он. — Если это он — не спугни.

Я открыла дверь. На пороге стоял Арсений. На нем было другое худи — темно-синее, — и выглядел он так, будто не спал с момента нашей последней встречи. В руках он держал маленькую солонку.

— У меня... — он запнулся, глядя на Стаса, который замер посреди гостиной с видом стервятника, обнаружившего свежую добычу. — У меня закончилась соль. Глупо, я знаю. Но мне нужно... для... в общем, есть соль?

Я застыла. Арсений Эдуардович Верещагин, человек-алгоритм, пришел просить соль. В эпоху круглосуточной доставки и магазинов на каждом углу.

— Проходи, — я отступила в сторону, чувствуя, как Стас за моей спиной буквально вибрирует от предвкушения. — Соль в шкафу слева от вытяжки.

Арсений нерешительно шагнул в квартиру. Он сразу заметил кольцевую лампу и штатив. Его лицо приобрело оттенок несвежего творога.

— Я, пожалуй, зайду позже. Я не знал, что у вас... совещание.

— Нет-нет! — Стас материализовался рядом с Арсением быстрее, чем я успела моргнуть. — Станислав. Продюсер. А вы, должно быть, тот самый Гений Подшипников? Тот, кто обрушил наш директ комментариями про аэродинамику колясок?

Арсений посмотрел на протянутую руку Стаса так, будто это была ядовитая змея, предлагающая подписать ипотечный договор.

— Я Арсений. И я просто прокомментировал техническую безграмотность поста.

— И это было божественно! — Стас практически затащил Арсения на кухню. — Садись, Арсений. Поговорим. Ты ведь работаешь удаленно, верно? Код, бэкенд, фронтенд, всё вот это скучное дерьмо, которое заставляет мир крутиться?

Я побрела следом, чувствуя, как малыш внутри делает «кувырок в сторону». Мой желудок отозвался изжогой.

— Стас, оставь человека в покое. Ему нужна соль, а не твоя лекция по маркетингу.

— Лиля, молчи, — Стас был в трансе. — Арсений, послушай. У Лили проблема. Она — публичное лицо. Огромная аудитория, рекламные контракты. Но сейчас ей нужен противовес. Реальный человек. Сосед. Технарь. Тот, кто будет оттенять её... — он неопределенно помахал рукой в сторону моего живота, — ...избыточную эмоциональность.

Арсений поставил солонку на стол. Его пальцы, длинные и нервные, начали отстукивать какой-то ритм по столешнице.

— Если вы предлагаете мне стать частью «реалити-шоу», то мой ответ — категорическое «нет». Моя приватность — это единственное, что позволяет мне сохранять рассудок.

— А как насчет тишины? — Стас прищурился.

Арсений замер.

— О чем вы?

— Лиля — блогер. Она записывает стендапы в два часа ночи. Она тестирует детские мобили, которые играют «К Элизе» в режиме 24/7. К ней приходят подруги, продюсеры, курьеры. Стены здесь, — Стас постучал по перегородке, — картонные. Я знаю, что ты слышишь каждый её чих. И я знаю, что это мешает тебе работать.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Стас бил по больному. Я сама знала, что мой образ жизни — это кошмар для любого соседа, особенно для такого, как Арсений.

— Я предлагаю сделку, — продолжал Стас, понизив голос до доверительного шепота искусителя. — Ты играешь роль «загадочного соседа» или даже «временного парня» для блога. Пара селфи в неделю, пара комментариев, иногда — присутствие в кадре со спины. За это мы полностью перестраиваем график Лили. Никаких ночных записей. Никакого шума после десяти вечера. Мы даже купим тебе профессиональные наушники с активным шумоподавлением последней модели. И... — Стас сделал паузу, — ...мы оплатим твою ипотеку на ближайшие полгода. В качестве компенсации за «моральный ущерб».

В кухне повисла тишина, которую можно было резать ножом. Было слышно только, как в холодильнике (том самом, шумном) переливается хладагент. Я смотрела на Арсения. Его взгляд метался между солонкой и Стасом. Он выглядел как человек, которому предложили продать почку, но взамен пообещали вечную жизнь без багов в коде.

— Зачем вам это? — наконец спросил он, глядя на меня. В его глазах не было злости, только какая-то глубокая, усталая озадаченность. — Почему нельзя просто... вести блог?

— Потому что люди не хотят смотреть на «просто блог», Арсений, — я вздохнула, присаживаясь на стул напротив него. Моя спина ныла. — Они хотят сказку. Или хотя бы правдоподобную имитацию жизни. Мой бывший муж, Богдан... он был идеальным «аксессуаром» для блога. Красивый, успешный, циничный. Когда мы расстались, охваты рухнули. Аудитория чувствует пустоту. Им нужно, чтобы кто-то приносил мне чай, когда я ною от отеков. Даже если этот «кто-то» делает это за деньги или за тишину.

Арсений посмотрел на мой живот. На секунду его лицо смягчилось. Это было едва заметное движение бровей, крошечная морщинка в углу глаза.

— Полгода ипотеки? — тихо спросил он.

— И тишина с 22:00 до 08:00, — подтвердил Стас, сияя как начищенный таз. — Железно. Я лично прослежу, чтобы Лиля в это время даже дышала через раз.

— И никаких личных вопросов? — Арсений снова посмотрел на меня. — Только работа?

— Только бизнес, сосед, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально сухо, хотя внутри всё сжалось от странного чувства. Мне было стыдно. Стыдно за Стаса, за этот торг, за то, что я превращаю живого человека в «контент-план».

— Хорошо, — Арсений резко встал. — Но если вы нарушите режим тишины хотя бы раз — сделка аннулируется. И соль... я все-таки заберу.

— Конечно! Лиля, насыпь человеку соли! — Стас чуть ли не зааплодировал.

Я встала, достала пачку крупной морской соли и начала пересыпать её в его солонку. Руки слегка дрожали. Несколько крупинок упало на стол.

— Прости за это, — прошептала я, когда Стас отвернулся, чтобы ответить на звонок. — Он бывает... навязчивым.

— Он бывает эффективным, — Арсений забрал солонку. Его пальцы на секунду коснулись моих. Кожа у него была прохладной и очень гладкой. — В наше время это считается добродетелью.

— Нам нужно сделать первое фото, — Стас закончил разговор и уже наводил камеру смартфона. — Прямо сейчас. Арсений, стань рядом с Лилей. Не надо обнимать, просто... обозначь присутствие. Как будто ты зашел помочь с коробками. Лиля, сделай лицо «я устала, но я счастлива».

Это было невыносимо. Я чувствовала, как Арсений напрягся рядом со мной. Он пах лесом и чем-то металлическим. От него исходил такой холод, что я почти видела иней на своих плечах.

— Ближе, — командовал Стас. — Арсений, положи руку на спинку стула, за которым она сидит. Да, вот так. Лиля, посмотри на него. Не на камеру, на него!

Я подняла голову. Арсений смотрел куда-то поверх моей макушки, но в последний момент, когда щелкнул затвор, его взгляд соскользнул вниз. Наши глаза встретились. На долю секунды.

В этом взгляде было столько всего: ирония, страх, какое-то странное узнавание и... капитуляция. Мы оба понимали, что только что подписали пакт с дьяволом, и обратного пути не будет.

— Идеально! — Стас ткнул в экран. — «Таинственный сосед пришел на помощь. Кажется, подшипники — это было только начало». Подпись — огонь. Запускаем.

Арсений не стал смотреть на экран. Он просто кивнул и направился к выходу.

— Соль я верну, — бросил он уже из коридора.

— Оставь себе! — крикнул Стас, уже погруженный в редактирование фильтров.

Когда дверь закрылась, я снова рухнула в кресло-мешок. Малыш внутри пнул меня особенно сильно, прямо под ребра.

— Да знаю я, знаю, — пробормотала я, обращаясь к животу. — Это было низко. Но зато у нас будет тишина. И, возможно, даже новые наушники.

Я открыла инстаграм (*Признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ). Пост уже начал набирать лайки. Комментарии посыпались со скоростью лавины:

*«О боже, это ОН?»*

*«Смотрите, какие у него руки! Айтишники такие сексуальные, когда не моются!»*

*«Лиля, вы заслужили счастье после этого козла Богдана!»*

Я смотрела на наше первое селфи. На фото Арсений выглядел... значимым. Тень от его фигуры ложилась на меня, создавая иллюзию защиты. Но я-то знала, что за этой тенью стоит человек, который больше всего на свете хочет, чтобы его просто оставили в покое в его тихой, стерильной квартире 14.

— Стас, — позвала я, не отрывая взгляда от экрана. — А что, если мы его сломаем?

Тягнибок даже не поднял головы.

— Лиля, детка. В этом мире всё ломается. Главное — успеть снять это на видео и выложить в прайм-тайм.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояли разбитый экран его смартфона и рассыпанная по столу соль. Говорят, рассыпать соль — к ссоре. Интересно, а рассыпать чужую жизнь в угоду охватам — это к чему?

Где-то за стеной раздался короткий, приглушенный стук. Видимо, Арсений всё-таки нашел кусок резины для моего холодильника. Или просто ударил кулаком в стену, осознав, во что он ввязался. Я выбрала второй вариант.

Глава 4: Гель, сердцебиение и когнитивный диссонанс

Утро пахло не свежестью, а застоявшимся антисептиком и страхом. Моим личным, выпестованным страхом, который ворочался где-то между диафрагмой и раздувшимся желудком. Беременность — это не розовые пяточки в инстаграме (*Признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ). Это когда ты пытаешься натянуть левый сапог, а кажется, что шнуруешь скафандр в открытом космосе без страховки.

— Арсений, если мы опоздаем к Непейводе, он переназначит меня на следующий месяц. А в следующем месяце я буду размером с небольшую баржу, — я выдохнула это в закрытую дверь четырнадцатой квартиры.

Дверь открылась так тихо, будто петли смазали слезами интровертов. На пороге стоял Верещагин. На нем была та же серая кофта, но взгляд... Взгляд был таким, словно он готовился к лоботомии без анестезии. В руках он сжимал штатив, который я всучила ему вчера. Сжимал так крепко, что костяшки пальцев побелели, напоминая неокрашенную слоновую кость.

— Я не уверен, что это... гигиенично, — выдавил он, глядя мимо моего плеча.

— Что именно? Рожать? Или снимать это? — я развернулась на пятках, ощущая, как центр тяжести предательски смещается. — Арсений, ты — мой «временный парень». По условиям контракта, который ты сам подписал за тишину и ипотеку, ты должен изображать счастье. Ну, или хотя бы отсутствие острого желания совершить суицид в общественном месте.

Мы спускались в лифте. Я видела наши отражения в мутном зеркале. Я — в ярко-желтом оверсайз-пуховике, похожая на сбежавшую из цирка канарейку, и он — длинный, угловатый, сгорбленный под тяжестью своего социального долга.

В машине пахло старой хвоей от «елочки», которую я забыла выкинуть три месяца назад. Арсений сел за руль моей машины (своей у него, конечно же, не было, он предпочитал передвигаться на самокате или астральных проекциях). Он настраивал зеркала так долго, будто готовился к взлету на Марс.

— Арсений, просто нажми на педаль. Там нет сложного кода.

— Машины — это грубое железо, Лилия. Они непредсказуемы, — он наконец тронулся. Плавно. Слишком плавно. Как будто мы везли не меня, а коллекцию династии Мин.

Медицинский центр «Светлая надежда» встретил нас очередью из женщин, которые выглядели так, будто их всех покусал один и тот же злой пчеловод. Отекшие лица, тяжелые взгляды, мужья, уткнувшиеся в телефоны с таким видом, будто они здесь случайно и вообще проходят мимо.

— Доставай телефон, — шепнула я Арсению, когда мы сели на жесткие банкетки. — Нужно снять, как ты нервничаешь. Это даст нам плюс десять к «мимимишности» в комментариях.

— Я не изображаю нервы, Лилия. Я действительно в ужасе, — он нехотя достал смартфон, но держал его так, словно это была грязная пеленка.

— Златоверхова! — Громкий, как удар хлыста, голос Железновой Клавдии Федоровны разрезал тишину коридора.

Акушерка Железнова была женщиной старой закалки. Из тех, кто мог принять роды в чистом поле, используя только подорожник и крепкое словцо. Она посмотрела на Арсения поверх очков, и я почувствовала, как он физически уменьшился в размерах.

— Это кто? Отец? — Клавдия Федоровна смерила Верещагина взглядом, которым обычно оценивают годность картофеля к долгому хранению.

— Это Арсений, — я лучезарно улыбнулась, хотя внутри всё сжималось от предчувствия катастрофы. — Он хочет присутствовать на УЗИ. Для... духовной близости.

— Духовной, — хмыкнула Железнова. — Главное, чтоб в обморок не грохнулся, «духовный». Проходите. Непейвода ждет.

Кабинет Непейводы Марка Вениаминовича был оазисом цинизма. Врач сидел за столом, листая мою карту с таким выражением лица, будто читал некролог.

— Лилия Сергеевна, — он поднял глаза. — Жалобы? Кроме желания выложить всё это в сеть?

— Доктор, у меня изжога такая, будто я проглотила маленького дракона. И спина... — я запнулась, поймав взгляд Арсения. Тот застыл у двери, прижимая штатив к груди.

— Спина — это классика, — Непейвода махнул рукой в сторону кушетки. — Раздевайтесь. Арсений, если не ошибаюсь? Проходите ближе, не стесняйтесь. Здесь все свои. Кроме этого вашего... устройства.

Марк Вениаминович указал на смартфон в руках Арсения.

— Мы только пару кадров... — начала я.

— Валяйте. Только без вспышки. Не хочу, чтобы плод решил, что его снимают для обложки Vogue раньше времени.

Я легла на кушетку, ощущая холод клеенки сквозь тонкую ткань футболки. Живот выпирал, как чужеродный объект, живущий своей жизнью. Непейвода выдавил на кожу гель. Холодный. Скользкий. Мерзкий. Я непроизвольно вскрикнула.

— Тише, Лилия. Это всего лишь физика, — Непейвода начал водить датчиком.

Арсений подошел ближе. Его лицо было забавным — смесь отвращения и пугающего любопытства. Он направил камеру на монитор, где в черно-белых помехах что-то зашевелилось.

— Смотрите, папаша, — Непейвода ткнул пальцем в экран. — Вот голова. Вот конечности. А вот...

Внезапно по кабинету разнесся звук. Быстрый, ритмичный, мощный. *Тук-тук-тук-тук*.

Это был звук сердца. Моего ребенка.

Я видела тысячи таких видео. Я сама снимала их для рекламы витаминов. Но сейчас... сейчас этот звук ударил мне в виски. В горле встал ком размером с яблоко. Я посмотрела на Арсения.

Он замер. Телефон в его руке дрогнул. Он смотрел на монитор с таким выражением, словно впервые увидел исходный код Вселенной. Его губы чуть приоткрылись, а в глазах появилось что-то... человеческое? Нет, это было глубже. Это был шок узнавания жизни там, где он ожидал увидеть только биологическую массу.

— Ого, — прошептал он. — У него такой высокий темп... Это... это похоже на разогнанный процессор.

— Это сердце, Арсений, — я вытерла слезу, которая всё-таки скатилась по щеке, пачкая волосы. — Настоящее сердце.

— Протекает идеально, — Непейвода выключил звук и начал вытирать мой живот бумажными полотенцами. — Лилия Сергеевна, вы в отличной форме. Плод развивается согласно графику. Никаких аномалий не вижу.

Он повернулся к Арсению, который всё еще стоял со смартфоном, глядя в уже погасший экран.

— Ну что, счастливый отец? — Непейвода усмехнулся, пряча в уголках глаз искру профессионального сарказма. — Снимок на память печатать? Или у вас там в облаке уже гигабайты?

Арсений бледнел на глазах. Прямо там, в свете люминесцентных ламп, его кожа приобрела оттенок мокрой известки.

— Я... я не... — начал он косноязычно.

— Конечно, печатайте! — перебила я, поспешно натягивая футболку. — Мы его в рамочку поставим.

Железнова Клавдия Федоровна вошла в кабинет с какими-то бланками.

— Так, папаша, держите снимок, — она сунула Арсению в руки еще теплый клочок термобумаги. — И не бледнейте так, вам еще роды пережить. Лилия, напомни ему, что отцы часто падают первыми. Мы уже привыкли.

Арсений взял снимок двумя пальцами, словно это была улика в деле о серийном убийстве.

— Спасибо, — выдавил он.

Мы вышли в коридор. Я чувствовала себя опустошенной и одновременно странно легкой. Верещагин шел рядом, не глядя под ноги. Он споткнулся о чей-то пакет с вещами, но даже не извинился.

— Ты в порядке? — спросила я, когда мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, принося запах бензина и талого снега.

— Лилия, — он остановился у машины. — Это... это было странно.

— Добро пожаловать в реальный мир, Арсений. Здесь нет кнопки «отмена» и нельзя переписать скрипт.

— Я видел его пальцы, — он посмотрел на меня через очки, и я увидела, что его зрачки расширены. — Крошечные тени. Это... математически невозможно, чтобы из такого хаоса клеток получилось что-то настолько четкое.

Я улыбнулась. По-настоящему. Без камер.

— Это называется жизнь, сосед. И у этой «жизни» сейчас очень болит спина. Поехали домой.

В машине Арсений молчал весь путь. Он больше не настраивал зеркала. Он просто вел. На светофоре я увидела, как он снова достал снимок УЗИ. Погладил его большим пальцем. Совсем чуть-чуть.

— Знаешь, — подал он голос, когда мы уже подъезжали к дому. — Я вчера удалил тот пост про мужика в худи.

— Почему? Он же принес нам охваты.

— Потому что это был не я, — он затормозил у подъезда. — Тот мужик в твоем блоге — он какой-то... одномерный. А я... я всё еще пытаюсь понять, как этот «разогнанный процессор» помещается у тебя внутри.

Он вышел из машины, не дожидаясь меня. Я смотрела ему в спину — сутулую, нескладную, — и понимала, что наш план со Стасом начинает трещать по швам. Потому что Арсений Эдуардович Верещагин перестал быть просто «контентом». Он начал чувствовать. И это было самое опасное, что могло случиться в моем вылизанном цифровом мире.

Я открыла телефон. Сторис со звуком сердцебиения уже висела в черновиках. Палец замер над кнопкой «Опубликовать».

«Счастливый отец», — эхом отозвались слова Непейводы в моей голове.

Я удалила черновик.

Сегодня я оставлю это сердцебиение только для нас двоих. И для одного интроверта, который прямо сейчас, наверное, судорожно гуглит «биологию развития эмбриона», чтобы хоть как-то объяснить себе то, что он почувствовал в кабинете №4.

Глава 5: Старая кожа и новые иски

Мои лодыжки сегодня решили, что они больше не часть человеческого тела, а два перезрелых кабачка, забытых на грядке в конце августа. Кожа натянулась так, что, казалось, ткни иголкой — и брызнет лимфа вперемешку с дешевым безкофеиновым латте. Я сидела на полу, прислонившись спиной к холодному боку посудомойки, и пыталась понять, в какой момент моя жизнь превратилась в плохо смонтированный ситком, где закадровый смех заменяет мне пульс.

В прихожей заскрежетал замок. Не деликатный стук Арсения, не вкрадчивый шорох ключа Тамары. Это был звук металла, вгрызающегося в металл. Уверенный. Властный. Так открывают сейфы в швейцарских банках или гробы врагов.

На пороге возникла Поддубная Изабелла Кирилловна.

Она не вошла — она просочилась в пространство, принеся с собой запах «Chanel No. 5», смешанный с ароматом дорогого разложения и ноткой антиквариата. На ней было пальто цвета «сдержанной скорби», а на губах застыла улыбка, какой обычно награждают прокаженных перед тем, как сжечь их лохмотья.

— Лилия, — произнесла она, и это имя в её устах прозвучало как диагноз. — Ты всё еще практикуешь этот... напольный образ жизни? Для женщины в твоем прискорбном положении это выглядит, мягко говоря, антисанитарно.

Она обвела взглядом мою гостиную. Её взгляд задерживался на каждом штативе, на каждой кольцевой лампе, как инспектор по делам несовершеннолетних на притоне.

Я попыталась встать. Это было похоже на попытку груженого лесом сухогруза сняться с мели в отлив. Колени хрустнули так, что Изабелла Кирилловна поморщилась, словно я только что при ней высморкалась в кружевную салфетку.

— Изабелла Кирилловна, какой сюрприз. Обычно вы предупреждаете о визитах через юристов или курьеров с повестками, — я привалилась к косяку, чувствуя, как мелкий внутри отвешивает мне смачный пинок прямо по мочевому пузырю. — Что привело вас в мою обитель «цифрового греха»?

Свекровь (бывшая, хотя она, кажется, считала, что брак — это как татуировка на лбу: своди не своди, шрам останется) медленно сняла перчатки. Каждый палец освобождался от кожи с таким звуком, будто она снимала скальп.

— Мой сын, Богдан, крайне обеспокоен. Твой блог... этот твой «мамский стендап»... — она произнесла последнее слово так, будто оно состояло из нецензурной брани. — Это превращается в фарс. Ты выставляешь свою беременность — а значит, и наследие семьи Шереметьевых-Пресных — на всеобщее посмешище. И этот мужчина...

Она замолчала, уставившись на дверь четырнадцатой квартиры, которая в этот момент предательски приоткрылась. Арсений, в своем неизменном худи, которое видело лучшие времена еще до изобретения интернета, выглянул в коридор. В руках у него был кусок резины и пассатижи.

— Лилия, я нашел прокладку для... — он осекся, наткнувшись на ледяной фронт, исходящий от Изабеллы.

— Это и есть ваш... аксессуар? — Изабелла подняла бровь так высоко, что она чуть не скрылась под идеально уложенной челкой. — Он выглядит как человек, который забыл, как пользоваться солнечным светом и мылом.

Арсений выпрямился. Его социальная тревожность обычно заставляла его превращаться в мебель, но сейчас что-то щелкнуло. Может, это была защитная реакция кода на вирус. Он медленно вошел в мою квартиру, не снимая своих нелепых тапочек.

— Арсений Эдуардович, — представился он голосом, в котором вдруг прорезались стальные нотки человека, способного за ночь переписать ядро операционной системы. — А вы, судя по всему, и есть та самая реликвия прошлого, о которой Лилия упоминала в контексте «токсичного наследия»?

Я едва не подавилась воздухом. Изабелла Кирилловна побледнела. Её губы превратились в тонкую белую нить.

— Хамство — это, видимо, обязательное требование для проживания в этом доме, — процедила она. — Лилия, нам нужно поговорить наедине. О твоем моральном облике и о том, как он коррелирует с будущим опекунством.

Мы прошли на кухню. Арсений, вопреки всем законам интроверсии, не ушел. Он сел в углу, на табуретку, и начал с маниакальной сосредоточенностью крутить в руках пассатижи. Его присутствие создавало странный шум в системе Изабеллы. Она привыкла доминировать над слабыми, а Арсений сейчас выглядел как нечитаемый файл — непонятно, то ли это безобидная картинка, то ли вирус, стирающий жесткий диск.

— Богдан подает иск, — Изабелла села на край стула, расправив полы пальто так, чтобы не коснуться сиденья. — Он считает, что твоя медийная активность наносит непоправимый вред психике еще не рожденного ребенка. Использование образа беременной женщины в коммерческих целях — это низко.

— Низко — это изменять жене с фитнес-тренером в её же день рождения, Изабелла Кирилловна, — я почувствовала, как во мне закипает та самая «грязная» ярость, которую я обычно упаковывала в шутки для блога. — А зарабатывать на жизнь, превращая свои трудности в юмор — это выживание.

— Выживание? У тебя квартира в центре, рекламные контракты... — она брезгливо кивнула на мой телефон, лежащий на столе. — Ты сделала из своей жизни шоу Трумана, Лилия. И мой внук не будет его частью.

В этот момент мой телефон ожил. Вибрация по стеклу стола прозвучала как пулеметная очередь. На экране высветилось: «Сухоруков-Бессмертный Виталий Львович». Мой юрист. Человек, чья фамилия была длиннее, чем список его успешных дел, но короче, чем его счета за услуги.

Я включила громкую связь.

— Лилия Сергеевна? — голос Виталия Львовича был похож на скрип сухой кожи. — Плохие новости. Шереметьевы-Пресные задействовали тяжелую артиллерию. Они подали три иска одновременно. Первый — о защите чести и достоинства Богдана Игоревича в связи с вашим постом от двенадцатого числа. Второй — обеспечительные меры по запрету публикации любых изображений, связанных с беременностью. И третий...

Он замялся. Изабелла Кирилловна торжествующе прищурилась.

— И третий? — переспросила я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Требование о проведении психиатрической экспертизы в отношении вас. Они утверждают, что ваша зависимость от социального одобрения и цифровых платформ является формой тяжелого компульсивного расстройства, несовместимого с воспитанием ребенка.

Тишина на кухне стала такой густой, что её можно было намазывать на хлеб. Я смотрела на Изабеллу. Она выглядела как сытая кобра.

— Это война, Лилечка, — мягко сказала она. — И у тебя нет союзников. Только этот... мастер по прокладкам.

Арсений вдруг подал голос. Громко. Четко. Без тени заикания.

— Виталий Львович? — обратился он к телефону. — Говорит Арсений Верещагин. Записывайте. Согласно статье 152 Гражданского кодекса, оценочные суждения в юмористическом контексте не являются порочащими сведениями. Это раз. Два — мы подаем встречный иск о вмешательстве в частную жизнь и преследовании. У меня есть логи всех посещений Богданом Игоревичем аккаунтов Лилии с разных IP-адресов, включая те, что принадлежат его компании. Это квалифицируется как сталкинг.

Изабелла Кирилловна медленно повернула голову к Арсению. Пассатижи в его руках замерли.

— И три, — продолжал Арсений, глядя прямо в глаза свекрови. — Психиатрическая экспертиза — палка о двух концах. Мы потребуем аналогичной проверки для истца. Учитывая историю его... импульсивного поведения и задокументированные случаи агрессии, которые Лилия, к счастью, сохранила в облаке, результат может быть не в пользу Шереметьева.

— Кто ты такой, чтобы лезть в дела этой семьи? — прошипела Изабелла.

— Я? — Арсений встал. Он был выше, чем казалось, когда он сутулился над ноутбуком. — Я — её партнер. И в бизнесе, и... в жизни. Мой статус как со-администратора её проектов и человека, проживающего на одной территории, дает мне полное право выступать свидетелем её адекватности и бытовой стабильности.

Он подошел ко мне и положил руку на плечо. Ладонь была горячей. Я чувствовала это тепло даже через слой хлопка. Это было так странно — чувствовать поддержку от человека, который еще три дня назад боялся спросить у меня соль.

— Уходите, — сказал он Изабелле. — У Лилии режим. Ей нельзя нервничать, это вредит моему будущему... контенту.

Изабелла Кирилловна встала. Она сделала это с таким достоинством, будто уходила не из кухни в панельке, а с престола.

— Вы совершаете ошибку, — она посмотрела на меня. — Богдан не остановится. Он заберет ребенка. Не из любви, нет. Из принципа. Ты же знаешь, он не любит проигрывать. Особенно женщинам, которых он считал своей собственностью.

Когда за ней закрылась дверь, я просто сползла обратно на пол. Сил не было даже на то, чтобы доползти до дивана. Арсений сел рядом. Прямо на линолеум. Его костлявые колени торчали, как острые углы недостроенного дома.

— Ты... ты откуда всё это знаешь про законы? — спросила я, вытирая лицо краем футболки. — И про IP-адреса? Ты правда это сделал?

— Я айтишник, Лилия. Мы не только пиццу едим. Мы умеем копать. Твой бывший — идиот. Он заходит на твою страницу со своего рабочего компьютера, не используя даже простейший VPN. Это как оставлять визитки на месте преступления.

— Он хочет забрать его, Арсений, — я прижала руки к животу. — Они хотят сделать из меня сумасшедшую.

— Не сделают, — он посмотрел на свои руки, потом на меня. В его взгляде не было жалости. Была какая-то холодная, расчетливая решимость. — Твой блог сейчас — твоя единственная защита. Чем больше людей знают правду, тем сложнее им будет провернуть это в тишине судов. Но тебе нужно... нам нужно усилить легенду.

— Что ты имеешь в виду?

— Они бьют по твоему одиночеству. По тому, что ты «нестабильная одиночка». Если у тебя будет семья... настоящая или выглядящая как настоящая... их аргументы рассыплются.

Я посмотрела на него. На его взъерошенные волосы, на очки, за которыми скрывался ум, способный на холодную месть, на его неуклюжие жесты.

— Ты предлагаешь мне... что? — я нервно хихикнула. — Фиктивный брак? Арсений, это ромком десятилетней давности. Жизнь так не работает.

— Жизнь работает на алгоритмах, — отрезал он. — Сейчас алгоритм выживания требует, чтобы я переехал к тебе официально. Чтобы в твоих сторис были не мои руки, а моё лицо. Чтобы мы выглядели как пара, которая готовится к общему будущему.

— Но ты же ненавидишь всё это! Ты же интроверт, ты же... ты же про тишину и код!

Арсений вздохнул. Он взял мою руку. Его пальцы были длинными и тонкими, пальцы пианиста или хирурга, но на самом деле — человека, создающего миры из букв и цифр.

— Знаешь, Лилия, в коде есть такое понятие — «технический долг». Это когда ты делаешь что-то на скорую руку, зная, что потом придется переделывать. Я чувствую, что задолжал этому... мелкому человеку внутри тебя. После того, как я услышал его сердцебиение, я не могу просто уйти за стенку и делать вид, что ничего не происходит.

Мой телефон снова завибрировал. Сообщение от Стаса: «Видела иски? Это же бомба! Охваты взлетят до небес! Нужно срочное видео с признанием! Где наш "загадочный сосед"? Нам нужно его лицо!»

Я посмотрела на Арсения.

— Ты готов к этому? Твоя жизнь больше не будет принадлежать тебе. Тебя будут обсуждать в чатах «Мамуля-666» и «Счастливая_жена_трех_ангелочков». Тебя будут хейтить, тебя будут обожать, тебя будут препарировать под микроскопом.

Арсений криво усмехнулся.

— Моя жизнь и так не принадлежит мне с того момента, как ты уронила телефон в мой кофе. Так что... давай сделаем это. Но с одним условием.

— Каким?

— Ты купишь нормальный холодильник. Этот «ЗиЛ» за стеной сводит меня с ума. Я не могу спасать твою репутацию под аккомпанемент дребезжащего железа.

Я рассмеялась. Впервые за этот бесконечный день мне стало не страшно. Страх никуда не ушел, он просто отодвинулся в угол, как побитая собака.

Я достала телефон, включила камеру. Навела её на нас. Мы сидели на полу кухни, среди коробок и пыли, под холодным светом дешевой люстры.

— Всем привет, — сказала я, глядя в объектив. Мой голос дрожал, но это была правильная дрожь. — У меня сегодня был очень тяжелый день. Ко мне приходили... призраки прошлого. Но знаете что? Призраки боятся света. И они боятся людей, которые умеют чинить холодильники.

Я повернула камеру к Арсению. Он не отвернулся. Он посмотрел прямо в объектив. Его взгляд был серьезным, почти торжественным.

— Это Арсений, — представила я его. — Мой сосед. Мой напарник. И человек, который только что пообещал мне, что мы справимся. Вместе.

Я нажала «опубликовать».

Мир еще не знал, что эта маленькая ложь станет единственной правдой, способной меня спасти. Но в этот момент, когда Арсений неловко приобнял меня за плечи, я почувствовала, что, возможно, этот ситком еще может закончиться хэппи-эндом.

Или, по крайней мере, новым холодильником.

Глава 6: Конструктор для одиноких сердец и куча пенопласта

Утро началось не с кофе, а с того, что мой живот решил превратиться в отдельную планету со своей гравитацией, тектоническими сдвигами и крайне капризным населением. Шестой месяц — это когда ты уже не просто «в положении», ты — авианосец, пытающийся пришвартоваться в ванной комнате размером со спичечный коробок. Кожа на животе натянулась так, что я чувствовала себя перезрелым арбузом, который вот-вот треснет по шву, если кто-то в радиусе трех метров громко чихнет.

В прихожей высилась гора коробок. Перекатиполе Артем Николаевич, мой личный вестник апокалипсиса в курьерской жилетке, доставил их еще на рассвете. На коробках красовались иероглифы и картинка чего-то, отдаленно напоминающего детскую кроватку, если смотреть на неё через призму тяжелого галлюциногенного трипа.

— Ну что, мелкий, — пробормотала я, тыча пальцем в картон. — Сейчас мама покажет тебе мастер-класс по инженерному безумию.

Вскрытие коробок напоминало вскрытие древнеегипетской гробницы: пыль, запах застоявшегося пластика и горы пенопласта, который лип к рукам, одежде и, кажется, даже к моим несчастным отекшим лодыжкам. Инструкция обнаружилась на самом дне. Это была одна единственная простыня бумаги, исписанная мельчайшим шрифтом на мандаринском наречии, с иллюстрациями, которые рисовал, судя по всему, человек, никогда в жизни не видевший ни детей, ни мебели.

Я опустилась на пол. В моем нынешнем состоянии это было сравнимо с контролируемым падением многоэтажки. Пол был жестким, спина заныла в районе поясницы — там, где позвоночник уже несколько недель молил о пощаде или хотя бы о капле анестезии. В руках я сжимала деталь «А-12», которая подозрительно напоминала орудие пыток времен инквизиции.

Через час я была окружена хаосом. Шесть винтов остались лишними, левая боковина стояла под углом в сорок пять градусов, а я сидела посреди этого мебельного кладбища и всхлипывала. Не от горя — от чистой, незамутненной ярости. Гормоны — это когда ты готова убить за неправильно лежащий ключ-шестигранник.

— Лилия?

Я вздрогнула. В проеме двери, которую я забыла закрыть после ухода курьера, стоял Верещагин. На нем была всё та же серая кофта, но сегодня она казалась еще более помятой. В руках он держал кружку, от которой шел пар. Он замер, глядя на пенопластовую метель, охватившую мою гостиную.

— Ты... ты пытаешься построить космический корабль? — тихо спросил он. Его голос в тишине квартиры прозвучал как шелест старой бумаги.

— Это кроватка, Арсений! — я махнула рукой, чуть не задев штатив, который всё еще стоял у окна как немой свидетель моего фиаско. — «Сладкий сон-2000». Но, судя по всему, спать здесь будет только мой хребет, причем вечным сном.

Он осторожно прошел внутрь, стараясь не наступать на рассыпанные метизы. Присел на корточки рядом со мной. От него пахло холодным утренним воздухом и чем-то, что я определила как «запах чистого кода» — сухой, логичный, абсолютно лишенный хаоса аромат.

— Инструкция на китайском, — констатировал он, взяв листок. — Хм. Интересная логика. Они используют циклы вместо прямой последовательности. Посмотри, здесь указано, что деталь «Г» должна входить в паз «Д» только после того, как ты закрепишь фиксатор «Е», но на картинке фиксатор «Е» вообще отсутствует.

— Арсений, — я посмотрела на него снизу вверх, ощущая себя максимально жалкой. — Просто скажи: она взорвется, если я положу туда ребенка?

Он наконец посмотрел на меня. Не на мой живот, не на камеру, а прямо в глаза. За стеклами его очков я увидела странное выражение — смесь сочувствия и профессионального азарта.

— Она не взорвется, Лилия. Но она сложится как карточный домик, если этот «мелкий», как ты его называешь, решит чихнуть. Дай мне шестигранник.

Он не просто собирал мебель. Он её дебажил. Арсений перевернул конструкцию, что-то подкрутил, что-то переставил местами. Его движения были скупыми и пугающе точными. Пока я возилась, пытаясь просто понять, где верх, а где низ, он уже выстроил каркас.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — в программировании есть такое правило: если всё работает с первого раза, значит, ты чего-то не заметил. Китайские инженеры, видимо, придерживаются того же принципа.

— Ты всегда такой... правильный? — я подтянула колени к животу, насколько это было возможно. — Даже когда собираешь кроватку для ребенка, который тебе даже не родственник?

Он замер с винтом в руке. Плечи под серой тканью напряглись.

— Порядок — это единственное, что удерживает этот мир от распада, — произнес он после долгой паузы. — Если кроватка будет шататься, мир станет чуть более хаотичным. Мне это не нравится.

Мы работали в тишине. Я подавала ему детали, он вкручивал их с таким видом, будто монтировал серверную стойку в Пентагоне. Постепенно хаос начал обретать форму. Белое дерево, нержавеющая сталь, мягкие бортики. Это было красиво. Намного красивее, чем в моем блоге. Потому что это было настоящим.

— Нужно закрепить дно, — Арсений залез внутрь каркаса, который уже стоял на колесиках. — Подержи здесь, Лилия. Нужно нажать сверху, чтобы пазы сошлись.

Я наклонилась над ним. Мой живот уперся в верхнюю планку. Чтобы дотянуться до нужной точки, мне пришлось практически навалиться на него. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я видела каждую ворсинку на его свитере, видела крошечный шрам над его бровью — след какой-то старой, явно не компьютерной драки.

В воздухе что-то изменилось. Статическое электричество? Или просто гормоны решили выкинуть очередной фортель? Его дыхание, ровное и теплое, коснулось моей щеки. Я замерла, боясь пошевелиться.

И в этот момент дверь квартиры распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли штурмовым тараном.

— Лилька! Я купила такие пинетки, ты просто... Ой.

Громобоева Тамара Павловна застыла на пороге. В её руках качались пакеты из брендовых бутиков, а на лице медленно расцветала гамма чувств — от шока до нездорового восторга.

Ситуация выглядела, мягко говоря, двусмысленно. Я, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, нависаю над Арсением, который лежит в детской кроватке в позе поверженного рыцаря, сжимая в руке пассатижи. Между нами — гора пенопласта и интимная тишина, которую только что грубо изнасиловали.

— Тамара, это не то, что ты думаешь, — выдохнула я, пытаясь выпрямиться. Получилось плохо — спина окончательно заклинила, и я издала звук, похожий на стон раненого моржа.

— Конечно-конечно! — Тамара уже вовсю работала глазами, сканируя Арсения, как продвинутый рентгеновский аппарат. — Вы просто... изучали износостойкость дна! Какая предусмотрительность! Боже, Лилька, а он в жизни еще симпатичнее, чем на том твоем фото «с тенями».

Арсений пулей вылетел из кроватки. Его уши приобрели ярко-пунцовый оттенок, который диссонировал с его обычным имиджем человека-льда. Он поправил очки и судорожно схватился за пустую коробку.

— Я... я пойду, — пробормотал он, глядя куда-то в район плинтуса. — Прокладку для холодильника я... потом...

— Нет-нет, постойте! — Тамара преградила ему путь, выставив пакеты как щиты. — Я Тамара. Лучшая подруга, крестная мать в перспективе и главный критик этого блог-шапито. А вы, стало быть, тот самый Гений-в-Худи?

— Арсений, — он едва заметно кивнул и, просочившись мимо неё с грацией испуганного кота, исчез в коридоре. Хлопок двери его квартиры был тихим, но каким-то окончательным.

Тамара обернулась ко мне, её глаза горели недобрым огнем.

— Лилия Сергеевна, мать-перемать. Ты мне не договариваешь. Это не просто «сосед для охватов». Между вами искры летят такие, что можно весь район электричеством обеспечить.

Я рухнула в кресло-мешок, чувствуя, как пенопласт радостно облепляет мои штаны.

— Тома, не начинай. Он просто помог собрать кроватку. Инструкция была на китайском.

— На китайском у него были глаза, когда он на тебя смотрел, — Тамара выудила из пакета крошечные шерстяные ботиночки. — Он на тебя не как на блогера смотрел. И даже не как на женщину с животом. Он смотрел на тебя как на... как на редкую ошибку в коде, которую он не может исправить, но очень хочет изучить.

— Что за бред ты несешь? — я закрыла лицо руками. Ладони пахли металлом от винтов и немного — тем самым запахом Верещагина. — Он интроверт. Он боится людей. Я для него — шум в системе.

— Дорогая моя, — Тамара присела на край собранной кроватки и оценивающе качнула её. — Идеально стоит. Как влитая. Знаешь, почему он её так собрал? Потому что он хочет, чтобы твоему ребенку было безопасно. А интроверты, если уж решают кого-то защищать, делают это качественнее всех этих твоих Богданов с их фальшивыми мускулами.

Вечером, когда Тамара ушла, оставив после себя гору советов и запах дорогого парфюма, я долго сидела в темноте гостиной. Кроватка белела в углу как призрак будущего.

Я вспомнила тот момент, когда мы были рядом. Его взгляд. В нем действительно не было того привычного мне оценивающего фильтра. Мужчины обычно смотрят на беременную женщину либо с благоговейным ужасом, либо с полным отсутствием интереса, как на выбывший из игры объект.

Арсений смотрел иначе. В его глазах была какая-то... жадность? Нет, скорее узнавание. Как будто он увидел за моей маской блогера, за всеми этими шутками и сторис, настоящую Лилю — испуганную, уставшую девочку, которая понятия не имеет, что делать с этой новой жизнью внутри себя.

Я открыла ноутбук. Стас прислал черновики новых постов. «Топ-5 способов заставить соседа собрать мебель». «Как гормоны помогают в инженерии».