Читать книгу: «Путь из тьмы»

От автора

Мир, в котором живут наши герои, зовётся Поднебесной. Здесь, среди обычных людей, возвышаются заклинатели — те, кто родился с даром управлять духовной энергией, праной (или ци). Они летают на мечах, изгоняют демонов, лечат болезни и сражаются с нечистью. Их объединяют в ордена и кланы — могущественные организации, которые делят между собой земли, ресурсы и влияние.

Но дар бывает разным.

Светлая прана течёт в тех, кто от природы склонен к исцелению, защите, очищению. Их учат в праведных орденах — подавлять тёмные импульсы, следовать уставам, служить людям.

Тёмная прана достаётся другим. Она не делает человека злодеем, но требует контроля. Без обучения она может вырваться наружу, принося болезнь, порчу или смерть. Демонические секты учат потакать этой силе, использовать её для власти и разрушения.

А есть те, кто стоит посередине.

Ордена, которые на словах борются со злом, на деле используют тёмные техники, прикрываясь «высшей целью». Заклинателей, отказавшихся подчиняться, объявляют изгоями и преследуют. А одиночек, осмелившихся действовать вне системы, карают без суда.

Этот мир не чёрно-белый. Он серый, как утренний туман над Городом Туманов. И в нём правят не истина и справедливость, а сила и политика.

***

Трое, чьи судьбы сплелись

Линь Юй — адепт Школы Белого Лотоса, праведного ордена, который учит милосердию и состраданию. Он верил, что может сделать мир лучше. Он ошибался.

Хань Фэн — даос Монастыря Белых Снегов, воин, следующий долгу и закону. Он пытался восстановить справедливость. Он потерял всё.

Сюэ Лэн — изгой, манипулятор, создатель «Опустошённых» — живого оружия, не чувствующего боли и страха. Он работал на Орден Сияющего Огня, пока не стал опасен. Его детство раздавили, его душу выжгли. Он не смог удержать силой то, что хотел. Теперь ему предстоит найти иной способ кроме контроля.

Они стали соседями в одном теле. Им предстоит пройти путь, на котором ложь переплетается с правдой, а ненависть — с первой, хрупкой попыткой понять друг друга.

Пролог. Слепой приговор

Воздух в комнате был густым и тяжёлым, как и всегда в Городе Туманов — влажным полотном, обволакивающим поверхности и звуки. Линь Юй не видел этого привычного марева. Он ощущал: знакомым холодком на коже, специфической затхлостью, в которой угадывались ноты старого дерева, сырой земли и далёкого дыма.

Его пальцы, точные в своей слепоте, нагревали глиняный чайник — ровно на грани терпимого, как он любил. Он не просчитывал движения. Рука сама нашла банку с жасмином, отсыпала щепотку в ситечко. Другая уже держала чайник под нужным углом. Вода зашипела, встречаясь с глиной, и запела, ложась в чашку. Пар ударил в лицо — слепое, но всевидящее в своём мире запахов и тепла.

В углу, у окна, скрипнула половица. Линь Юй улыбнулся в сторону звука.

— Опять проверяешь задвижку? Там всё в порядке, Друг. Ветер с востока, он её не сорвёт.

Из угла донёсся негромкий, сдержанный звук, нечто среднее между фырканьем и согласием. Потом — мягкие шаги. Друг словно просачивался сквозь пространство, растворяя свой вес в привычной тишине дома. Он опустился напротив на низкую деревянную скамью — Линь Юй слышал, как древесина приняла знакомую нагрузку.

На стол, с глухим, мягким стуком обожжённой глины о грубое дерево, легла вторая чашка. Полная. Линь Юй почувствовал её присутствие по слабому колебанию воздуха и новому, близкому облачку пара.

— Спасибо, — сказал он, и в его голосе была неподдельная, тёплая глубина. Глубина человека, для которого эта простая церемония значила больше, чем любая храмовая служба.

— Должен же я хоть что-то делать, раз живу на твоих харчах, — ответил голос напротив. Низкий, чуть хрипловатый, с неизменной тонкой насмешкой — будто говорящий всегда улыбался чьей-то внутренней шутке. Для Линь Юя этот голос стал якорем, границами его безопасного мира.

Он протянул руку, нашел чашку, обхватил её ладонями, впитывая тепло.

— Ты не на харчах. Ты на моём неумении отличать съедобные коренья от ядовитых, — парировал Линь Юй, и в его тоне зазвучала та же, привычная им обоим, игра.

Из темноты напротив донесся короткий, тихий звук — не смех, а скорее выдох, признающий победу. Потом — шорох ткани и лёгкий металлический скрежет, который Линь Юй узнал бы из тысячи. Тот, кого он звал Другом, точил нож. Он делал это каждый вечер. Методично, почти медитативно. Звук стал частью вечерней симфонии: шипение чайника, скрип половиц, скрежет стали о точильный камень.

— Сильный ветер с востока, — после паузы произнёс Линь Юй, прислушиваясь к гулу в стенах. — Завтра, наверное, туман спадёт.

— Возможно, — ответил Друг. В ровной интонации ничего не изменилось. Но скрежет ножа на миг замер, будто рука застыла в движении, а потом возобновился с прежней, неумолимой ритмичностью. На долю секунды чаще.

Линь Юй не видел, как взгляд его Друга, обычно прикованный к работе рук, резко замер и уставился в единственное мутное стекло окна. Не видел, как в этих глазах, обычно скрытых под маской усталого спокойствия, пронёсся холодный, безошибочный расчёт. Как зрачки сузились, ловя неестественное отсутствие движения за пределами дома.

Скрежет прекратился. В тишине, внезапно ставшей гулкой, прозвучало:

— Кто-то пришёл.

Три слова. Произнесённые тем же, слегка хрипловатым тоном, но в нём теперь отсутствовал любой намек на чувства.

Линь Юй замер с чашкой у губ.

— Кто? — спросил он, и его собственный голос прозвучал громче, чем он ожидал.

— Не знаю. — скамья тихо скрипнула, отодвигаясь по полу. Тень Друга отделилась от стола, бесшумно растворившись в полумраке комнаты. — Но шаги не местного. И не бродяги. Слишком целенаправленные. Будь готов.

Линь Юй услышал, как в дальнем углу, у его постели, с тихим шелестом поднимается соломенный мат. Оттуда донёсся короткий, влажный звук — лёгкое прикосновение к лезвию. Проверка. Всего одна секунда. Потом шаги вернулись, на несколько мгновений остановились рядом с ним.

Тёплая, сильная рука легла ему на плечо. Всего на мгновение. Сжимающая, почти судорожно.

— Ничего, — тот же голос прошептал прямо у уха, и теперь в нём снова появились знакомые ноты — но натянутые, как струна. — Я разберусь. Просто будь готов.

Рука исчезла. Линь Юй остался сидеть один за столом, сжимая в ладонях остывающую шершавую глиняную чашку, лицом к густой, непроглядной для него тьме, из которой только что ушло единственное, что делало её обитаемой. В ушах звенела тишина, нарушаемая теперь лишь яростным стуком собственного сердца. И где-то на краю сознания, в месте, где когда-то был зрение, замерцала первая, ледяная искра слепого, безотчётного страха.

Тишина после ухода Друга была хуже любого шума. Линь Юй заставил себя поставить чашку, встал и шагнул к дверному проёму. Рука нащупала косяк — грубый, влажный от тумана. Холодный ветер с востока ударил в лицо, принеся с собой запах сырой земли и гниющих листьев. Он вышел во двор.

Пространство здесь он знал на ощупь: неровные плиты под ногами, шаг до колодца, три шага до калитки. Сейчас двор был пуст, но не тих. Гул ветра в бамбуковой изгороди сливался с тяжёлым, гулким биением его сердца. Он стоял, втянув голову в плечи, лицом к той точке, куда ушёл Друг.

И услышал.

Сначала — удар. Не о калитку, а о что-то более массивное. Дерево? Забор? Щелчок ломающихся прутьев, а затем — голос. Чужой, разорванный яростью.

— СЮЭ ЛЭН!

Имя грохнуло и эхом раскатилось по пустому двору. Сюэ Лэн. Линь Юй замер. Он знал это имя. Оно жило в той части прошлого, что была залита пеплом и болью. Безжалостный убийца, уничтоживший Монастырь Белых Снегов. Мастер Подавления воли — так его называли в Ордене. Тот, кто создал Метку Опустошённых. Тот, кто мог подчинить человека одним прикосновением.

Он видел Сюэ Лэна в тот день, когда они с Хань Фэном застали его после резни рода Чжу. Худой, жилистый, с движениями хищника, готового броситься в любой миг. Острые скулы, тонкие губы, искривлённые в усмешке. Глаза — светлые, почти бесцветные, с тяжёлым, немигающим взглядом. Волосы — чёрные, небрежно стянутые в хвост, выбивающиеся пряди падали на лицо. Одежда — тёмная, без знаков отличия. Правая рука, он помнил, двигалась иначе, чем левая — след старой травмы. У его Друга тоже, и Линь Юй всегда ставил ему чашку слева.

И в этот миг, будто пелена спала, два образа в его сознании — безымянный Друг и чудовищный убийца — наложились друг на друга и слились. Всё стало на свои места. Тихие вечера. Чтение вслух. Забота. И за всем этим — холодный расчет, ложь, кровь. Его Друг и был тем, кого он всю жизнь считал воплощением тьмы.

Его Друг… Неужели? Голова отказывалась складывать эти два образа в одно целое. Нет. Не может быть. Может, Сюэ Лэн просто где-то рядом? Может, этот незнакомец пришёл за ним, а Друг просто заступился?

Из-за изгороди, слева, донёсся ответ. Голос Друга. Но не такой, каким он читал вслух. Низкий, сдавленный, как у загнанного зверя. Этот голос напоминал ему голос того… Сюэ Лэна.

— Оглянись вокруг. Ты опоздал. Уже годы как опоздал.

Второй удар. Звонкий, металлический. Удар меча о меч? Линь Юй инстинктивно отшатнулся, спина упёрлась в холодную стену дома. Шаги. Быстрые, тяжёлые — отступали. Не Друга. Чужого.

— Дай мне пройти! — проревел незнакомец, и в его крике, сквозь хрип, пробилась знакомая нота, от которой сжалось что-то глубоко внутри. — Он слеп! Ты что, не понимаешь?!

Слеп. Слово ударило, как всегда, по самому больному. Но теперь оно прозвучало не как оскорбление, а как приговор. Как факт, который должен что-то объяснить нападающему.

Голос Друга ответил уже ближе, прямо за изгородью. Он дышал ровно, слишком ровно.

— Он выбрал, где ему быть. Уходи. Пока я даю тебе шанс. Уползай обратно в свой Монастырь. Займись делом — иди восстанови его.

Монастырь. В слове плескалась чужая, но понятная боль. Боль Хань Фэна. Боль от потери Монастыря. Логика, уродливая и неумолимая, начала складывать пазл. Этот незнакомец из Монастыря Белых Снегов? Но почему здесь? Почему кричит о Сюэ Лэне?

— Монастырь Белых Снегов — на твоей совести! — рявкнул незнакомец, и его голос сорвался на надрыв, в котором смешались ненависть и что-то сломленное, безнадёжное.

Фраза оборвалась сдавленным стоном. И снова голос Друга, но теперь он был направлен прямо на него, Линь Юя. И в нём появилась трещина. Слабость. Притворная слабость. Или нет?

— Линь Юй… — позвал Сюэ Лэн, и это был стон, полный почти искренней муки. — Не выходи.

Вот оно. Объяснение. Ясное, ужасающее, но такое логичное. Мститель из Монастыря. Одержимый. Он пришёл убить Сюэ Лэна. А Друг просто оказался на его пути. Защищал их дом. Их покой. Но где же Сюэ Лэн?

— Ложь! Ты живешь с…— закричал незнакомец за изгородью, и его голос вдруг исказился, стал неестественным, давящим — будто говорящему перекрывали горло. И в этот момент Линь Юй духовным зрением увидел, как к чистой, яркой ци говорящего, примешалось что-то тёмное, чужое. — Это Сюэ… Лэн…

Последнее имя прозвучало как проклятие, выжатое из себя через силу. Потом — глухой удар о землю, хрип.

— Видишь? — шёпот Друга был полон леденящего ужаса. Искреннего. — Он не тот, кем кажется. Тьма не всегда убивает сразу. Она оставляет одну идею. Месть. Мне. И всем, кто рядом со мной. Он не контролирует себя. Он одержим. Он идёт на твой голос. На твоё тепло. Потому что ты со мной.

В этот миг бамбуковая изгородь слева от Линь Юя с треском развалилась — её кто-то с силой отшвырнул. На пределе своих чувств, почти в бреду, Линь Юю померещилось, будто он видит духовным зрением: в проёме, в клубах поднявшейся пыли и тумана, встала фигура. Высокая, в тёмном, разорванном ханьфу. Лица не было видно — только сгусток тьмы и сбитое, хлюпающее дыхание.

Линь Юй отпрянул к стене дома. Рука сама потянулась за спину, к ножнам Ледяного Вздоха, которые он, по старой привычке, взял, выходя. Пальцы сомкнулись на рукояти.

Фигура шагнула вперёд. Неуверенно, спотыкаясь. Из её груди вырвались слова. Монотонные, лишённые интонации, как будто их читали по скрижали:

— Линь… Юй… Бросил… Ослеп… чтобы не видеть… Не видеть… что натворил…

Это било в самое сердце. В ту самую, похороненную годами вину. Вину за то, что он тогда не смог ничего предотвратить. За то, что ушёл. Слова звучали как эхо его самых тёмных мыслей.

— Не слушай! — крикнул Друг, и его голос прозвучал прямо рядом — он, оказывается, уже был во дворе, между Линь Юем и фигурой. — Это не он! Это тварь, которую вырастила его боль!

Фигура зарычала. Рык был низким, животным. Она качнулась и рванулась вперёд. Не на Друга. Через него. Прямо на Линь Юя. Запах крови, пота и безумия накрыл его волной.

И тогда Друг, его Друг, отскочил в сторону, к колодцу, и крикнул, и в его голосе была уже не игра, а настоящая, паническая мольба:

— Линь Юй! Останови его! Только ты можешь! Он не даст нам жить!

«Остановить. Не убить. Остановить. Обезвредить…»

Мир сжался. До свиста ветра. До топота тяжёлых шагов по плитам. До стона боли за спиной у колодца. До холодка рукояти меча. Инстинкт был быстрее мысли. Защита своего мира. Защита того, кто был в этом мире светом.

Он не видел цели. Он слышал её. Дышал ей.

И сделал шаг навстречу.

Один. Резкий. Вложив в него всю силу тела, всю отчаяние слепого, отчаянно цепляющегося за последний островок. Сталь вошла во что-то плотное, мягкое, сдавленное. С тихим, удивлённым звуком, похожим на вздох.

Рык оборвался на полуслове.

Что-то тяжёлое, тёплое и влажное грузно осело ему на руки, а затем соскользнуло на камни двора. С глухим, окончательным стуком.

— Не надо! — резко, почти визгливо, крикнул голос у колодца. — Не трогай его! Отойди! Он может быть опасен!

Но Линь Юй, ведомый неумолимой тягой, уже опускался на колени. И тут сбоку, резко и грубо, его схватили за плечо и рванули на себя.

— Я сказал, не трогай! — голос Друга был так похож на голос Сюэ Лэна.

Линь Юй вздрогнул, но вырвал плечо. Его слепое упрямство. Он потянулся вперёд, и пальцы наткнулись на грубую, мокрую ткань. Ханьфу.

Сюэ Лэн, видя, что слова не работают, сделал последнюю, отчаянную попытку — его рука рванулась вниз, чтобы отшвырнуть руку Линь Юя от тела. Но было поздно. Пальцы слепого уже скользнули по шее, нащупав край доспеха, подбородок и остановились на скуле. Там, на левой скуле, под глазом, был шрам. Неровный, давно заживший.

Воздух вырвался из лёгких Линь Юя коротким выдохом. Мир рухнул в бездну. Он знал этот шрам. Хань Фэн. Имя врезалось в мозг осколком льда. Его Хань Фэн. Тот, кого он вспоминал все эти годы в темноте. Тот, кому отдал свой свет. Тот, кто лежал теперь у его ног с его же мечом в груди.

Всё взорвалось, разлетевшись на миллионы острых осколков. Каждый осколок — обрывок фразы, интонации, полуправды за последние годы. Голос. Друг — это и есть Сюэ Лэн. Ложь. Всё, что было, отравлено ложью.

Он поднял голову, хотя и не видел. Он повернул лицо туда, где стоял Друг. Нет. Сюэ Лэн.

— Что... — голос сорвался, хриплый, чужой. — Что ты наделал?

Тишина в ответ была красноречивее крика. Линь Юя замутило, он прижал ладонь ко рту, но сдержался. Он вскочил, отшатнувшись от тела. Меч с противным чавкающим звуком выскользнул из раны.

— Это был… Хань Фэн… — выдохнул он, и в имени друга прозвучал приговор самому себе. — Я убил его. Я.

Из темноты донёсся голос. Не было в нём ни насмешки, ни тепла — только лихорадочная, отчаянная попытка удержать рушащийся мир. Голос Сюэ Лэна.

— Да. Это был он. Но послушай… — он осёкся, и вдруг заговорил быстро, сбивчиво, как никогда раньше: — Я не хотел! Он пришёл за тобой, он хотел тебя забрать! Я защищался! Я защищал нас!

Линь Юй молчал, и это молчание было страшнее крика. Сюэ Лэн заговорил тихо, почти умоляюще:

— Ты же знаешь, я не хотел, чтобы так вышло. Я просто не мог тебя потерять. Ты единственный, кто был со мной. Просто был.

Признание, короткое и безжалостное, обрушилось на Линь Юя весом целой горы. Он схватился за стену дома, чтобы не упасть.

— Зачем? — сломлено прошептал он. — Зачем ты… он пришёл ко мне… он искал…

— Он искал тебя, чтобы сказать, что виноват! — перебил его Сюэ Лэн, и в его голосе прорвались негодование и едкая, обиженная ярость. — Виноват, что бросил тебя! Что оставил одного, слепого, и даже не искал! А теперь пришёл — зачем? Чтобы всё разрушить? Чтобы забрать тебя у меня?

Каждое слово било точно в цель. Линь Юй видел это. Видел глазами слепого, который наконец прозрел.

— А ты… ты его…

— Да, я его встретил первым! — выкрикнул Сюэ Лэн, и его голос, сорвавшись на высокой ноте, задрожал. — Он был силён, яростен, он хотел меня убить! Что мне было делать, а?! Ждать, пока он тебе всё расскажет? После всех этих месяцев? Нет!

Он задыхался, слова вылетали рвано, путаясь между логикой и паникой.

— Ты, как только понял, кто я… По твоему лицу всё было видно. И всё. Для тебя я навсегда остался монстром. Ну так вот он я, твой монстр! Доволен? А я сделал то, что умею! Взял под контроль. Не до конца, только речь, только ярость… чтобы ты увидел его монстром! Чтобы ты не поверил ему! Потому что он пришёл тебя забрать! Он хотел всё разрушить!

Линь Юй содрогнулся всем телом. Его тошнило.

— Ты заставил меня… ты заставил меня убить его…

— Я НИЧЕГО не заставлял! — крик Сюэ Лэна прозвучал резко, в нём плеснула детская, невыносимая обида. — Ты САМ выбрал! Ты поверил МНЕ! А я… а я…

Он запнулся. Дыхание его участилось.

— А я жил с тобой. Готовил еду. Я… — голос его дрогнул, в нём вдруг послышалась неуместная, страшная уязвимость. — Я хотел остаться.

Это было безумие. Изнаночная, чудовищная логика, от которой стыла кровь. Он отравил всё, к чему прикоснулся, и теперь обвинял его в том, что тот не смог разглядеть за ядом — мёд.

Линь Юй оторвался от стены. Он был пуст. Всё внутри выгорело, остался лишь холодный пепел.

— Всё, — тихо сказал он. — Всё кончено.

Он наклонился, его пальцы нащупали на окровавленных камнях рукоять Ледяного Вздоха. Поднял его. Его меч был тяжёл, как целый мир.

— Что ты делаешь? — Сюэ Лэн насторожился. В его голосе мелькнула тревога.

Линь Юй не ответил. Он повернул клинок — остриё нацелилось в грудь, чуть ниже ключицы. Точка, которую показал старый мастер-оружейник: «Удар сюда — смерть быстрая. Почти безболезненная».

— НЕТ! — донёсся сорванный крик, но Линь Юй со спокойствием пустоты наклонился навстречу лезвию.

Боль — острая, яркая, короткая. Потом нарастающий холод изнутри. Он почувствовал, как тело рухнуло на плиты рядом с Хань Фэном. И услышал вой — звериный, полный такого отчаяния, что даже угасающее сознание содрогнулось. В самый последний миг он услышал, как Сюэ Лэн, споткнулся, упал на колени и пополз к нему.

«Я же обещал» — донёсся до него шёпот, прежде чем всё исчезло. Тьма навалилась мягко и неумолимо.

Когда душа Линь Юя покинула тело, у него открылось духовное зрение, и взгляд упал на лезвие Ледяного Вздоха. В стали, там, куда впиталась кровь Хань Фэна, теплился один-единственный, крошечный огонёк. Тёплый и знакомый. Последняя искра того, кого он только что убил. Его собственная угасающая сущность, потянулась к этому свету, желая слиться с ним, но ещё не имея формы.

«Я останусь» — пронеслось в угасающем сознании, но он уже не знал, чья это была мысль.

Затем пришла тьма. Настоящая. Без снов. Без видений.

***

Сюэ Лэн перенёс тело в дом. Действовал методично, как привык: снял пропитанное кровью ханьфу, промыл и зашил рану. А потом начались ритуалы. Он использовал всё, что знал: тёмные техники, жертвы, запретные печати — всё, чему научился в Ордене. Тело исцелилось. Плоть срослась, сердце забилось, лёгкие наполнились воздухом. Но душа не возвращалась. Попытка за попыткой, неделя за неделей. Тело жило, дышало — и оставалось пустым.

В перерывах между ритуалами он выстирал ханьфу и заштопал — грубо, кривыми стежками (шить левой он так и не научился), но добротно. Одежда должна быть чистой. Иначе когда Линь Юй придет в себя, он расстроится, а этого нельзя допустить.

***

Первыми во двор ворвались трое наёмников — местные, из тех, кого Орден посылает на разведку, не рискуя своими людьми. Сюэ Лэн убил двоих прежде, чем третий понял, что происходит. Третий побежал — и не добежал до ворот.

Он стоял над телами, тяжело дыша. Силы были на исходе. Ритуалы, которые он проводил неделю за неделей, выпили его почти до дна. Но что-то ещё оставалось — достаточно, чтобы встретить следующих.

Настоящие стражники пришли через несколько дней. Эти были подготовлены. И всё равно Сюэ Лэн дрался. Он использовал всё, что осталось: талисманы, яды, ножи. Убил ещё двоих, прежде чем его прижали к стене дома.

Последнее, что он помнил — вкус крови во рту и сталь, входящую в горло, свои слова, сказанные кому-то — может, Линь Юю, может, самому себе: «Я обещал. Я верну тебя». И Ледяной Вздох, лежащий на полу, в котором уже теплились два огонька.

Когда старший стражник вытер клинок, его люди уже осматривали двор. Тело в чёрном ханьфу, сильно истлевшее — ещё одна жертва, не их забота. Слепой даос в доме — странно нетленный, воздух над ним дрожал едва заметным маревом. И Сюэ Лэн, сползший по стене с перерезанным горлом. Взгляд его застыл на Ледяном Вздохе — как будто в последнюю секунду он увидел что-то там, в отсветах умирающего рассвета на полированной стали.

Что именно здесь произошло, стражи не поняли. Город Туманов и до того был мрачным местом, а в последние недели словно вымер — жители бежали или попрятались, напуганные тёмными ритуалами, которые творил этот безумец. Скольких он убил, они не знали. Но то, что они увидели во дворе, было достаточно красноречиво.

Тело Сюэ Лэна забрали — для отчёта и опытов. Двор запечатали запрещающими знаками, изолировав как место осквернения и нечистой силы. А «проклятое» тело и тот странный меч, что никто не решился поднять, так и остались лежать в самом сердце этой магической тюрьмы.

***

Но то, что стражи приняли за последний вздох, было лишь началом. Душа Сюэ Лэна, сорвавшись в небытие, рванулась к лезвию — к двум едва тлеющим в стали искрам.

И присоединилась к ним. Насильно. Навсегда.

В холодной глубине Ледяного Вздоха теперь теплились не два, а три огонька. Слипшиеся в один мерцающий, нестабильный комок. Горевший тихой, неугасимой, безумной надеждой.

Печати были сильны против живых. Но они не могли остановить то, что было уже не совсем жизнью. Три души, сплетённые в лезвии, медленно источали силу, питаясь собственной болью и памятью места. Годы струились, как вода. Печати, не подкрепляемые волею хозяев, ветшали, трескались, становясь решетом для духовной энергии, которую должны были сдерживать. А потом — в одну из ночей, когда туман был особенно густ, а границы миров тонки, — их скопившаяся воля нашла путь не сквозь, а вовнутрь — в единственный, доступный и родственный сосуд, чья плоть всё ещё ждала своего хозяина.

Часть 1. Первые шаги

Глава 1. В одном теле

Первым пришла боль. Тупая, разлитая по всему телу, будто он отлежал все конечности, не имея возможности пошевелиться. И только потом — сознание.

Сквозь ватную муть до него донёсся яростный спор — два знакомых голоса, но он не мог разобрать слов. Линь Юя пронзила острая, невозможная мысль:

«Я должен быть мёртв. Я УМЕР. Почему я слышу? Почему я…»

Он попытался вдохнуть — и не смог. Грудная клетка не слушалась. С усилием он втянул воздух — тот обжёг лёгкие влажным, затхлым холодом. Мысль о смерти пронеслась. Ясная и чёткая. Линь Юй помнил хватку на рукояти, холод стали и свой собственный, полный отчаяния, рывок навстречу лезвию. Зачем? Зачем он поверил?

И в тот же миг в общем сознании что-то дрогнуло. Голоса разом смолкли.

Вдруг случилось невозможное.

СВЕТ.

Он ударил в глаза, ослепительный и невыносимый. Линь Юй зажмурился, но веки не спасали — свет проникал и сквозь них, становясь алым. Он заставил себя открыть глаза снова. Его сознание, привыкшее к годам слепоты, захлестнул шквал образов. Пыль, танцующая в косом луче, казалась роем насекомых. Паутина, свисающая с балки, — грязными лохмотьями. Трещины на потолке складывались в уродливые, зловещие узоры.

Он ВИДЕЛ. И это было страшно.

Он провёл ладонью по груди — там, где должна была зиять рана. Пальцы наткнулись на шов — такими же стежками, какими его Друг — мысли сбились — Сюэ Лэн когда-то зашил его рукав. Он жив — но должен быть мёртв. Он видит — но годы был слеп. Его прана ощущалась живой, но будто смешанной с двумя другими потоками.

— Линь Юй... Ты жив.

Голос прозвучал изнутри, отозвавшись эхом в самой сердцевине сознания. Тёплый, сдавленный, и до боли узнаваемый. Линь Юй замер, не в силах пошевелиться. «Хань Фэн. Но я же… я убил его. Своими руками. Как он может быть здесь?».

Перед Линь Юем встал его образ. Хань Фэн всегда был выше и шире в плечах — воинская кость, выкованная годами тренировок в Монастыре Белых Снегов. Лицо с резкими, словно вырубленными чертами: тяжелый подбородок, прямой нос, густые брови, которые он вечно хмурил. Волосы он носил собранными в строгий узел, заколотый простой серебряной шпилькой — без украшений, как и подобало аскету. А теперь он был всего лишь голосом в его голове?

Он поднялся. Тело слушалось плохо. Рядом, на полу, лежали два меча его и Хань Фэна. Кто-то сложил их рядом с телом. Или они сами упали так. Теперь это не важно. Он поднял оба меча, закрепил за спиной. Ледяной Вздох привычно лёг на своё место. Пылающий Судья — тяжелее, шире в лезвии — непривычно оттягивал плечо. Оба были духовным оружием — не просто сталью, а продолжением воли владельца. Линь Юй проводил через свой меч ци, чтобы бить нечисть. Хань Фэн умел мечом сражаться и с людьми.

— Хань Фэн? — его собственный голос раздался хрипло и чуждо. — Ты...

— Я здесь. Внутри.

— Я жив, а ты... внутри? Но как? Почему я вижу?

Хань Фэн натянуто сказал:

— Я должен был предупредить тебя сразу... Здесь не только мы с тобой. Нас трое. Внутри... есть ещё одна душа.

— Кто? — с тревогой спросил Линь Юй.

«Да какого демона! Долго он будет мямлить?» — нетерпеливая мысль пронзила общее пространство, и тут же знакомый голос сказал:

— Ты видишь, потому что нас трое. Считай это компенсацией за тесноту, Юй-гэгэ (1). Узнаёшь? Теперь ты зрячий... А тогда был слеп и легко поверил мне на слово. — голос запнулся, а потом продолжил — убеждающе, с нотками обвинения. — Но слова не были правдой. Почему тогда ты поверил? И убил себя. Зачем, а, Юй-гэгэ?

Линь Юй стоял неподвижно. Невозможно. Рядом с ним годами был человек, с которым было легко. Тот, кто вернул краски в его жизнь после тьмы. Да, вспыльчивый, резкий, но не чудовище. Он вспомнил яростный крик «СЮЭ ЛЭН!», тяжёлое дыхание, голос Друга, полный страха… и тот самый, чужой, надломленный голос, который твердил о мести.

— Что случилось на самом деле? — голос Линь Юя дрогнул.

— Давай я всё расскажу, — с мнимой готовностью откликнулся тот. — Ты не стал узнавать моё имя. И знаешь... меня это устроило. Зачем ворошить прошлое, если можно начать всё с чистого листа? Но прошлое само пришло к нам в тот вечер. В лице твоего друга.

Он сделал паузу, давая Линь Юю вспомнить шум, крики, страх.

— Что случилось с моим другом? — спросил Линь Юй, и в его тоне сквозь страх пробивалась сталь.

— С Хань Фэном? — Сюэ Лэн сладостно протянул, чувствуя, как история ложится в нужное русло. Его интонация стала плавной, завораживающей, как будто он вел Линь Юя по краю пропасти, крепко держа за руку.

— Он пришёл уже одержимый тьмой, — продолжил Сюэ Лэн, пальцы их общего тела бессознательно сжали край ханьфу. — Тот самый «друг», что забрал твоё зрение и бросил. Ты слышал его голос? Он был… не его.

Линь Юй замер. В груди кольнуло: воспоминание о хриплом крике, о ломаных шагах, о запахе крови.

— Он звал тебя по имени, — тихо сказал Линь Юй.

— Он кричал имя своего демона, — мгновенно парировал Сюэ Лэн, и их дыхание участилось. — Тьма в нём знала, кто я. Знала, что я рядом с тобой. И она вела его прямо ко мне. Он хотел убить меня, чтобы потом добраться до тебя. Чтобы забрать последнее, что у тебя осталось — этот дом, этот покой. Нашу жизнь.

Его голос дрогнул от искренней боли.

— Что мне оставалось? Я защищал нашу жизнь, Линь Юй! — его голос на миг сорвался. — Я пытался до него достучаться, но это была уже не его душа. Только оболочка, наполненная ненавистью. Ты ведь слышал, как он говорил? «Он… всегда… врёт…». Это не он говорил. Это тьма в нём пыталась посеять в тебе сомнение. Чтобы ты отвернулся от меня. Чтобы остался один.

Линь Юй не ответил. Слова Сюэ Лэна отозвались в нём холодом.

Воспоминания накладывались на слова, образуя уродливую, но цельную картину. Слепота мешала тогда всё проверить. Он мог полагаться только на голоса. На тон. На ту панику в голосе Друга…

— Хань Фэн, как это произошло с тобой? — Линь Юй обратился к молчавшей душе, в его голосе звучала мольба. — Кто наполнил твой разум тьмой?

На миг все их общее тело содрогнулось, будто от внутреннего удара.

— Не помню, — голос Хань Фэна прозвучал как скрежет камня.

Линь Юй попытался сложить осколки воспоминаний, но его прервал торопливый, почти ласковый голос Сюэ Лэна:

— Видишь? — мягко, почти сочувственно, сказал тот. — Такое бывает с Опустошёнными. Их память стирается, остаётся только орудие, в которое они превращены. Даочжан Хань не стал бы врать, верно?

Чудовищно. Но в этом была логика. Ложь. Или правда, которая всё объясняла. И это пугало больше всего. Искажённый голос. Неестественная ярость. И тот факт, что его друг, его Хань Фэн, мог поднять на него руку… Нет, не мог. Значит, правда — это не он. Где-то на краю сознания билась мысль: «Слишком гладко. Слишком удобно. Почему Хань Фэн молчит?» Но если он сейчас начнёт копать — он сойдёт с ума. А ему нужно выжить. Им всем нужно выжить.

— Кто это мог сделать? — прошептал Линь Юй.

— Орден Сияющего Огня, — без колебаний ответил Сюэ Лэн. — Они давно охотились на меня. Я знал слишком много об их экспериментах — о создании таких вот Опустошённых. А Хань Фэн, он был свидетелем. Неудобным.

Театральная пауза. Уверенное продолжение:

— Вероятно, от него решили избавиться так же, как и от меня. — его голос лился, словно мёд, а Линь Юй чувствовал, как по его спине бегут мурашки от ярости Хань Фэна.

Хань Фэн сглотнул крик, стиснув волю в кулак. Выдать правду сейчас — значило самому добить Линь Юя.

— Я жил с тобой, — с искренней, ранящей обидой добавил Сюэ Лэн, — носил воду, готовил кашу, чинил эту проклятую крышу! А ты... взглянул — и сразу всё решил. Один только взгляд. «Ты Сюэ Лэн? Ты убийца?» И всё. Приговор. Сорвался, наговорил лишнего. Всё, что сказал в отчаянии, — неправда. А потом ты просто взял и умер. Бросил меня там одного. А я пытался тебя вернуть!

Последние слова прозвучали убийственно весомо. В них была странная смесь обвинения и мольбы. Хотя, осознание всё равно обжигало: его дорогой друг был тем самым Сюэ Лэном.

Если это ложь, то всё рассыплется в прах, оставив лишь пепел вины. Нет. Эту версию он рассматривать не будет. Не сейчас. Не когда Хань Фэн здесь, в нём, и его нужно спасать. И себя. Свою веру в то, что эти годы не были ошибкой. Позором. Окончательным приговором. Ему отчаянно нужно было верить, что его друг не был чудовищем. Эта сладкая, ядовитая ложь стала единственным якорем в море отчаяния.

— Я… я хочу верить твоим словам, — тихо проговорил Линь Юй. — Тогда я услышал его голос, твой страх… и сломался. Я выбираю верить. Чтобы идти дальше.

Он затолкал сомнения поглубже, туда, где уже гноились другие раны. Не сейчас. Сейчас — дышать. Сейчас — выжить.

— Сюэ Лэн, я вынес приговор, поверил лжи и из-за этого прервал жизнь. Но как ты умер?

— Мы живы и мы здесь, — Сюэ Лэн отмахнулся, и в голосе скользнула знакомая насмешка. — Прошлое — ветер, что несет пыль с пожарищ. Обернёшься — пепел выест глаза до крови. А у нас, между прочим, со зрением теперь все в порядке.

Линь Юй не выдержал и звонко рассмеялся — горьким, нервным смехом, в котором слышалась вся его боль и растерянность. И тут же осекся. В воздухе повисло напряжение, густое, как грязь. Слишком много правды. Или лжи. Голова шла кругом.

И словно почувствовав, Сюэ Лэн нарушил затянувшееся молчание:

— Не будем торчать в этой развалюхе. У меня тут припрятаны ножи, деньги...

— Говори где, — холодно отрезал Хань Фэн. — Я возьму. — Он прикрыл глаза и направил ци вниз, к ногам. Энергия потекла по меридианам — привычным невидимым руслам, которые здесь, в теле Линь Юя, были шире и мягче, чем в его собственном, привыкшем к резким ударам. Это будет непросто.

Следуя указаниям, он опустился перед неприметным камнем. Пальцы нашли едва заметные символы — работу мастера. «Как он всегда умудрялся быть на три шага впереди?» — с горькой досадой подумал Хань Фэн.

Тайник открылся. Не просто вещи — тщательно продуманный набор для выживания: монеты, снадобья (как лечебные, так и яды), инструменты (от отмычек до поддельных печатей), и ножи... всегда ножи.

Линь Юй смотрел на вещи, которые Хань Фэн выкладывал из тайника: монеты, снадобья, ножи. Он помнил, как Сюэ Лэн сворачивал этот набор, — тщательно и быстро, когда они только переехали в Город Туманов. «На всякий случай», — сказал он тогда. Линь Юй не спрашивал, на какой именно.

— Набор беглеца, — с отвращением констатировал Хань Фэн. — Он всегда готовился к побегу. Даже когда жил с тобой.

Среди вещей Хань Фэн увидел маленький шёлковый мешочек. Он осторожно заглянул внутрь и обнаружил осколки нефритовой подвески. Подвеска была в точности такой же, как та, что когда-то подарил ему Линь Юй и которую Хань Фэн до сих пор носил на своём мече.

— Я нашёл это во дворе, — непривычно тихо сказал Сюэ Лэн. — После того, как ты...

Он осёкся. Но Линь Юй и так понял. После того, как он умер. Сюэ Лэн подобрал осколки и сохранил. Сам не зная зачем.

Хань Фэн сложил вещи в пространственный мешочек и вышел.

Внезапно его тело дернулось, он споткнулся на ровном месте, едва не упав. «Не смотри туда», — прозвучал в сознании ядовитый шепот. Хань Фэн похолодел от ненависти. Сюэ Лэн заставил его споткнуться, чтобы Линь Юй не увидел то место, где они умерли. В этом импульсе сквозило инстинктивное желание спрятать, скрыть. Как стыд. Или страх.

Надо было отвлечь Линь Юя.

— Действовать может только один. Линь Юй, ты — хозяин тела. Определи очередь.

— Друг мой, но нас трое… — в голосе Линь Юя послышалась неуверенность. Он чувствовал, как между двумя душами натягивается невидимая струна, готовая лопнуть.

— Ты всерьёз доверишь ЕМУ контроль? — Хань Фэн не сдержал ярости. В его мысленном голосе звякнула сталь.

Они вышли со двора. Город встретил их мёртвой тишиной. Когда-то неуютный, но ЖИВОЙ — с криками торговцев, запахом жареной лапши и детским смехом, — теперь словно вымер. Крыши поросли мхом, улицы пусты. Лишь ветер гонял пыль.

Хань Фэн догадывался — это след тех тёмных ритуалов, которыми Сюэ Лэн пытался вернуть Линь Юя к жизни. Жители бежали, напуганные силой, что рвалась из этого двора. Те, кто не успел... Хань Фэн предпочёл не думать о них. Пока.

Он мечтал вышвырнуть этого негодяя в отдельное тело и выместить на нём всю ярость. Особенно после той циничной шутки про глаза и пепел, на которую Линь Юй... рассмеялся. А сейчас Хань Фэн пошел на ложь, чтобы Линь Юй жил. Но эта ложь ложилась на душу тяжким камнем. «Неужели я становлюсь таким же, как он?»

— Разумеется, — тут же вклинился Сюэ Лэн, и его тон был почти ласковым. — Даосы не умеют выживать. Я позабочусь о нашем теле. А заодно — о нашем спокойствии.

— Тебе и впрямь нет равных в искусстве выживать. Раз за разом. — в голосе Хань Фэна звенела сталь.

— Намного дольше вас обоих, — парировал Сюэ Лэн.

Где-то прокричала ворона. Линь Юй вздрогнул, и его голос сорвался на надрывный шепот:

— Прошу вас... перестаньте!

Шёпот был полон такой боли, что спорщики разом замолчали.

«Еще одно слово — и он сломается окончательно», — с ужасом подумал Хань Фэн. И он сглотнул ярость, отступая.

— Хорошо, — после паузы, уже спокойнее, сказал Хань Фэн. — Тогда определим, чьи навыки уместны в какой ситуации.

Он рассказал об игре из своего монастыря, где наставник оценивал склонности учеников через гипотетические ситуации. Линь Юй оживился — нечто подобное было и у них.

— Давайте уже поиграем в ваши игры, — с напускным безразличием произнес Сюэ Лэн. — Итак, постоялый двор. Нет свободных комнат. Мне бы её тут же выделили, да еще и спасибо сказали. А вы?

— Как ты этого добьёшься? — мягко спросил Линь Юй.

— О, люди становятся очень сговорчивы, когда понимают, что их жалкая жизнь висит на волоске. — Сюэ Лэн сказал это так же просто, как о погоде. — Знаю, ты не любишь убийств. Можно просто показать нож.

— Но ты отнимешь комнату у других! Хозяин потеряет последних постояльцев! Его семья останется без куска хлеба! — возмутился Линь Юй.

— Какое мне дело до них? — искренне недоумевал Сюэ Лэн. — Мне нужна крыша. Все просто.

— Ты вообще способен думать о ком-то, кроме себя? — не выдержал Хань Фэн.

— Конечно, — без тени сомнения ответил Сюэ Лэн. — Я думаю о тебе. Ты — невыносимый зануда. И я думаю о Линь Юе. Он мне нужен.

Его тон был настолько искренним, что от этого становилось лишь страшнее — без привычной насмешки, голо и почти жутко.

Они вышли из города. С каждым шагом по лесной дороге камень на душе Хань Фэна становился чуть легче, а воздух, пахнущий хвоёй и свободой, — чуть свежее.

Линь Юй шёл, и все, что он видел, было подобно глотку живой воды после долгой жажды. Сердце колотилось и перехватывало дыхание. Он видел. Золото заката, переливающееся в зеленоватую лазурь, одинокий цветок у дороги, иглы сосен на фоне неба.

Лес поглотил дорогу, укрыв её изумрудным ковром. Туман отступил, уступив место прохладе. Воздух был влажным и холодным — ранняя весна и природа только начинала пробуждаться. Горные пики, словно нарисованные тушью, резко выделялись на нежно-розовом небе. Глубокая синева в местах, куда на склоны гор падала тень, завораживала.

Меж деревьев блеснула гладь озера. Идеальное место для ночлега. Решение было мгновенным и единодушным. Наклонившись над водой, Линь Юй замер. В отражении на него смотрел человек с глазами, пылающими холодным фиолетовым сиянием. Как у того, кем он сам стал, приняв тьму.

«Три души… Сосуд переполнен. Избыток энергии проливается светом туда, где была тьма».

Вода в затоне была странно спокойной — ни ряби, ни ветерка, словно само место застыло, давая ему увидеть себя. Линь Юй смотрел на свое отражение и не узнавал.

Он помнил себя юношей с мягкими, почти девичьими чертами, которых стеснялся. Теперь на него глядел молодой мужчина: черты заострились, скулы стали резче, в уголках глаз залегли тени — следы боли и прожитых в темноте лет. Волосы, когда-то аккуратно убранные в узел по уставу Школы Белого Лотоса, теперь неровными прядями спадали на плечи. Белое ханьфу, бывшее символом его чистоты, обтрепалось, но всё ещё хранило следы прежней изящной вышивки — серебряные лотосы на рукавах и вороте. Он был выше, чем помнил себя, и худее — годы скитаний вытянули тело, лишив его юношеской округлости. Плечи, привыкшие к посоху, стали шире, но руки сохранили тонкость — руки заклинателя, а не воина.

Хань Фэн, смотря на отражение, подумал: «Он отдал мне зрение. А я прогнал его. Сказал, что не хочу видеть. И он ушёл — слепой, один. И попал в руки этого чудовища. Я должен защитить Линь Юя. Даже если для этого придется терпеть Сюэ Лэна внутри».

Линь Юй зачерпнул воду. Ледяная вода обожгла лицо, смыла пыль. Пальцы привычно пробежались по волосам, распутывая пряди. Белое ханьфу было в пятнах, но он прополоскал край рукава в озере и протёр лицо ещё раз. Когда он поднялся, ему стало легче дышать. Словно вместе с грязью ушла не вся боль, но её часть.

Хань Фэн смотрел на рукав с символом Школы Белого Лотоса и с горечью вспоминал Знак Монастыря Белых Снегов, вышитый серебром на рукаве его старого тёмно-синего ханьфу: многолучевую снежинку. Теперь этот узор некому носить.

— Какие у тебя глаза, Юй-гэгэ! — в их мысли ворвался весёлый голос Сюэ Лэна. — Прямо как у демона высшего ранга! Где взял?

— Друг... — Линь Юй запнулся на слове «Друг», осознав неуместность обращения. — Если мы выйдем к людям, возникнут проблемы. Я не хочу снова носить повязку, но иного выхода не вижу.

— Это пустяки! — с лёгкостью отозвался Сюэ Лэн. — Доверься мне. Сделаю неотличимыми от самых что ни на есть обычных.

— Какую из своих мерзких уловок ты задумал? — голос Хань Фэна прозвучал обжигающе холодно.

— Простая иллюзия, не более. — В тоне Сюэ Лэна сквозила ядовитая насмешка. — Разве я вас когда-нибудь обманывал?

Линь Юй отвёл взгляд от воды и опустился на траву. Наконец за этот безумный день наступила тишина — не только снаружи, но и внутри. Хань Фэн молчал. Сюэ Лэн, казалось, тоже устал от собственного яда. Линь Юй обхватил колени руками и тихо спросил:

— Что теперь? Куда нам идти?

— Нужно убираться подальше от Города Туманов, — отозвался Хань Фэн. Его мысленный голос звучал глухо, но твёрдо. — Орден будет искать его. Если найдут нас в таком виде — не знаю, что хуже: что нас уничтожат или что начнут изучать.

— Не найдут, — перебил Сюэ Лэн. — Я мёртв, забыли? А вы — мои жертвы. Трагическая история. Но праведник прав: в глуши безопаснее. К тому же, — он сделал паузу, и в его мысленном голосе прорезалась знакомая насмешка, — нам нужны деньги. И место, где можно спрятаться и подумать, как разделиться.

— Разделиться? — переспросил Линь Юй.

— А ты хочешь вечность провести в одной клетке с нами, Юй-гэгэ? — в голосе Сюэ Лэна скользнуло что-то почти искреннее, но он тут же добавил: — Я — нет. Мне и одного праведника за глаза хватало, а тут их двое.

Хань Фэн промолчал, но Линь Юй почувствовал, как в глубине сознания что-то натянулось — не то согласие, не то временное перемирие.

— Значит, решено, — тихо подытожил Линь Юй. — Идём в ближайший город, пополним припасы и узнаем, что творится в мире. А потом — в глушь. Искать способ выжить. Всем троим.

Они разбили лагерь.

Линь Юй поймал себя на том, что вслушивается в шаги Сюэ Лэна. Эта привычка осталась с тех пор, как они жили вдвоём в лесной хижине. Он всегда знал, где Друг, — по звуку шагов, по дыханию, по тому, как тот точит нож.

А сейчас пламя костра рисовало танцующие тени, искры уносились в темно-синюю высь. Линь Юй, заворожённый, следил, как огонь пожирает дерево, оставляя багровые угли, которые ветер на мгновение укрывал пеплом, словно серым покрывалом.

— Может, расскажу историю? — игриво нарушил тишину Сюэ Лэн. — Слышал когда-нибудь про жену, что послала мужа за репой?

Линь Юй молчал. Сюэ Лэн воспринял это как согласие.

— Значит, так. Жила одна женщина. Муж её — дурак дураком, но репу любил. Вот она и говорит: «Сходи на рынок, купи репы». Он пошёл, да по дороге возьми и утони в канаве. Прибегает соседка: «Твой муж утонул! Что же ты делать теперь будешь?» А та в ответ: «Не знаю… Рис, наверное».

Смех вырвался — горький, нервный. Линь Юй осёкся и прижал ладонь ко рту.

Сюэ Лэн вспомнил, как тот раньше смеялся — легко, открыто. И сам был таким же. А сейчас Линь Юй тихий и сломанный. Как будто его разбили и кое-как собрали обратно.

— Теперь моя очередь, — голос Хань Фэна был тих и неестественно ровен. — Скорпион попросил лягушку перевезти его через реку. «Нет, — сказала лягушка, — ты ужалишь меня, и я умру». «Это неразумно, — убеждал скорпион, — ведь я тоже погибну». Лягушка согласилась. Но на середине реки скорпион ужалил её. «Зачем? — прошептала она, умирая. — Мы оба умрём». «Прости, — ответил скорпион. — Такова моя природа».

В тот же миг поленья в костре с грохотом рухнули, выбросив сноп ослепительных искр. Яркое пламя погасло, словно ему перерезали горло. И тьма обрушилась на них.

-----------------------------------------

(1) - Гэгэ (哥哥, gēgē) — китайское слово, которое переводится как «старший брат»

Глава 2. Чужая беда

Утром иллюзия легла без усилий — тонкая плёнка духовной силы, искажающая реальность. Прана маскировала фиолетовое сияние под обычную тёмную радужку. Линь Юй поймал себя на мысли, что сравнивает этот искусственный покров с естественной тьмой — та была пустотой, эта была обманом. Горький привкус поднялся в горле.

Решили идти к ближайшему городу. И только сейчас, в затишье, Хань Фэн осознал всю странность своего нового существования. Мир ощущался иначе: грубая ткань — шёлком, ветерок — лаской. Но настоящее потрясение ждало внутри: его передёргивало от приторного самодовольства Сюэ Лэна и перехватывало дыхание от светлой радости Линь Юя.

Дорога вела их через долины и деревушки. В одной из них, зажатой между холмами и пропахшей дымом, их заметили издалека. Крестьянка, полоскавшая бельё у ручья, выпрямилась, вгляделась в белое ханьфу и, охнув, бросилась в деревню. Через несколько минут навстречу уже спешил старейшина — сухонький старик с жидкой бородой, низко кланяясь на ходу.

— Господин заклинатель! Умоляем, не пройдите мимо! Нашу деревню постигла беда!

«Начинается, — лениво протянул Сюэ Лэн в их общем сознании. — Сейчас будут ныть о пропавшей курице или о духе, который пугает девок в бане».

— Замолчи, — мысленно отрезал Хань Фэн и, заставив тело Линь Юя выпрямиться, ответил старейшине с подобающей вежливостью:

— Говорите, почтенный. Что у вас случилось?

Старик мялся, комкая в руках край застиранной рубахи. Сзади уже собирались другие жители — женщины с детьми на руках, хмурые мужики с мозолистыми руками. Они не подходили близко, но смотрели с голодной надеждой.

— Дорога, — выдавил наконец старейшина. — Та, что на восток, к перевалу. Проклятое место. Люди пропадают. Уже трое… А Чэнь, что вернулся, — он понизил голос, — умом тронулся. Бредит тенями, демонами… Говорит, они шепчут ему изнутри.

Хань Фэн почувствовал, как Сюэ Лэн, до этого рассеянно наблюдавший за курицей, копавшейся в пыли, мгновенно сфокусировался. «Демон, питающийся страхом. Или что-то похуже. Интересно».

— Мы поможем, — твёрдо сказал Линь Юй, перехватывая контроль над голосом. — Ведите нас к тому, кто выжил.

«Юй-гэгэ, ты хоть иногда советуйся, — в мысленном голосе Сюэ Лэна прорезалась насмешка. — А если это ловушка?»

«Он прав, — поддержал Хань Фэн, хотя каждое слово давалось ему с трудом. — Но и пройти мимо мы не можем. Если там действительно демон, он убьёт ещё людей».

«О, так вы оба хотите поиграть в спасителей? Ну ладно. Только не нойте потом, что я вас не предупреждал».

Старейшина повёл их к покосившейся хижине на краю деревни. Внутри, в полутьме, сидел молодой парень с пустыми глазами. Он раскачивался из стороны в сторону и бормотал:

— Тени… они живые… они смотрят изнутри… не могу уснуть… они всё шепчут…

Линь Юй опустился рядом с ним, и парень вздрогнул, будто почувствовал что-то.

«Тьма в нём. След демона. Свежий. — подумал Сюэ Лэн. — Я чую его. Забавно. Кажется, нам и впрямь предстоит повеселиться».

Они вышли из хижины. Староста и ещё несколько крестьян ждали снаружи, сжимая в руках кто посох, кто ржавый меч.

— Мы… мы проводим вас, господин, — выдавил старейшина, но Хань Фэн покачал головой.

— Не нужно. Вы только помешаете. Ждите здесь.

Крестьяне переглянулись, но спорить не посмели. А в общем сознании Линь Юй был полон решимости помочь, Хань Фэн — мрачной готовности к бою, а Сюэ Лэн предвкушал охоту.

Логово нечисти было в нескольких часах ходьбы. Солнце клонилось к закату, заливая небо багровыми, предгрозовыми тонами.

— Ну что, праведник? — в сознание врезался язвительный шепот Сюэ Лэна. — Давай уже решай, Хань Фэн, кто поведет тело.

Хань Фэн сглотнул вспышку гнева. Он ненавидел, когда Сюэ Лэн был прав. Эта провокация — точный удар. Вести тело в бой, кипя ненавистью к пассажиру в собственной голове, было опасно. Его собственный гнев и ярость Сюэ Лэна могли слиться в один разрушительный порыв.

— Линь Юй, — мысленно произнес он, отступая вглубь и ослабляя свой контроль. — Прошу, веди нас сейчас. Твое спокойствие — наш якорь.

Он ослабил хватку на потоке ци, и воля Линь Юя, сначала робкая, заполнила пустоту, подчиняя мышцы. Это был хрупкий альянс: Линь Юй вёл тело, Хань Фэн стоял на страже у границ сознания, а Сюэ Лэн, притихший, наблюдал, готовый в любой миг вырвать контроль под предлогом «защиты».

Идя по лесной тропе, Линь Юй чувствовал, как солнце ласкало землю, дорога вилась между холмами, уступая место стройным соснам, тянущимся к лазурному небу. Воздух был прозрачным и теплым, словно сотканным из света. Но внутри было не так спокойно. Ещё вчера он начал ощущать призрачные отголоски чужих чувств. Гнев, боль, отчаяние — Хань Фэн. Ликование, пьянящий триумф — Сюэ Лэн. Связь крепла, и он с ужасом осознавал: он начинает видеть изнанку их душ.

Чтобы разрядить напряжение, Сюэ Лэн принялся рассказывать истории — такие же нелепые и чёрные, как в те времена, когда они жили вместе. Линь Юй невольно улыбался, узнавая в этом голосе своего безымянного друга — живого, лёгкого, без тени жестокости. Это был тот самый человек, который чинил протекающую крышу и молча подкладывал ему лучший кусок.

— ...и он говорит мяснику: «Дайте мне два кило простого человеческого мяса!»

Линь Юй рассмеялся, и сам не заметил, как легко это вышло. А потом поймал себя на этом и ужаснулся.

Внезапно тени вокруг сгустились. Сначала это можно было принять за игру света. Но вот они зашевелились, поползли независимо от солнца. Воздух стал леденеть, вымораживая пространство вокруг них. Тени ожили, протягивая к нему щупальца тьмы. Мрак сгущался, становясь осязаемым, плотным, непроницаемым. Демон, питающийся страхом.

«Нельзя поддаваться. Я отвечаю за троих», — пронеслось в голове Линь Юя.

Тени стали осязаемыми, как чёрная смола. Они обвивались вокруг его рук и ног, сковывая движение, впиваясь в кожу леденящим холодом, который парализовал волю. Линь Юй выхватил Ледяной Вздох, но клинок увяз в этой живой тьме. Из тьмы вырвался вихрь и закрутился вокруг него. Мысли рассыпались на осколки, которые впивались в мозг, ускользая, стоило попытаться их собрать. Физическая боль от ледяных объятий тьмы смешалась с ментальной атакой. И тогда он услышал голос. Знакомый. «Я не хотел! Он пришёл за тобой, он хотел тебя забрать! Я просто… я защищался! Я защищал нас!». Картина сменилась. Перед ним — Хань Фэн, с лицом, искаженным болью и презрением. «Это ты виноват. Я больше не хочу тебя видеть. Уходи».

Земля ушла из-под ног. Его выбросило в гулкую пустоту. Он не смог вдохнуть. Пальцы онемели и разжались. Духовное зрение нащупало тонкую нить их общей ци — рваную, но не оборванную. Он уцепился за неё, как за канат. Но Ледяной Вздох уже с глухим стуком упал на землю.

Хань Фэн медлил, не решаясь силой вырвать контроль у друга, опасаясь причинить ему боль. Наконец он выхватил Пылающего Судью — наследие Монастыря Белых Снегов, единственное, что у него осталось от прошлой жизни. Но мгновение нерешительности стало роковым. Кошмары, порождённые демоном, вскрыли его разум.

Сознание поплыло. Он увидел лицо Линь Юя — белое, растерянное, в отсветах пламени. Услышал свой голос, чужой, будто со стороны: «Я больше не хочу тебя видеть». А потом — голос наставницы, безжалостный и ясный: «Он отдал зрение, чтобы снять Метку с тебя».

Правда обожгла. Линь Юй отдал ему свой свет. Ради него. Волна бессилия накрыла его с головой. Сознание потемнело, и он не заметил, как последние нити контроля над телом выскользнули из ослабевших пальцев.

«Слабаки, — раздраженно подумал Сюэ Лэн. — Демон играюче справился с ними».

Со странным любопытством Сюэ Лэн осознал, что, вероятно, стал главным героем их кошмаров. Не дав себе решить, лестно это или досадно, он перехватил контроль грубой силой: дыхание оборвалось, сменившись коротким выдохом, спина выпрямилась, и Сюэ Лэн ринулся в бой.

И это было прекрасно.

Движения стали резкими, хищными. Тело отвечало почти идеально, но тревога Линь Юя отвлекала, а глухая ярость Хань Фэна, заставляла сердце биться неровными, рваными толчками. Разум прояснился, наполняясь острым наслаждением от собственного превосходства и близости опасности.

Тьма сгустилась, из нее возник Линь Юй — окровавленный, рыдающий, сжимающий Ледяной Вздох.

— Я уже видел, как он умирает по-настоящему! — Сюэ Лэн расхохотался, и в смехе звучало чистое, неподдельное презрение к этой жалкой пародии. — Ты думаешь, эта картинка меня напугает? Я больше не допущу этого никогда.

Иллюзия сменилась: Линь Юй и Хань Фэн уходили от него, спины их — холодный, безразличный укор. Он рассмеялся еще громче, но теперь в смехе зазвенела едкая злоба. Он поднял с земли Ледяной Вздох и рубанул им — меч прошел сквозь пустоту, не встретив сопротивления.

— Огненные талисманы! — сквозь вихрь кошмара пробился ясный голос Линь Юя.

— И мантру разрушения иллюзий! — тут же добавил Хань Фэн, его голос был слаб, но полон решимости. Мысль его, отточенная годами тренировок, пронзила общее сознание. — Мы обеспечим поддержку. Доверься нам.

Сюэ Лэн, наслаждаясь каждым мгновением этого странного, тройственного единства, действовал. Капли их общей крови воспламенили талисманы. Ослепительные всполохи выжгли тьму, на мгновение обнажив уродливую, пульсирующую сущность в центре. Тени развеялись, но тут же срослись вновь. Демон попытался ускользнуть, но из пространственного мешочка вырвались ножи и вонзились в него, сковывая древними, запретными заклятиями.

Мига обездвиженности хватило.

Единый, сокрушительный удар обоими мечами — в который он вложил всю свою ярость, торжество и гордость — рассек тьму надвое. От демона остался лишь горький пепел на языке и тишина, оглушительная после недавнего хаоса.

Сюэ Лэн стоял, тяжело дыша. Руки дрожали, тело не слушалось до конца. Чужие эмоции всё ещё бились внутри: ужас Линь Юя, ненависть Хань Фэна, а на самом дне — липкое, почти забытое: злость на самого себя за слабость.

Сюэ Лэн вложил мечи в ножны, насмешливо бросил через плечо:

— В деревню. За едой и ночлегом. Если, конечно, вы не собираетесь спать на камнях.

Линь Юй с удивлением понял, что почти рад это слышать. «Он снова командует. Как тогда, в хижине. И я… я почти забываю, кто он». Внутри похолодело. «Забываю. Я хочу забыть. Потому что так легче».

Не дожидаясь ответа, Сюэ Лэн зашагал прочь, нарочито медленно и вразвалку, погружаясь в наступающую ночь. Его взгляд привычно скользил по теням, выискивая угрозы, но здесь не было ничего, что могло бы его остановить. Он не мог сдержать самодовольной ухмылки. Линь Юй всё-таки поверил ему. С дружком он как-нибудь разберется. Глубоко внутри шевельнулось сомнение — непривычное чувство, которое тонуло в упоении от собственной победы и этой новой, причудливой формы близости.

— До деревни я вас доведу сам, — хмыкнул он. — А там посмотрим. Если, конечно, Юй-гэгэ не против.

Он шел уверенной походкой, прислушиваясь к ночи. Мышцы приятно ныли, по венам текла чистая энергия. Он вспомнил, как сквозь азарт битвы уловил отголоски тошнотворных чувств — наверное, их. И вспомнил тяжёлую горечь после удачного обмана — чувство Хань Фэна. Слабость, которую можно использовать. Но были и другие ощущения. Легкие и светлые. Те, что он поймал у костра и на рассвете, когда Линь Юй наслаждался тому, что видит. Чувства Линь Юя.

«Неужели... он ВСЕГДА так чувствует мир? — мысль зацепилась за сознание. — Этот восторг? Это ощущение чуда?»

Если да... выходило, проклятый Хань Фэн отнял у Линь Юя не только зрение, но и ЭТО. Эту прекрасную, хрупкую способность видеть мир как чудо. И за это он заслуживал самой мучительной казни. Впрочем, сейчас пока не время для расправы.

Луна поднялась выше, освещая дорогу. Сюэ Лэн ускорил шаг. У деревни, в глубокой ночи, он без споров передал управление. Пусть сами решают, что делать дальше. Его работа была сделана.

Луна отбрасывала призрачные тени на спящую деревню. Воздух был свеж и прохладен. У окраины собаки встретили Хань Фэна настороженным лаем. В окне старосты мерцал огонёк. Едва он приблизился, дверь распахнулась. Староста стоял на пороге — в глазах облегчение, смешанное со страхом.

— Достопочтенный! Мы уже и не надеялись... Ваше возвращение — знак великой милости духов!

«И не увидели бы, если бы не я!» — язвительно, но уже без прежнего пыла, хмыкнул в глубине сознания Сюэ Лэн.

В доме пахло чаем и сушеными травами. Служанки, разбуженные хозяином, спешно накрывали на стол скромное угощение.

— Простите за скудость, — каялся староста, — мы не смели надеяться, что вы вернетесь. До рассвета. Силы тьмы... они так могущественны...

«Врет, сученыш! — мысленно фыркнул Сюэ Лэн, но уже скорее по привычке. — И платить, ясное дело, собирается грошами!»

Пока готовили ночлег, староста достал из потайного ларца небольшой сверток в выцветшем шелковом платке и кожаный мешочек, звякнувший монетами. Развернув шёлк, он открыл взору нефритовую пластину, испещренную рунами, что светились в полумраке двойным светом — алым, как кровь, и синим, как глубокая ночь.

— Этот амулет хранился в нашем роду поколениями, — сказал староста, и в его голосе прозвучало странное благоговение. — Для обычного человека он — просто красивая безделушка. Но когда вы вошли... он в ларце начал тихо гудеть, словно откликаясь. Возьмите. Возможно, он вам пригодится больше, чем нам.

Хань Фэн принял дар с подобающим почтением. Пальцы едва ощутимо заныли от прикосновения к древней, дремавшей силе, заключённой в сердцевине камня. Он чувствовал её ровный, живой пульс, обещание чего-то большего, чем просто магический артефакт.

«Интересно... — мелькнуло у Линь Юя. — Отозвался на всех троих сразу?»

«Ерунда, — фыркнул Сюэ Лэн. — Старик отдаёт хлам, за который некому заплатить». Но голос прозвучал приглушённо — будто амулет впитывал его язвительность.

«Если мои догадки верны... это может стать ключом», — промелькнуло у Хань Фэна, пока он ощущал тепло, расходившееся по ладони. Ни тени проклятия, ни намека на скверну — лишь чистая, нетронутая мощь, ждущая своего часа.

Изменений он пока не чувствовал. Лишь по-прежнему отчетливо осознавал два других присутствия в своем сознании: одно — светлое и ранимое, другое — тёмное и беспокойное. Но в глубине души, под грузом вины и ярости, шевельнулся робкий, упрямый росток надежды.

Глава 3. Проникновение в чувства

Линь Юй провалился в сон. Ни картинок, ни лиц — только удушающая паника, чужая и оттого ещё более жуткая. Он задыхался, хватал ртом воздух, но лёгкие не слушались. Сквозь ватную толщу доносился голос — срывающийся, полный ужаса: «Я верну. Я найду способ. Только не уходи. Не оставляй меня».

«Это Сюэ Лэн, — Линь Юй уцепился за обрывок осознания. — Он не хотел моей смерти. Он пытался вернуть. Зачем? Чтобы снова иметь рядом? Чтобы не остаться одному?» Ответа не было, только чужой ужас, вязкий и липкий, затягивал его обратно в темноту.

***

Хань Фэн слышал голос — спокойный, почти внимательный. От него кровь стыла в жилах: «Ты видишь этот мир его глазами. Тогда он ушёл, чтобы выполнить обещание, данное тебе же». Рванулся, пытаясь проснуться, но темнота держала крепко. «Я украл его свет. Я живу за его счёт». Проснулся с глухим стоном, прижимая ладони к лицу. Глаза были мокрыми.

***

Сюэ Лэна пронзила чужая боль, острая и светлая. Он чувствовал, как гаснет мир перед глазами, как тьма смыкается, и в этой тьме — странное спокойствие. «Я отдаю это тебе. Живи».

«Линь Юй отдал зрение. Не мне. Ему. — Сюэ Лэн попытался разозлиться, но злость не шла. — Но он отдал это за мою Метку. Значит, из-за меня. Он мой». Сюэ Лэн вынырнул из сна с колотящимся сердцем и долго лежал, глядя в темноту.

«Я не отдам его. Никому. Даже ему самому».

***

Линь Юй открыл глаза. Потолок тонул в темноте — за окном ещё стояла глухая ночь. Сердце колотилось где-то в рёбрах, сбивчиво, почти болезненно. Он не шевелился. Просто лежал, слушая, как постепенно выравнивается дыхание их общего тела.

Внутри, в глубине сознания, Хань Фэн пришёл в себя первым. Он прижал ладони к лицу — не стирая влагу с век, а пытаясь заново смириться с неизбежным. «Я украл его свет. Я дышу за него».

Сюэ Лэн пришёл в сознание с холодной ясностью. Пальцы медленно сжались в кулак. Он не разжал их — это значило, что он что-то контролирует.

Линь Юй сел. Движение вышло замедленным, будто тело весило вдвое больше обычного. Он провёл ладонью по лицу и только тогда позволил себе выдохнуть. Через несколько минут они снова забылись тревожным, поверхностным сном.

***

Линь Юй окончательно проснулся, когда солнце уже заливало комнату. Первые лучи пробивались сквозь занавеси, рисуя на стенах причудливые узоры. Тело приятно ныло после сна, а ночной кошмар казался далёким, почти нереальным.

И тут он заметил, что Хань Фэн отгородился, словно захлопнул дверь. Линь Юй чувствовал это кожей: холодную, отстранённую пустоту там, где раньше пульсировала хоть и яростная, но живая энергия. «Он помнит, что я убил его. Он не простит». Линь Юй хотел заговорить, но слова застревали в горле. Что он мог сказать? «Прости, что вонзил меч тебе в грудь?».

Линь Юю казалось, он стоит на тонком льду, убеждая себя, что это твёрдая земля. «Я выбрал верить. Я выбрал. Значит, так надо». Лёд чуть слышно треснул под ногами.

Сюэ Лэн, напротив, оживился, почувствовав напряжение. «Праведник дуется. Отлично. Меньше будет лезть со своей моралью. Мне же проще». Но на краю его сознания билась другая мысль: «Они видели мои сны. Они знают обо мне больше, чем я хочу. Надо быть осторожнее».

— Утречка! — Сюэ Лэн поприветствовал спутников, делая вид, что ничего не произошло, — Наш благодетель, старик, явно рассчитывал на наш труп. Плата — гроши, а в придачу — пыльная безделушка. За подобную работу Орден Сияющего Огня берет в разы больше.

«Тот самый Орден, что покрывал твои эксперименты», — с отвращением подумал Хань Фэн.

— Мы были обязаны помочь, — мягко, но твердо парировал Линь Юй. — Дорога — их единственный путь. Да и разве могла деревня собрать сумму для оплаты услуг могущественного Ордена?

— Артефакт подлинный, — в разговор вступил Хань Фэн. Его голос звучал приглушенно, он все еще был погружен в свои мысли. — Возможно, он поможет нам обрести равновесие.

— От некоторых лишних душ не помешало бы избавиться, — в голосе Сюэ Лэна прорезалась почти неуверенность.

— Надеюсь, ты не о ком-то конкретном, — с усталым сарказмом ответил Хань Фэн.

— О, я всегда о ком-то конкретном.

Линь Юй почувствовал, как напряжение натянулось, и поспешил сменить тему.

— Мне приснилось что-то странное, — начал он, всё ещё под впечатлением. — Не картинка, а ощущение. Будто я тону в чужой панике. И голос — срывающийся, полный ужаса. «Я верну. Я найду способ. Только не уходи».

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Это был ты, — тихо сказал он, обращаясь к Сюэ Лэну. — Ты не хотел моей смерти. Ты надеялся вернуть меня.

Сюэ Лэн замер. На мгновение его мысленный голос потерял привычную язвительность.

— Я же говорил, — выдавил он, и в его тоне прозвучала смесь обиды и облегчения. — Ты до сих пор сомневаешься во мне, Юй-гэгэ?

Линь Юй медленно выдохнул. Сюэ Лэн не желал его смерти. Но это не отменяло всего остального.

Их разговор прервал деликатный стук в дверь.

— Почтенный гость, завтрак подан. Не соблаговолите ли вы присоединиться?

Перед завтраком им с почтением вернули выстиранное ханьфу. Линь Юй провёл ладонью по чистому рукаву и улыбнулся. А после завтрака они собрались в дорогу. Староста вышел проводить их к воротам.

— Без вас наша деревня была бы обречена. Примите нашу глубочайшую признательность.

— Я лишь исполнил долг, — сдержанно ответил Хань Фэн. — Пусть процветание и мир всегда царят в вашей деревне. А мне пора продолжить свой путь.

***

Они уходили от деревни всё дальше. Лес сменили луга по обе стороны дороги. Солнце поднималось выше, заливая своим светом всё вокруг. Воздух гудел от пчел, круживших над пестрым ковром цветов.

Здесь, в центре умиротворённой духовной силы, Линь Юй решился на эксперимент. Он развернул шелковый платок с амулетом. На солнце тот казался простой безделушкой, но Линь Юй чувствовал скрытую мощь.

— Странная вещь, — сказал Хань Фэн, разглядывая нефритовую пластину. — Я чувствую силу, но не могу понять её природу. Словно амулет откликается не на ци, а на что-то другое.

— Такие артефакты иногда находят в аномальных зонах, — отозвался Сюэ Лэн. — На востоке есть одно такое место — Лес Теней. Цзинь Яо отправлял туда экспедиции. Ни одна не вернулась.

— Я слышал о нём, — кивнул Хань Фэн. — В монастыре говорили, что это проклятое место.

— Или благословенное, — Сюэ Лэн усмехнулся. — Смотря кто спрашивает.

Линь Юй направил к нефриту тонкие нити своей энергии. Но артефакт молчал, отвечая лишь теплым, живым пульсом.

— Юй-гэгэ, надо кровью. Давай я, — Сюэ Лэн вторгся в их общее сознание, мгновенно перехватывая управление.

Линь Юй мысленно вздохнул и отступил, позволяя Сюэ Лэну вести.

Дыхание изменилось, поза стала собранной и напряжённой. Пальцы уверенно скользнули к поясу, где после сражения с демоном всегда висел один из излюбленных ножей. Отточенными, почти ритуальными движениями он протянул руку над нефритовым амулетом и быстрым, точным движением оставил на внутренней стороне запястья тонкий порез.

Алая капля сорвалась с кожи и повисла в воздухе, застыв на мгновение. Затем она медленно, нехотя, начала опускаться к поверхности нефрита. В момент соприкосновения магические руны, до этого едва заметные, вспыхнули алым и синим. Кровь впиталась в камень, и амулет запульсировал в такт биению их общего сердца. Связь стала абсолютной. Нефрит принял жертву, и древняя сила, заключенная в нём, ожила.

Видения начали проявляться одно за другим, каждое ярче и четче предыдущего, прямо в их сознании.

Первым возник серебристый вихрь. Две души в одной оболочке, словно два желтка в одном яйце. Им тесно вместе, они толкаются, но вдруг рядом появляется другая оболочка, и одна из душ перетекает туда. Теперь они обрели независимость, но потеряли глубинную связь — две души и два человека, идущие разными дорогами.

Затем его сменил золотой. Две души, подобно двум рекам, сливаясь воедино, переплетаясь, как нити в драгоценном шелке, рождая нечто новое и могущественное. Но чем дальше развивалось видение, тем яснее становилось: новая сущность обретала собственные черты, поглощая личности обоих. От них не оставалось и следа.

И наконец — багровый. Одна душа, подобно хищной птице, набрасывается на другую, пытаясь поглотить её. Более сильная сущность оплела слабую цепями из чистой энергии, подчиняя своей воле. Сопротивление слабой души было отчаянным, но тщетным — с каждым мгновением её свет мерк, пока не угас окончательно. Победившая душа, хоть и стала могущественнее, почернела от зла и боли поглощенной жертвы.

В серебряном вихре ци была чистой, светлой — как у Линь Юя. В багровом — тёмной, плотной, как у Сюэ Лэна. В золотом они смешивались — и это было красиво, но пугало больше всего: смесь не означала гармонию. Она означала потерю себя.

Видения растаяли. Линь Юй медленно возвращался в реальность, чувствуя, как призрачные образы тают в воздухе. Он глубоко вздохнул, наполняя легкие ароматным воздухом тёплого луга, и медленно открыл глаза.

— Ну что, видели? — голос Сюэ Лэна звенел от возбуждения, но в нём слышалось напряжение, которое тут же проявилось и в теле. — Теперь я знаю, чью душу поглощу. Нам с Юй-гэгэ больше никто не нужен.

Хань Фэн с презрением отрезал:

— С чего ты взял, что твоя душа сильнее? Лишь подлость дает тебе преимущество.

Линь Юй вздохнул и с укоризной обратился к ним обоим:

— Полагаю, вы же сейчас не всерьез обсуждаете, чья душа поглотит другую? Поглощение душ — это путь тьмы и разрушения. Мы ищем способ выжить всем, а не уничтожить друг друга.

— Да ладно, расслабься, не съем я твоего Хань Фэна, — небрежно ответил Сюэ Лэн, но его бравада казалась напускной.

Линь Юй примиряюще, но уже с новой силой добавил:

— Есть и иные пути. Нам нужен ритуал разделения и подходящий сосуд. Может, поискать в архивах Орденов?

— Точно не в Ордене Цветущего Лотоса, — сказал Сюэ Лэн. — Эти — поборники «чистоты пути». Всё, что не вписывается в их устав, подлежит искоренению. Нас не просто выгонят — нас сдадут страже, чтобы выслужиться перед Золотыми Чертогами.

— Может, в Орден Взвешенных Решений? — спросил Линь Юй. — Они славятся справедливостью.

— Справедливостью? — Сюэ Лэн скривился. — Они славятся тем, что за определённую плату можно получить любую справедливость. Хочешь честного суда — плати. Хочешь, чтобы дело закрыли, — плати вдвое. Их архивы открыты только для тех, кто может себе это позволить. У нас нет ни денег, ни покровителей.

Хань Фэн нахмурился, но промолчал. Он знал, что Сюэ Лэн прав.

— Разве что можно было попытать счастья в Ордене Сияющего Огня, — продолжил Сюэ Лэн с мрачной усмешкой. — Но по-хорошему надо искать там, где пахнет настоящей жизнью. В трёх днях пути есть... одно местечко. Там не задают лишних вопросов. И там можно найти то, что ордена предпочли бы забыть.

— Какое местечко? — настороженно спросил Линь Юй.

— Чёрный рынок.

— Нет! — вырвалось у Линь Юя.

— Нет, — одновременно с ним отрезал Хань Фэн.

— Это незаконно и опасно, — добавил Хань Фэн, но в его голосе слышалось не столько осуждение, сколько практическая озабоченность.

Сюэ Лэн про себя хмыкнул. «Конечно, опасно. Но вы сами других вариантов не предложили. Зато там можно найти всё, и никто не спросит, почему от вас разит тремя душами вместо одной». Вслух же он сказал:

— О, не беспокойся. У меня с людьми обычно не бывает проблем. Я всегда договариваюсь.

Линь Юй, игнорируя его, повертел амулет в руках. Его пальцы чувствовали остаточное тепло видений.

— Символы эпохи Разобщенных Кланов... Их использовали для стабилизации духовных структур.

— Эпоха до основания Орденов, — задумчиво произнес Хань Фэн. — Их архивы утеряны... Но я слышал о Безумном Мудреце Гор. Он живёт в горах к востоку от Золотых Чертогов — в нескольких днях лёта, если не останавливаться. И коллекционирует такие реликвии.

Линь Юй почувствовал, как Сюэ Лэн внутри напрягся, словно примериваясь. «Мудрец? Это может быть ловушкой. Или шансом. В любом случае, лучше, чем Черный рынок с его рожами».

Путь был определен.

***

Линь Юй встал на Ледяной Вздох — меч послушно завис над землёй. Полёты на духовном оружии были обычным делом для заклинателей: клинок резонировал с ци владельца и поднимал его в воздух. Линь Юй не летал с тех пор, как ослеп — тогда это было опасно, тело не слушалось. Теперь — другое дело.

Он управлял оружием плавно, почти робко — каждое движение выверено, каждый поворот осторожен, словно он боялся спугнуть саму воздушную стихию. Тело слушалось плохо: чужие эмоции мешали сосредоточиться и сбивали с ритма.

Для Сюэ Лэна такой медленный полёт был невыносим. Его натура требовала скорости, риска, острого ощущения грани. Он чувствовал, как Хань Фэн внутри тоже напрягается от раздражения. «Праведник тоже бесится. Забавно. Мы оба хотим одного — вырвать контроль».

— Ну кто же так управляет мечом, — процедил Сюэ Лэн и, не дожидаясь ответа, рванул управление на себя.

Хань Фэн дёрнулся, но промолчал и не стал забирать контроль. Стиснул зубы, чувствуя, как чужое удовольствие от скорости разливается по их общему телу. «Он снова контролирует. Снова делает, что хочет. А я даже не могу возразить, потому что он прав — так быстрее».

Сюэ Лэн нырнул в воздушный поток, закрутил тело в спираль, заставив меч рыскать из стороны в сторону, едва не задевая скалы. Он наслаждался чистым физическим вызовом — и своим превосходством. Каждый вираж был укором их осторожности, каждое рискованное пике — доказательством его незаменимости.

Линь Юй, оттеснённый вглубь сознания, сначала зажмурился от ужаса. Но потом… потом ветер ударил в лицо, холодный и пьянящий, и что-то внутри него дрогнуло. Давно забытое, детское — восторг от полёта, от скорости, от ощущения, что мир расступается перед тобой. Он невольно рассмеялся — мысленно, но Сюэ Лэн уловил этот отголосок.

«Он радуется. Из-за меня. Я дал ему это». Странное, почти тёплое чувство кольнуло где-то под рёбрами. Сюэ Лэн тут же задавил его, списав на азарт. «Пусть привыкает. Пусть знает, что со мной — лучше».

Хань Фэн тоже почувствовал эту вспышку — светлую радость Линь Юя. И понял: «Сюэ Лэн приручает его. Даёт то, чего тот хочет, и получает взамен доверие. Я должен это остановить. Но как? Линь Юй не поверит мне — он поверит тому, кто дарит ему свет».

Над озером Сюэ Лэн намеренно снизил скорость, заставив меч скользить по самой воде, так что брызги освежали лицо. Протесты стихли. Тишина. Не восхищение — облегчение. «Привыкают. Уже лучше».

Он позволил себе лететь «нормально» — с видом человека, снизошедшего до уровня других. А в глубине сознания уже строил планы: как использовать эту маленькую победу дальше.

***

Сюэ Лэн пытался прогнать сон, отслеживая, как сознание спутников погружается в забытье. Когда их мысленные шумы стихли, он и сам на миг провалился в дрему, но тут же вздрогнул и очнулся.

Теснота давила, как в каменном мешке. Быть запертым в одном теле с двумя другими — что могло быть хуже? Весь этот день он был под постоянным наблюдением, словно в клетке. Даже сейчас, в темноте, он чувствовал их присутствие — тяжёлое, дышащее, живое.

Он лежал неподвижно, прислушиваясь к отголоскам их снов. Не из любопытства — из холодного, расчётливого интереса. «Где их слабости? На что можно надавить, если станет совсем туго?». Эти двое, со своим светом и раскаянием, были самой непредсказуемой угрозой из всех. Доверие — это роскошь, которую он не мог себе позволить.

Он медленно, почти не дыша, потянулся к пространственному мешочку, достал тёмное дорожное ханьфу. Духовные силы потекли из его ладоней, наполняя ткань рукава особой силой, и пространство внутри его расширилось, создав потайной карман.

Один за другим он извлекал предметы из пространственного мешочка и аккуратно перекладывал их в новое укрытие. Его пальцы скользили по знакомым контурам: прохладные бамбуковые трубочки с ядами, шершавый мешочек с порошком, от которого немела кожа, маленький деревянный волчок, испещрённый рунами ментального воздействия… Ничего не пропало.

На самое дно он убрал потрёпанный свиток с чертежами — знания, способные перевернуть мир. Его разработки, чуть не уничтожившие его самого. Козырь, спрятанный даже от тех, с кем связала судьба.

В мешочке осталось лишь то, что не должно было вызвать вопросов: стандартные талисманы, ритуальный нож, лечебные снадобья, поддельные печати и пропуска Ордена Сияющего Огня.

«Орден Сияющего Огня… — с ненавистью подумал Сюэ Лэн, — А ведь Су Мин скорее всё ещё жив. И Цзинь Яо. Ничего. Я доберусь до них. Позже».

Теперь амулет. Что он ещё может? Сюэ Лэн достал его, но не стал активировать кровью — слишком рискованно привлекать внимание. Вместо этого он зажал артефакт в ладони и направил всё своё внимание, всю свою волю на спящих, стараясь не нарушить их покой. Амулет отозвался сразу — тёплой, живой пульсацией. Сквозь него чужие чувства текли яснее, отчётливее, словно кто-то снял мутную пелену с внутреннего взора. «Работает. Отлично».

Хань Фэн. Его энергия вибрировала холодной, отточенной сталью. Ровный ритм с редкими, мощными содроганиями — подобно клинку с зазубринами, пытающемуся сдержать удар. Сюэ Лэн уловил эхо ярости, скорби о погибшем монастыре. Гнев, направленный внутрь. Его отталкивала эта сдержанность. «Выплесни наружу, отомсти!» — хотел сказать Сюэ Лэн. Но даже во сне тот сдерживался, перемалывая свою боль в молчаливую, неумолимую решимость.

Линь Юй. От него исходила ровное тепло. То самое, что Сюэ Лэн начал ценить. Единственное тепло, принявшее его без условий и требований. На мгновение он даже позволил себе расслабиться, погрузившись в это непривычное ощущение безопасности, как в тёплую воду. Но старые привычки взяли верх — он продолжил выискивать слабости, за которые можно было бы зацепиться.

И тогда он нашёл её — ледяную трещину. На дне этого озера спокойствия таился шрам от самоубийства, подобный тонкой, но не срастающейся нити льда. Любопытство, острое и ненасытное, пересилило осторожность. Он надавил — и его накрыло эхо того самого мига, когда Линь Юй двинулся навстречу мечу.

И его накрыло волной абсолютной пустоты, чувством тотального предательства, жгучего стыда и всепоглощающей жажды исчезновения. Его, привыкшего цепляться за жизнь любой ценой, вывернуло от этой ненависти к себе. Это было настолько чуждо, так противоречило инстинкту выживания, что он едва сдержал реакцию отторжения. Этот контраст был невыносим: то самое тепло, что он начал ценить, рождалось из той же бездны, что и его собственная тьма. Только его тьма кричала и рвалась наружу, а тьма Линь Юя молчала и стремилась к самоуничтожению.

Мысленно отпрянув, он испытал тягостное недоумение, смешанное с чем-то похожим на ярость. Как тот, кто дарил ему единственное светлое ощущение в жизни, мог так же глубоко, так же безнадёжно ненавидеть себя? Это делало его, Сюэ Лэна, уязвимым. Если источник тепла может исчезнуть по своей воле… что тогда останется ему?

Он убрал амулет и резко поднялся, грубо возвращая всех к реальности.

— Что случилось? — первым пришёл в себя Линь Юй, его мысленный голос был сонным, но встревоженным.

— Ничего, — отрезал Сюэ Лэн, вкладывая в слово всё возможное раздражение. — Кто-то должен бодрствовать, пока вы спите. Здесь небезопасно.

— Что именно ты видел? — голос Хань Фэна прозвучал собранно, без тени сна. Он не спал? Или проснулся мгновенно?

— Тени. Шорохи. Обычный ночной лес, — проворчал Сюэ Лэн, отворачиваясь. — Или демоны должны были прислать приглашение с печатью?

— Если есть угроза, нужно укрепить защиту, — невозмутимо заявил Хань Фэн. — Ты ведь ничего не затеваешь? Твои… прежние методы нам не подходят.

— А пошёл ты к демону со своими подозрениями, — резко выдохнул он. Но внутри, под привычной злобой, пульсировало новое, липкое чувство. «Я не дам ему уйти. Я стану тем, без кого он не сможет. Чего бы это ни стоило».

И демонстративно умолк до самого утра, оставив их в напряжённой, недоверчивой тишине.

Глава 4. Путь к Мудрецу

Утро встретило их тяжёлыми тучами и густым туманом, отражая настроение одного из путников: от Сюэ Лэна волнами исходило раздражение — колючее, сбивчивое, он и сам не понимал, на что злится. Контраст с вчерашним самодовольством был разительным. «Что-то случилось ночью», — отметил Хань Фэн, решив быть настороже.

Линь Юй тут же искренне обеспокоился:

— Друг мой, ты в порядке? Я чувствую твою тревогу. Что случилось?

«Как он может? — с глухим раздражением подумал Хань Фэн. — Прощать это чудовище. Называть его другом. После всего, что он сделал».

А Сюэ Лэн внутренне замер: «Он всё ещё зовёт меня так. Даже после всего. Он действительно поверил мне».

На все попытки Линь Юя выяснить причину Сюэ Лэн отвечал невнятным бурчанием. Не из уважения — он сам не мог сформулировать этот клубок: ярость, отвращение к собственной слабости и предательское желание снова погрузиться в то тепло, которое теперь ассоциировалось с ледяной бездной.

А Линь Юя внутри что-то царапало: «Я называю его другом. И он откликается. Но иногда я чувствую холодок. Словно стою на краю ловушки, которую сам же засыпал листьями. Страшно».

Управление взял на себя Хань Фэн — повёл меч чётко, уверенно, быстро. Под ногами расстилались туманные хребты. Никаких лишних движений, никакого бахвальства — только практичное использование потоков ветра. Они летели на восток. Позади остался Город Туманов, впереди вырастали пики — острые, словно клыки. Где-то там, в одной из этих скал, жил тот, кого называли Безумным Мудрецом.

Долгое молчание прервал Линь Юй. Он сказал с легкой грустью, глядя на проплывающие внизу облака:

— Хань Фэн, я все чаще задумываюсь... Наше сознание подобно воде: оно может наполнить любой сосуд, но его суть не меняется. Что есть «я», если не вода, и не сосуд?

Хань Фэн задумчиво произнес, не отрывая взгляда от горизонта:

— Но сосуд определяет форму. Вода в чаше — для питья, в реке — для пути. Наша воля — вот что не дает воде застояться и сгнить. Даже в самом тесном сосуде.

Внезапный порыв ветра ударил в лицо, заставляя сощуриться. Через общую связь Хань Фэн почувствовал яростный всплеск раздражения Сюэ Лэна.

Линь Юй тихо спросил:

— Хань Фэн, помнишь, мы мечтали основать свой Орден? Что бы мы сказали, увидев... нас сейчас?

— Я думаю, — в голосе Хань Фэна послышалась легкая, усталая улыбка, — мы бы сказали: «Никогда не теряйте друг друга из виду. И будьте готовы к странным союзникам». Основа — это воля, которая даже в самом странном сосуде находит способ быть собой. И не дать этому сосуду разбиться.

Сюэ Лэн, слушавший это из своего угла, мысленно скривился. Их дыхание сбилось на долю секунды — раздражение, острое и колючее, вспыхнуло в груди и тут же было задавлено им.

Почему-то эти слова засели в сознании Сюэ Лэна, как заноза. «Странные союзники». Это про него? Нет, конечно, нет. Он не союзник. Он... пассажир. Временно. Очень временно. Пока не найдет способ сделать так, чтобы Линь Юй был только его. Чтобы ему не пришлось снова чувствовать ту ледяную пустоту на дне его души.

***

Лететь сюда было отчаянной надеждой, последним огоньком в кромешной тьме. И вот она — цель. На вершине горы, пронзая свинцовые тучи, пульсировала точка чистейшей, но искаженной праны. Она не светила, а скорее отмечала незримую трещину в самом мироздании, как шрам на лике неба. Логово Безумного Мудреца.

Воздух был влажен и холоден, пах мокрой хвоёй, камнем и озоном, как после грозы, что так и не разразилась. Где-то в глубине ущелья глухо ревел водопад, его звук доносился приглушённо.

К скале, не оставлявшей и намека на вход, на мече приземлилась одна фигура. Но движения её были странно прерывистыми: изначально плавное скольжение сменилось резким, почти агрессивным рывком перед самой посадкой. Тело, облаченное в белые одежды Школы Белого Лотоса, на мгновение застыло в неестественно прямой, гордой позе — пока легкая судорога не сгладила осанку, выдав внутреннюю борьбу.

— Кончай вертеться, я ищу вход, — прозвучал в их общем сознании ядовитый шепот Сюэ Лэна.

— Тише, — мысленно парировал Хань Фэн, заставляя руку провести по гладкой, мокрой от тумана поверхности скалы. — Иллюзия... Искусная. Цельная.

Внезапно тело дернулось, и на лице сама собой расплылась ухмылка, полная торжествующего презрения.

— Нашел, — вслух прошипел Сюэ Лэн, уже оттеснив остальных. — Дыра в воздухе. Детские картинки для слепых.

Он шагнул вперед, и кожу обдало струей теплого, спёртого воздуха — будто невидимая пещера дышала ему в лицо. Сама скала оставалась монолитной, без единой трещины.

Внезапно пространство перед скалой исказилось, как водная гладь под порывом ветра, и через каменную стену, не обращая на неё внимания, вышел отшельник. Он был невысок, сухопар, одет в поношенное, но чистое ханьфу. Его лицо было испещрено морщинами, а глаза... Годы не притупили их остроту. Они были слишком живыми, слишком всевидящими.

Отшельник увидел, как заклинатель, придав лицу доброжелательное выражение, сделал шаг вперед, сложил руки, красиво взмахнув рукавами, и склонился в глубоком поклоне:

— Достопочтенный мастер, великая честь встретить вас в наших странствиях. Да пребудет с вами долголетие и процветание.

— Говорите, с чем пришли? Хотя... — Отшельник перевел взгляд за фигуру человека, на три души, сплетенные в один клубок. — ...дай-ка я сначала поговорю с тем прохиндеем, что ерзает у тебя за спиной. Без этих церемоний.

Тело заклинателя резко дернулось, руки, сложенные в приветствии, разжались, а на ещё недавно безмятежном лице вспыхнуло яростное возмущение.

— Эй, старик! — вырвалось из его губ жестким голосом, чуждым тому мелодичному тембру, который звучал ранее. — Кого это ты так назва...

Но на полуслове выражение лица вновь сменилось — на сей раз на чистейшую, неподдельную растерянность. Глаза округлились, брови поползли вверх:

— Простите, достопочтенный... — тихо, с легкой дрожью в голосе начал было Линь Юй, совершенно сбитый с толку такой грубостью. Он явно не понимал, как реагировать, и готов был провалиться сквозь землю.

Отшельник лишь усмехнулся, развернулся и прошел сквозь стену, оказавшуюся иллюзией, жестом пригласив следовать за собой.

Внутри общего сознания на мгновение воцарилась тишина. Никто не ожидал, что отшельник так легко их раскусит. Хань Фэн напрягся, чувствуя подвох. Сюэ Лэн, напротив, ощутил острый укол интереса, смешанного с настороженностью хищника, почуявшего более сильного зверя. Линь Юй просто устало выдохнул.

Пещера отшельника поражала контрастом. Снаружи — суровая скала, внутри — уют, граничащий с чудачеством. Книги и свитки громоздились до потолка, причудливые инструменты и артефакты лежали в кажущемся хаосе, но чувствовалась некая внутренняя система. В центре пещеры располагался уютный очаг, над которым висел потемневший от времени чайник. Отшельник указал на два простых, но удобных кресла, стоявших друг напротив друга.

— Присаживайся, — сказал он. В его голосе не было ни гостеприимства, ни вражды — лишь пронизывающая ясность. — Вначале я задам несколько вопросов. Кто сможет осмыслить их — со временем станет целым. Начнем с самого беспокойного.

Борьба внутри тела заклинателя затихла, и, получив наконец полный контроль, в кресле с комфортом развалился Сюэ Лэн. Он забросил ногу на ногу, его поза была вызовом.

— Ну, валяй, задавай свои вопросы, — усмехнулся он, но его пальцы, лежавшие на подлокотнике, были напряжены.

— Ты прячешься за смертью, боясь собственной тени? — взгляд отшельника был подобен острому ножу, вскрывающему душу. — Ты всех стремишься перехитрить. Но не себя ли самого обманываешь, убегая от того, кто ты есть на самом деле?

Сюэ Лэн пренебрежительно фыркнул, но палец, лежавший на подлокотнике, непроизвольно дернулся.

— И что тебе дала месть? — старик не дал ему опомниться. — Пустоту? Ты зовешь привязанность слабостью. Но разве не слаб тот, кто против всего мира — один? Кто так отчаянно боится быть брошенным, что сам толкает всех прочь?

Некоторое время отшельник молча наблюдал, с едва заметной усмешкой в уголках губ, как две души сдерживают третью, рвущуюся в атаку. Он видел это — видел внутреннюю борьбу.

— Гордый даос. Лёд самоконтроля и пламенный гнев — две стороны одного клинка. — Отшельник повернулся к Хань Фэну. — Ты копишь ярость, как оружие. Но не боишься ли ты, что однажды оно выстрелит в того, кого должен защитить? Или ты уже стрелял?

Хань Фэн не ответил вслух. Но внутри у него всё сжалось в ледяной ком. «В Линь Юя. После Монастыря». Слова старика вскрыли старые раны. Тело дернулось, как от удара. Лицо под маской Линь Юя стало мертвенно-бледным, а костяшки на сжатых кулаках побелели. «Он знает. Знает про мой срыв в Монастыре. Откуда?»

Взгляд отшельника смягчился, но стал от этого лишь пронзительнее. Тело наклонилось вперед с мягкой, но неуклонной вежливостью Линь Юя.

— Юный праведник. Быть слепым — это выбор души, — тихо сказал старик. — Доверие без разума — яд. А боязнь увидеть правду — самая страшная тьма. Почему ты так цепляешься за свою слепоту? Что страшнее — увидеть мир таким, как он есть, или продолжать прятаться в удобной темноте?

Линь Юй опустил голову. Его пальцы, лежавшие на коленях, задрожали. Эти слова били прямо в сердце его самых глубоких страхов.

— Я... я не знаю, как иначе, — прошептал он, а про себя подумал: «Если я увижу Сюэ Лэна таким, какой он есть на самом деле… если я признаю, что всё это было ложью… я не вынесу. Лучше темнота».

Линь Юй замолчал. Слова отшельника вскрыли старую рану — ту, о которой он почти забыл за годы слепоты. Он вспомнил день, когда ушёл из Школы Белого Лотоса.

Селевые потоки сошли с гор и затопили деревни у подножия. Выжившие пришли к воротам Школы — грязные, измученные, с детьми на руках. Они просили только крова, только возможности переждать, пока вода спадёт и можно будет вернуться к своим разрушенным домам.

Наставница вышла к ним, выслушала — и отказала. «Мы не можем пустить в нашу долину тех, кто несёт на себе грязь мира. Дайте им риса — и пусть уходят».

Линь Юй стоял рядом и чувствовал, как внутри что-то рушится. Вся его вера в чистоту, в доброту, в правильность учения — всё это оказалось пустым звуком перед лицом реальной беды. Чистота, ради которой отворачивались от страдающих, была не добродетелью, а трусостью.

— Ты не права, — сказал он тогда, и голос его дрожал, но не от страха — от гнева. — Истинная доброта — в помощи, а не в страхе запачкаться.

И ушёл. Наставница крикнула вслед: «Мир уничтожит тебя, Линь Юй! Ты поймёшь, что был слепцом, но будет поздно!»

Он не обернулся. И ни разу не пожалел. Но теперь, годы спустя, он подумал: «Она была права в одном. Я действительно был слепцом. Только слепота моя была не в том, что я ушёл, а в том, что я снова и снова отказывался видеть тьму в тех, кто рядом. Думал, что если зажмуриться, она исчезнет. Не исчезла».

«Та слепота была первой. Я ничему не научился»

Внезапно на лице Линь Юя появилось раздраженное выражение, и с голосом Сюэ Лэна он резко ответил:

— Хватит лезть, куда тебя не просят! Всё спросил? Давай ближе к делу. То, что нас трое, ты видишь. Надеюсь, — он угрожающе наклонился к отшельнику, — Мы не зря выслушали всю эту чушь, тебе лучше нам помочь.

Отшельник посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом. У Сюэ Лэна вдруг зачесались лопатки — так бывало, когда он чувствовал, что его раскусили, а он ещё не понял как. «Что он видит? Чего хочет?» — пронеслось в голове. Он достал амулет:

— Смотри. У нас есть такая вещичка. Говорят, она может решить проблему лишних душ. Нам бы расселиться. Что скажешь?

Отшельник откинулся на спинку кресла, и его голос прозвучал с безжалостной точностью.

— Вы трое в одном сосуде. Ваши души текут друг в друга, как краски в воде. Через год-два от «вас» не останется и следа. Родится нечто новое. — Он посмотрел на них по очереди, и его взгляд, казалось, видел сам процесс растворения. — Вы уже чувствуете это? Сны чужие видите? Мысли и чувства, что не ваши? Хотите этого?

Ни один не пошевелился. Дыхание замерло на полувдохе. Даже ветер за скалой будто стих. Три беззвучных крика разорвали тишину.

Сюэ Лэн: животный ужас потери себя. «Я — это я! Я не хочу становиться частью кого-то, даже его!»

Хань Фэн: ледяное отторжение. «Слияние? С ним? Это хуже смерти. Это предательство всего, что я есть».

Линь Юй: тихий, тотальный ужас. «Я не хочу терять никого. Ни свет, что меня согревал, ни тьму, что стала... частью меня. Невыносимо».

От лица всех троих Хань Фэн, собрав всю свою волю, сдержанно ответил:

— Никто из нас не хочет слияния. Гармония не должна достигаться через уничтожение личности.

Отшельник внимательно посмотрел на заклинателя, видя всех троих сразу:

— Если вы разделитесь, то жизнь разведет вас в разные стороны. Вы готовы к последствиям? Готовы ли вы отпустить друг друга?

Первым взорвался Сюэ Лэн: «Ну и пошли вы оба! Нужны вы мне были!». Но за вспышкой спутники ясно увидели затаившийся детский страх. Оба спутника молчали, но молчание говорило громче слов: никто не желал остаться один.

— Хорошо, — взвешено и тщательно подбирая слова, продолжил отшельник. — Я дам вам ритуал разделения душ, но для этого необходимо согласие хозяина тела, которое вы намереваетесь занять, либо найти пустой сосуд. Потребуется жертвенная кровь носителя и полное доверие. Без него душа рассеется.

Он сделал паузу и весомо добавил:

— В момент перехода душа, покидающая тело, будет крайне уязвима — именно тогда её легче всего поглотить, усилив свою сущность. Устоять будет трудно.

Помолчав, он будто невзначай добавил:

— Ах да... после завершения ритуала принесите амулет мне — он станет вам бесполезен, а взамен я задам каждому еще по вопросу. Тому, кто будет готов услышать.

Линь Юй встал и с напряжением в голосе произнес:

— Почтенный отшельник, благодарим за мудрые наставления. Да пребудет с вами... — он начал было делать поклон, но отшельник остановил его небрежным жестом.

— Церемонии излишни, — голос его не допускал возражений. — Ночь близка, а в горах непогода. Вам предоставлен кров. Не шумите.

Глава 5. Передышка

Отшельник махнул рукой в сторону небольшой ниши, скрытой за свисающими корнями и стеллажами с книгами:

— Располагайтесь здесь, — просто сказал он, обводя взглядом тесное, но уединенное пространство. — Можете ходить где хотите, не стесняясь. Мне только не мешайте. Я буду у себя.

Едва он скрылся в глубине пещеры, Сюэ Лэн мысленно выдохнул. «Наконец-то. Хоть какая-то определённость. Ритуал есть. Осталось найти сосуд и не сдохнуть по дороге».

Хань Фэн молчал, но Линь Юй чувствовал, как в нём борются надежда и недоверие. Сам же он пытался осмыслить услышанное. «Слияние через год. У нас есть время. Но что потом? Мы разделимся — и разойдёмся? И всё?»

Небольшое помещение примыкало к главному залу пещеры. Вместо обычной двери вход закрывала легкая магическая завеса — простой, но искусный барьер, скрывавший происходящее внутри и глушивший звуки. Теперь, зная, куда смотреть, они заметили еще один, почти невидимый проход в глубине пещеры. Вероятно, он вел в личные покои отшельника.

Едва старик скрылся в глубине пещеры, Сюэ Лэн тут же вскочил с места.

— А теперь, — его голос звенел непривычным, почти научным любопытством, — давайте-ка изучим эту завесу.

И, что было страннее всего, он и впрямь погрузился в изучение плетения. Хань Фэн с изумлением наблюдал, как тот, не сыпля язвительными комментариями, с абсолютной концентрацией анализировал иллюзию. Что он задумал, притворяясь нормальным?

В создании завесы были применены одновременно три типа магических плетений, органично сплетавшихся друг с другом: иллюзия, барьер для звуков и, что самое необычное, плетение, обеспечивавшее обмен воздухом между пещерой и внешней средой. Вся конструкция напоминала многослойный кристалл, где каждый слой был тесно переплетен с остальными.

Внезапно Линь Юй протянул руку сквозь завесу и повёл тело наружу.

Снаружи бушевал ливень. Вспышки молний на мгновение озаряли потоки воды, ветер гнул деревья, громовые раскаты заглушали все остальные звуки.

— Вот ведь погодка, хоть в этом старикашка был прав, — хмыкнул Сюэ Лэн.

Они вернулись обратно в пещеру и устроились на ночь. Спальное место оказалось поразительно удобным: матрац был наполнен мягкими, ароматными травами, а постельное белье — из тончайшего, но прочного льна. Похоже, несмотря на уединение, отшельник любил жить в удобстве.

Хань Фэн твёрдо решил не засыпать сразу этой ночью, а проследить, что будет делать Сюэ Лэн. На удивление, тот, похоже, действительно уснул. Хань Фэн выждал немного, не теряя настороженности. Он почувствовал, как энергетические потоки вокруг души Сюэ Лэна замедлились, наполнив пространство тихим хаотичным гулом, словно отзвуком далеких, тревожных сновидений.

Пока Линь Юй, убаюканный монотонным шумом дождя, засыпал, Хань Фэн бодрствовал. Мысль, брошенная отшельником, жгла сознание: «Ваши души текут друг в друга...». Когда дыхание спутников выровнялось, а дождь за окном застучал ровным барабанным боем, Хань Фэн открыл глаза. Решение созрело.

Он проверил содержимое пространственного мешочка Сюэ Лэна. Ревизия лишь усилила тревогу: банальная походная утварь, снадобья... но не было ни ядов, ни записей. Сюэ Лэн был создателем Метки — Хань Фэн знал это слишком хорошо, чтобы поверить, что такой человек не сохранил свои разработки. Если чертежи где-то есть, он должен их найти. Он не мог больше ждать. Ему нужны были ответы. Сейчас.

Амулет в его ладонях был холодным и живым, как сердце какого-то древнего существа. Глотнув воздуха, Хань Фэн ринулся в сознание спящего.

Первым на него обрушился привычный образ — маска циничного убийцы, от которой исходила знакомая, осязаемая угроза. Броня, — мысленно отметил Хань Фэн и, собрав волю, пробил её, как пробивают лёд на замёрзшем озере.

И его сознание переломилось.

Он ощутил: леденящий ужас запертого в темноте ребёнка, вкус крови на губах от собственного крика, запах страха и немытого тела. Он почувствовал, как выжигают меридианы на руке раскалённым железом. Жгучее, всепоглощающее отчаяние существа, которого предали те, кому оно доверилось. Мир сузился до боли и страха. Не было мыслей, не было планов — только инстинктивное, животное желание выжить, цепляясь за жизнь любыми способами.

Хань Фэн почувствовал отголосок боли в собственных меридианах.

А потом он увидел источник. Черную дыру, зияющую рану в самой ткани души. Вокруг нее — выстроенная за годы броня из ярости и цинизма, готовая отразить и уничтожить любую угрозу. Но в самом сердце этой тьмы, за всей этой бронёй, теплился один-единственный, хрупкий огонек. Искра потребности в тепле и принятии, которую Сюэ Лэн яростно пытался в себе затоптать. Две силы, сцепившиеся в смертельной схватке: отчаянная жажда — чтобы его любили — и яростное, неукротимое желание причинять боль, лишь бы никогда не чувствовать себя беззащитным.

С ужасом Хань Фэн отшвырнул амулет на постель и неосознанно попытался стереть с ладоней чуждое прикосновение к той бездне. Его дыхание сбилось. Он чувствовал себя осквернённым, но в то же время... просветлённым. У жестокости Сюэ Лэна есть причина. И на фоне этой искалеченной души его собственная ярость вдруг показалась ему чем-то управляемым, почти что... благородным.

***

Сюэ Лэн проснулся первым. Тело было лёгким, мысли — ясными и острыми, как отточенный клинок. В глубине пульсировал неприятный осадок после вчерашнего разговора со старикашкой. «Прав…» — пронеслось эхом. Он тут же раздавил эту мысль. Какая разница? Линь Юй был жив. Линь Юй доверял ему.

А праведник… праведник после вчерашних снов стал ещё более дёрганым. Сюэ Лэн чувствовал это — глухую, сдерживаемую ярость Хань Фэна, которая копилась, как вода за плотиной. «Надо выпустить пар. Пусть сорвётся. Тогда он будет виноват, а я — жертва».

Он начал ту самую практику утреннего самосовершенствования, что была так популярна в Ордене Сияющего Огня. Медленно, с наслаждением, он повёл потоки ци по меридианам, заставляя их пульсировать в такт дыханию. Тепло разлилось по телу — приятное, возбуждающее. Он знал, что это разозлит Хань Фэна, выведет его из равновесия. И жаждал этого — привычного вкуса чужой ярости.

Линь Юй проснулся и тут же встревожился, почувствовав нарастающую волну чужого, навязчивого удовольствия.

— Пожалуйста, остановись, — мягко произнёс он. — Хань Фэну это причинит боль.

Сюэ Лэн лишь усмехнулся про себя и ввинтил потоки праны с удвоенной силой, намеренно грубо и вызывающе. «Пусть чувствует. Пусть знает, кто здесь главный».

Хань Фэн вырвался из сна рывком, будто его ударили. Его душа содрогнулась, и в этом всплеске была лишь чистая, обжигающая ярость: «Он издевается. Прямо сейчас, пока Линь Юй его защищает». Хань Фэн стиснул зубы: Сюэ Лэн намеренно использует то, что им не закрыться друг от друга. «Я его уничтожу. И Линь Юй будет свободен».

Хань Фэн почти решился. Почти позволил своей силе хлынуть вперёд, сметая чужое присутствие, но в последний миг перед глазами встало лицо Линь Юя. «Если я убью его, Линь Юй не простит. Он сломается». Хань Фэн резко отдернул их общую руку, разрывая связь.

Сюэ Лэн замер, жадно вслушиваясь в их общее сознание. Он ждал взрыва, крика, атаки — и наткнулся на пустоту. Сквозь неё пробилось лишь два чувства: обжигающее презрение и тяжёлая, усталая жалость. «Почему он не ударил? Почему просто отошёл?» — мелькнула растерянная мысль, прежде чем Сюэ Лэн успел её подавить.

Хань Фэн обратился к Линь Юю, испуганному провокацией:

— Линь Юй, не обращай внимания, — голос Хань Фэна звучал устало, с оттенком брезгливости. — Это просто детские попытки испортить нам настроение. Не давай ему того, чего он хочет.

Сюэ Лэн попробовал другой способ, который раньше всегда работал:

— А что ты так всполошился? — с язвительной сладостью в голосе тут же вклинился он. — У вас в Монастыре Белых Снегов разве так не делали?

Он не успел договорить. Импульс энергии — острый и обжигающий, как удар раскалённого прута, — ударил ему в разум. Сознание вывернуло наизнанку. Острая, точечная боль пульсировала в висках. Его бросило в холодный пот, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а перед глазами заплясали темные пятна. Тело на мгновение потеряло опору.

Хань Фэн ударил с холодной точностью, словно прижигая рану. «Пусть знает: ещё одна такая выходка — и я не остановлюсь».

Сознание Сюэ Лэна медленно возвращалось, собираясь из осколков. Первой мыслью было чистое, почти профессиональное восхищение: «Какая мощь… Какая точность…». Следом пришло осознание: его ударили. Ударили по-настоящему. И тогда накатила третья волна — леденящий шок. Его застали врасплох. Он был на вершине горы, а его сбросили вниз.

Он спрятался в глубинах их общего сознания, сжавшись в дрожащий комок, и отчаянно прильнул к излучающей тепло душе Линь Юя. «Пусть думает, что я сломлен. Пусть жалеет. А с праведником я разберусь позже».

— Юй-гэгэ… — голос Сюэ Лэна предательски дрожал, звуча неестественно тонко и по-детски. — Он… он причинил мне такую боль! Ты же видишь, что он творит! Останови его!

Линь Юй, растерянный, слегка укутал его своей энергией, инстинктивно пытаясь успокоить. Сюэ Лэн, услышав ласковое обращение, с удовлетворением прижался теснее.

— А-Лэн, — тихо произнёс Линь Юй. — Ты сам спровоцировал его. Тебе мало того, что ты уже успел сделать? Прошу тебя, перестань разрушать себя и других.

Сюэ Лэн затих. «Не оттолкнул. Хорошо. Он всё ещё со мной. Значит, можно играть дальше».

А Хань Фэн, ощутив краткое, дикое удовлетворение от удара тут же провалился в ледяной стыд. «Я использовал свою силу не для защиты, а для наказания и своего удовольствия. Я становлюсь похожим на него. Это страшно».

***

Попрощавшись с отшельником, Линь Юй вышел наружу и застыл. После ночного ливня воздух был прозрачен, капли на скалах сверкали. Над горами стояла тройная радуга — две яркие дуги, а между ними третья, бледная, почти призрачная.

«Без третьей дуги картина была бы неполной». Линь Юй не стал додумывать эту мысль — но она уже согревала. Он найдёт способ — не даст тьме поглотить свет, а свету уничтожить тьму. Но на дне души копошилось липкое чувство: «Я знаю, что он мной манипулирует. И всё равно тянусь. Без него — пустота».

Линь Юй поднялся на меч, чтобы найти уединенное место для обсуждения и дать спутникам время пережить случившееся. Слова отшельника засели занозой. «Видеть вглубь. Не судить поверхностно». Раньше он гнал от себя мысли о том, что мир у подножия горы может быть таким, как говорила наставница. Ему было проще верить в доброту. Теперь он заставил себя посмотреть правде в глаза.

Тот утренний выпад, это жалобное «Юй-гэгэ»… Это был крик того, кто не умеет просить о помощи иначе, чем причиняя боль. «Он как ребёнок. Искалеченный, злой ребёнок». От этой мысли стало горько. «Смогу ли я до него достучаться? Научится ли он когда-нибудь по-другому?».

Хань Фэн тоже услышал отшельника. Линь Юй почувствовал это по тому, как тот сдержался — не впал в ярость, а ударил холодно и точно. Жестоко, но… действенно. «Он меняется. Может, и Сюэ Лэн сможет?». Эта мысль была хрупкой, как лёд на весенней реке. Но Линь Юй ухватился за неё. Он не хотел терять никого из них. При одной мысли об этом сердце сжималось так, что становилось трудно дышать.

Сюэ Лэн затих, но уже не таился в боли и обиде, а, казалось, обрел некое спокойствие, похожее на шок. Хань Фэн тоже пребывал в задумчивости, и от него больше не веяло гневным напряжением сжатой пружины, а скорее тяжёлым размышлением.

Солнце уже поднялось высоко, заливая горные пики тёплым золотистым светом. Лазурное небо раскинулось над миром бескрайним куполом. Линь Юй парил над землей, уверенно стоя на мече. Ветер играл с его волосами, на мгновение бросая их на лицо, а затем откидывая за спину. Внизу простирались величественные горные хребты, покрытые изумрудной растительностью. Между скал змеились серебристые ленты рек, сверкающие в солнечных лучах. Воздух был прозрачен и напоен терпким ароматом горных трав.

Полёт был неторопливым, и каждое его мгновение приносило безмолвное наслаждение. В душе царило удивительное спокойствие, то самое, что наступает после бури. В глубине его сознания, под спокойствием, зрела решимость. Пусть будет нелегко. Пусть боль Сюэ Лэна способна обжечь, а ярость Хань Фэна — испепелить. Но он найдет способ. Спасти их обоих, не позволив ни тьме поглотить свет, ни свету уничтожить тьму. Но как найти путь, не предав при этом самого себя?

***

Воздух был слишком прозрачным. А внутри Сюэ Лэна — хаос. Его язвительность разбивалась о ледяной щит Хань Фэна. Его жалобные интонации тонули в мягком, но непреодолимом сочувствии Линь Юя. Они стали... непроницаемыми. Бесчувственными. Как будто он бился в стеклянный колпак, и они его не слышали. Две попытки — и обе провалились, наткнувшись на отпор или на это ледяное, равнодушное принятие. Он чувствовал себя в полной изоляции. Словно... брошенным?

«Что пошло не так? — терзался он. — Почему они не хотят нормально со мной общаться?» Внезапно его окатила волна ужаса: «А что, если и они использовали амулет? Заглянули в мою душу?»

Нет, не может быть. Они не способны на такое — тайно шпионить за ним, как воры. Беспомощность сковывала его по рукам и ногам ледяными оковами. «Может, они наконец научились защищаться? — с горькой надеждой метались мысли. — Значит... надо действовать тоньше?»

Впервые за долгие годы он чувствовал себя настолько уязвимым и растерянным — словно стоял на краю бездны, готовый рухнуть вниз. Но нельзя опускать руки. Нужно искать новые пути. Новые способы достичь главной цели — чтобы Линь Юй принадлежал ему безраздельно.

— Юй-гэгэ, — его голос прозвучал с почти искренней заботой, — ты выглядишь уставшим. Давай приземлимся и отдохнем? Нам нужно обсудить дальнейшие планы.

К немалому удовольствию Сюэ Лэна, Линь Юй послушался и приземлился.

Сюэ Лэн уже заметил, что с тех пор, как Линь Юй стал вновь видеть, тот не мог насмотреться на окружающий мир и с легкостью находил самые живописные места. Вот и сейчас они приземлились у подножия небольшого водопада. Солнце уже припекало спину, и Линь Юй быстро отыскал для них уединенное место в тени скалистого выступа.

Местечко и вправду было живописным: вода с шумом падала с уступа на уступ, наполняя воздух водяной пылью. Лучи солнца, пробиваясь сквозь пелену, вспыхивали радужными искрами.

«Вот умеет же Линь Юй отыскать такие места», — не без доли зависти подумал Сюэ Лэн. Он никогда раньше не задумывался, что природа может быть столь прекрасной. Его мир всегда был полон грязи, крови и серых стен. А здесь... здесь была настоящая сказка. И он, против своей воли, ощутил странное, щемящее чувство — будто что-то внутри него, давно забытое, отозвалось на эту красоту.

Еще некоторое время они молча смотрели на водопад, поглощённые собственными мыслями. Наконец Линь Юй обернулся к спутникам, его голос прозвучал мягко, но твёрдо:

— Каждое живое существо нуждается в своём доме. Даже самые крепкие ростки гибнут без простора для корней. Нам троим тоже нужен этот простор. Как вы думаете, где нам его найти?

От подобной метафоры Сюэ Лэн опешил. «Ну ты выдал! Крепкие ростки... Простор для корней...». Он мысленно примерил эти слова на себя и Линь Юя. И... ему смутно понравилось.

— Дом? — небрежно хмыкнул он, словно отводя взгляд, — Мой дом — это канава. Или чужая цзинши, если повезет. Если нет — любая дыра, где можно спрятаться.

— Наше нынешнее положение — не решение, а лишь временная мера, — продолжил Линь Юй, мягко улыбнувшись. — Я понимаю, у каждого из нас есть... опасения насчет предстоящего разделения. Давайте выскажем их, чтобы найти путь, приемлемый для всех.

— Мои опасения? — язвительно переспросил Сюэ Лэн. — Я опасаюсь, что кое-кто возжелает прикончить меня при первой же возможности. Или даже до неё.

— Линь Юй, — в диалог наконец вступил Хань Фэн, до сих пор хранивший молчание, но излучавший холодное, усталое презрение к Сюэ Лэну. — Ты и так перенёс слишком много. Ритуал отселения души опасен. Первым его должен пройти я.

Хань Фэн снова проигнорировал его, обращаясь исключительно к Линь Юю! Это было сверх всякой меры. Сюэ Лэн исподволь, едва заметным усилием коснулся его сознания, пытаясь прочитать истинные мотивы. «Надо будет найти другие болевые точки», — молнией пронеслось у него в голове, но эта мысль уже не имела прежней силы.

— Хань Фэн, — мягко, но непреклонно ответил Линь Юй, — я готов первым перейти в новый сосуд. Ты уже пострадал из-за меня более чем достаточно.

— Юй-гэгэ! — почти вскрикнул Сюэ Лэн, в голосе которого смешались неподдельный ужас и возмущение. — Твоя душа еще слишком хрупка! Ты должен жить. — И, понизив голос до сдавленного шепота, добавил: — Не оставляй меня одного с ним.

— Линь Юй, — Хань Фэн продолжал полностью игнорировать Сюэ Лэна, — это должен быть я. Это логично и безопаснее. К тому же, с двумя телами мы будем действовать куда свободнее.

— Неясным остается самый главный вопрос — как найти подходящий сосуд, — продолжил Линь Юй, стараясь сохранить мир. — Я вижу только одно честное решение: обратиться в один из крупных Орденов.

От этих слов Сюэ Лэн мысленно закатил глаза. «Опять эти Ордены!» — пронеслось у него в сознании. Не дожидаясь конца фразы, Сюэ Лэн язвительно вклинился:

— Вы что, до сих пор не поняли? Все эти Ордена — сборище лицемеров! Ваши библиотеки — это годы пыли и бесполезных поисков! — Он почувствовал, как Линь Юй внутренне сжался, а от Хань Фэна повеяло холодным неодобрением. — Нас в секретные архивы не допустят, даже если мы будем ползать на коленях. Но я знаю, как это сделать.

Он сделал паузу, наслаждаясь их напряжённым вниманием:

— Орден Сияющего Огня. Я там учился. У меня остались... кое-какие связи. И пропуска. — Он усмехнулся, ощущая их настороженность. — Пропускные жетоны не отличить от настоящих. Решим все за пару дней. Быстро. Чисто. И тихо.

От Линь Юя тут же хлынула волна тревоги и принципиального несогласия:

— Проникнуть в другой Орден обманом? Использовать поддельные пропуска? Сюэ Лэн, это же прямое нарушение всех правил! Мы не можем так поступить!

— Чьих правил?! — его голос сорвался на крик. — Правил Ордена, что использовал меня? Или, может, твоего Монастыря, Хань Фэн, который так свято блюл уставы, что позволил себя уничтожить? Правила принесли нам только смерть! Я предлагаю выжить. Потому что наши три искалеченные души дороже всей их лицемерной святости!

От Хань Фэна вдруг донесся импульс холодной оценки:

— И какую цену мы заплатим за твои «связи»? — чётко сказал он. — Чью кровь на этот раз придется пролить?

Сюэ Лэн собрался, отбросив всю показную насмешливость. Он вложил в общий поток сознания всю свою убеждённость, выверенную и спокойную:

— Ничью. Я не предлагаю никого убивать. Только надавить на пару трусливых крыс из управления. Они сами каждый день нарушают с десяток своих же правил. Они испугаются, достанут то, что нам нужно, и мы уйдем. Они никогда не признаются. Весь грех ляжет на меня — действовать буду я. А вы останетесь чисты.

Он обратился к Линь Юю, и его голос стал тихим, почти интимным, но от этого лишь более неумолимым.

— Это самый быстрый путь. Единственный. У нас нет лет, Линь Юй. У нас, может, есть месяцы. Недели. — Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в самое сердце. — Ты чувствуешь это, да? Как наши края уже начинают расплываться. Если мы пойдём твоим путем, мы не просто сломаемся. Мы исчезнем. И от нас не останется ничего. Ты хочешь этого?

Воцарилась тягучая пауза. Возражений не последовало — Сюэ Лэн ясно ощутил, что вопрос решен. Наконец от Линь Юя донеслась тяжёлая волна принятия, смешанная с горечью и стыдом.

— Хорошо, — прозвучал тихий, но чёткий ответ. — Я... принимаю твой план. Этот путь отравляет мне душу, но другого выбора я не вижу.

— Отлично, — тут же, без промедления, с мрачным удовлетворением откликнулся Сюэ Лэн. — У меня как раз есть талисман перемещения. Нам не придется тратить дни на дорогу. Я знаю тихое место, неподалёку от Золотых Чертогов. Оттуда и начнём.

Перед активацией талисмана Сюэ Лэн, движимый практичной целесообразностью, предложил переодеться в простое дорожное ханьфу. Когда приготовления были завершены, Сюэ Лэн активировал талисман. Его всякий раз поражали ощущения от перемещения: тело теряло вес, пространство вокруг искажалось, превращаясь в ослепительный вихрь красок и форм, который затягивал его в свою пучину. Время то растягивалось в бесконечную нить, то резко сжималось в точку. Это было похоже на смерть и новое рождение, и он, как всегда, наслаждался этим моментом небытия.

Тело с силой вытолкнуло из вихря, и ноги на мгновение подкосились, проваливаясь в густую, влажную траву. В ушах стояла оглушительная тишина, которую тут же прорезал настойчивый гул — голос большого тракта, ведущего к Золотым Чертогам.

Часть 2. Выход в люди

Глава 6. Призрак

Линь Юй почувствовал, как пространство отпускает его. Сознание вернулось в тело, обременённое весом и странным онемением после прыжка сквозь реальность.

Перед ним раскинулась поляна, залитая солнцем. Шум оживлённого тракта доносился совсем рядом, сливаясь с шёпотом листвы. Тёплый ветерок касался кожи, принося запахи цветов и пыли. Он сделал глубокий вдох, и в этот миг ощутил ледяной холодок и едва слышные всхлипы.

Он повернулся. Под деревом сидела она — призрак молодой девушки, полупрозрачная и размытая. Платье порвано, волосы растрёпаны. Она плакала, обняв колени, а слёзы испарялись мутной ци, едва коснувшись солнечного света. Дневной призрак. Сердце Линь Юя сжалось от щемящей жалости.

— Девушка? — его голос прозвучал тихо и осторожно. — Я могу помочь?

Призрак вздрогнула и отшатнулась, но, разглядев Линь Юя, замерла. Она попыталась заговорить, но из горла вырвался лишь невнятный, полный боли шёпот. Вместо слов перед внутренним взором Линь Юя вспыхнули образы — рваные, смазанные, но от этого ещё более жуткие: грубые мужские лица, перекошенные злобой, и одно — с уродливым шрамом через всю щёку. Крытая повозка, тёмный лес. И удушающий, липкий страх.

«Она не может говорить связно, — подумал Линь Юй. — Только показывает. Сильная привязка. Умерла в ужасе».

— Я понимаю, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Ты не можешь говорить. Просто показывай. Мы поможем.

Сюэ Лэн, наблюдавший за происходящим из глубины общего сознания, мысленно хмыкнул. «Занятно. Дневной призрак — редкость. Значит, убили недавно и с особой жестокостью». Он испытывал только расчётливый интерес: «Как я могу это использовать».

Хань Фэн, напротив, почувствовал знакомую ярость. «Убита. Как многие до неё. И никто за это не ответил».

— Мы должны найти тех, кто это сделал, — твёрдо сказал он, обращаясь к Линь Юю.

Сюэ Лэн мысленно закатил глаза. «Конечно, праведник. Опять должны… Но пусть думает, что мы на одной стороне. Главное — результат».

— Согласен. Надо разобраться. Но сначала — в город. Нам нужна информация.

***

Город встретил их суетой и смешением запахов: дым из пекарен, кислое вино из дешёвых трактиров, благовония из богатых лавок и вонь гниющих отбросов из сточных канав. Узкие улочки нижних кварталов петляли между покосившимися домами, где на верёвках сушилось тряпьё, а под ногами хлюпала грязь. Но стоило поднять взгляд — и над морем облезлых крыш вздымались золотые шпили Верхнего города, где в роскоши жили чиновники и высшие заклинатели Ордена.

Здесь, внизу, люди были усталыми, с потухшими глазами. Они спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Стражники с ленцой прохаживались вдоль лавок, больше интересуясь товаром, чем порядком, а в тёмных переулках шныряли мальчишки-оборвыши с голодными глазами.

Сюэ Лэн после короткой, но яростной мысленной перепалки с Хань Фэном, управлял телом и скользил взглядом по лицам, вывескам, переулкам. Наконец-то он мог действовать, не оглядываясь на двух назойливых праведников. Этот город — огромный, пропитанный пороком и деньгами муравейник у подножия Золотых Чертогов — был его стихией.

«В Верхнем городе правят связи и лицемерие, в Нижнем — сила и страх. И там, и там можно найти рычаги. Вон тот трактирщик — трус, но за монету развяжет язык. А тот мальчишка на углу, голодный и злой… Из таких получаются отличные уши. И писарь из архива, который боится потерять место больше, чем жизни».

— Нужно идти к местным властям, — подал голос Линь Юй. — Рассказать о призраке, попросить помощи. Это их обязанность.

— Поддерживаю, — отозвался Хань Фэн. — Если здесь есть хоть какой-то порядок, они должны отреагировать.

Сюэ Лэн не удержался от короткого, язвительного смешка.

— Власти? Вы серьёзно? Посмотрите вокруг. Эти «власти» сами как бандиты, только в форме. Они пальцем не пошевелят, пока им не заплатишь. Или не пригрозишь так, что они обделаются.

— Мы должны хотя бы попытаться, — настаивал Линь Юй.

Сюэ Лэн вздохнул. «Ладно. Пусть обожгутся. Это даже полезно — быстрее поймут, что я прав».

— Хорошо. Давайте попробуем ваш «официальный путь». Узнаем слухи в трактире, чтобы иметь о чём разговаривать, и пойдем.

***

Трактир «Кривая бочка» полностью оправдывал своё название. Внутри было темно, душно и пахло дешёвым вином. Сюэ Лэн, снова взявший контроль, сел за дальний стол и заказал кувшин самого дешёвого вина. Пить он не собирался, но ритуал был важен.

Трактирщик, толстый мужик с бегающими глазками, поставил кувшин и хотел уйти, но Сюэ Лэн ловко поймал его за рукав.

— Почтенный, — негромко сказал он, пододвигая к нему медную монету. — Я тут проездом. Слышал, у вас в городе неспокойно. Люди пропадают.

Трактирщик замер, вытер руки о фартук. Побледнел. Потом замотал головой.

— Не знаю ничего. Не спрашивай.

Монета исчезла в его кулаке, но он не сказал больше ни слова.

«Боится. Значит, банда действительно имеет вес. Или у них есть покровитель среди стражи».

Сюэ Лэн перевёл взгляд на посетителей. Большинство пили молча, уткнувшись в свои пиалы. Только один, старый пьяница с красным носом и трясущимися руками, время от времени бросал на него любопытные взгляды. Сюэ Лэн подсел к нему, плеснул вина в его пиалу.

— За встречу, отец. Ты, я вижу, местный. Всё знаешь.

Пьяница оживился. За несколько медяков и обещание ещё вина он выложил всё, что знал, хотя его рассказ был путаным и полным преувеличений. «Призрачные Торговцы» — так называлась банда. Главарь — мужик со шрамом на всё лицо, жестокий и беспощадный. Торгуют поддельными снадобьями и, говорят, убивают тех, кто встаёт у них на пути. Рассказывал он, понизив голос до сбивчивого шёпота.

— А от их снадобий люди мрут, как мухи. Травы гнилые, порошки с мелом — кому повезёт, тот просто не выздоровеет, а кому нет… Крышует их кто-то из городских чиновников, — пьяница испуганно оглянулся.

«Этого мало, — подумал Сюэ Лэн. — Нужны имена, маршруты, связи. Нужен кто-то, кто знает больше, чем этот пропойца. Кто-то, кто не боится говорить или кого можно заставить»

Сюэ Лэн уже хотел подняться, когда пьяница, разомлевший от вина и внимания, вдруг заговорил снова — тише, испуганно оглядываясь.

— А ещё, господин… люди пропадают. Не от этих, — он мотнул головой куда-то в сторону.

Он понизил голос до едва слышного шёпота и затравленно оглянулся:

— Говорят, их забирают люди в дорогих, но неприметных одеждах. Но есть в этих людях что-то неправильное. Смотрят пусто, как куклы. И когда они проходят мимо, воздух холодеет.

Сюэ Лэн замер. Пальцы, державшие пиалу, чуть сжались.

«Пустые глаза — не просто совпадение. Похоже на последствия после применения Метки Подавления воли. Моей Метки. Неужели они до сих пор её используют, и до сих пор не научились делать без последствий».

— И куда же они забирают людей? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Пьяница замотал головой, прижимая палец к губам:

— Не знаю. Никто не знает. И лучше не спрашивать. Говорят, кто начинает копать — тоже пропадает.

«Значит, не просто слухи. Кто-то здесь работал на Орден. Или работает до сих пор. Надо будет проверить. Чуть позже».

Он вышел из трактира и свернул в постоялый двор «Утренний туман».

Волна шума, запах дешевого вина и жира — знакомо и тошно. Его цель — Гнилой Цай, Цай Фу. Вечный должник, мелкий воришка. Когда Сюэ Лэн работал на Орден, Цай Фу был писарем из архива и любил заходить в «Утренний туман». «Надо было проверить, не изменились ли его привычки за прошедшие годы». — подумал Сюэ Лэн.

Привычки не изменились. Вскоре его жертва вошла и устроилась за столом. Сюэ Лэн подсел, улыбнувшись ледяной, дружелюбной улыбкой.

— Цай Фу. Как удача в кости? Все еще проигрываешь серебро из казны, прежде чем оно туда попадет?

Писарь побледнел.

— Я не... я не знаю, о чём ты!

— Я видел, как ты подменяешь свитки, — Сюэ Лэн продолжал тихо, наслаждаясь его паникой. — У меня есть один на память. Прекрасная работа. Почти не отличить. Почти.

— Это ложь! Подделка!

— Конечно. Поэтому я не пошел к твоему начальству. Я пойду прямиком к Цзинь Яо. Он большой ценитель... чистоты рядов. — Сюэ Лэн сделал паузу, давая страху созреть. — Но я могу передумать. За маленькую услугу.

Сюэ Лэн знал, что Цай Фу не пойдёт к начальству — тот боялся его больше, чем смерти.

— Какую? — голос Цай Фу дрожал.

— Пустяк. Завтра к закату положишь копии свитков из Красного зала под треснувшую доску у задней стены архива. Пропускной жетон я тебе дам. Если их там не будет... — Сюэ Лэн мягко похлопал его по плечу. — Ну, ты понял.

Получив кивок, больше похожий на судорогу, Сюэ Лэн вышел, даже не взглянув на писаря.

Теперь — насчет банды со шрамом. В самой истории, приключившейся с девицей, не было ничего необычного. Таких историй — хоть пруд пруди. Почему его спутники так распереживались — он не понимал. Искать какое-то мнимое правосудие... Зачем? Но это была хорошая возможность показать им настоящий мир. Пусть сами убедятся, что их правосудие не стоит ровным счетом ничего, кроме звонкого серебра и жёлтого золота.

Он свернул в переулок, где воняло мочой и гнилыми овощами, и замер в тени, привалившись плечом к стене. Отсюда хорошо просматривался перекрёсток — грязный, заплёванный, но оживлённый. Именно там крутились те, кто знал город лучше любого стражника.

Сюэ Лэн наблюдал.

Мимо прошла старуха с корзиной гнилых фруктов — бесполезна. Пробежал мальчишка лет семи, босой и сопливый — слишком мал, ничего не знает. Ещё один, постарше, с наглым взглядом и быстрыми руками — этот мог бы, но Сюэ Лэн заметил, как тот оглядывается, явно высматривая кого-то. Наводчик. Слишком рисково, может сдать.

Наконец он заметил троих. Они держались вместе, как вынужденные союзники. Старшему на вид лет десять, худой, с цепким взглядом и сжатыми кулаками. Второй — пухлый, с разбитой губой, явно не боец, но, видимо, полезен чем-то другим. Третий — совсем мелкий, шустрый, с бегающими глазами. Идеально.

Сюэ Лэн отлепился от стены и двинулся к ним. Не быстро, но и не медленно — так, чтобы они заметили его и успели насторожиться. Старший сразу выпрямился, заслонив младших, и уставился на чужака с вызовом, но без глупой бравады. Уже интересно.

— Чего надо? — буркнул он, когда Сюэ Лэн остановился в паре шагов.

Сюэ Лэн не ответил сразу. Он медленно, почти лениво, достал из рукава медную монету и принялся вертеть её между пальцами. Взгляды мальчишек тут же приклеились к блестящему кружку.

— Говорят, вы тут всё знаете, — произнёс он наконец. — Кто, где, когда. Это правда?

Старший нахмурился, явно прикидывая, кто перед ним — опасный чужак или просто дурак с деньгами.

— Смотря что искать. И смотря сколько заплатишь.

— Монета, — Сюэ Лэн усмехнулся. — У вас её отнимут через пять минут. А я предлагаю кое-что получше. То, что нельзя отнять.

Он сделал паузу, наслаждаясь их напряжённым вниманием.

— Палочка танхулу. Рисовые шарики в кунжуте. Яичные пирожные с бобовой начинкой. Каждому.

В переулке стало тихо. Даже младший перестал шмыгать носом и уставился на Сюэ Лэна с недоверчивым изумлением. Это была не монета, которую нужно делить и прятать. Это было нечто иное — бесполезное, бессмысленное и оттого невероятно ценное. Сюэ Лэн знал это. Он сам когда-то стоял на их месте и глотал слюну, глядя на кондитерский прилавок.

«Они как я в детстве. Голодные и злые. Легко купить».

Он не испытывал к ним жалости. Только холодное удовлетворение от точного расчёта.

— И что за это надо? — голос старшего дрогнул, но он быстро справился с собой.

— Узнайте для меня про банду. У главаря шрам на всё лицо. Имена, где бывают, кто конкуренты. И кто их покрывает.

Старший побледнел.

— Это «Призрачные Торговцы». Они опасные. Если узнают, что мы про них спрашивали…

— Не узнают, — отрезал Сюэ Лэн. — Если вы умные. А вы умные, я вижу.

Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но от этого только жёстче.

— Вернётесь с ответом — получите свою награду. А если решите сбежать или сдать меня… — он не договорил, подбросил монету, резко поймал и сжал в кулаке. Мальчишки вздрогнули. — Ну, вы поняли.

Старший сглотнул, потом кивнул.

— Час. У старого колодца за храмом.

— Умный мальчик, — Сюэ Лэн растянул губы в улыбке. — Бегите. И помните — я не люблю, когда меня подводят.

Мальчишки сорвались с места и исчезли за поворотом. Сюэ Лэн проводил их взглядом. Внутри разливалось знакомое, хищное и сладкое ощущение власти. Пока не над Орденом — над тремя голодными детьми, которые сделают то, что он сказал. Но это была настоящая власть. И он снова чувствовал себя хозяином положения.

«Сладости — глупость, а работает».

Ровно через час Сюэ Лэн уже стоял у старого колодца за храмом. Место было глухое, скрытое от посторонних глаз — идеально для таких встреч. Ждать пришлось недолго. Из тени выскользнули все трое, но говорил только старший. Он был бледен, но собран.

— Мы узнали, — выпалил он, оглядываясь. — «Призрачные Торговцы». У них главарь — Лю Сы. Жестокий, никого не жалеет. У них притоны на восточной окраине, в ремесленном квартале, в заброшенном складе, а основной в постоялом дворе «Весенний ветер» на отшибе, рядом с лесом. Маршруты — северный тракт и дорога к перевалу. Там они караваны щиплют. Ещё есть старуха у восточных ворот, она много знает, но молчит.

Он перевёл дыхание и заговорил тише:

— А покрывают не из стражи — выше. Чиновник по имени Ли Гуань. Он за долю закрывает глаза на всё. Про него даже стражники шепчутся, но боятся.

Сюэ Лэн слушал, не перебивая. Внутри у него всё складывалось в чёткую картину. «Лю Сы. Ли Гуань. Восточная окраина, тракты. Уже теплее. Осталось проверить и надавить на нужные точки».

— Молодцы, — коротко бросил он. — Свою награду заработали.

Сюэ Лэн, как и обещал, повёл троицу в самую лучшую кондитерскую в нижнем городе. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал, как продавец с нескрываемым удивлением заворачивает три набора угощений. Когда он протянул свёртки мальчишкам, они взяли их с благоговейным трепетом, будто священные артефакты.

— Теперь исчезните, — тихо сказал Сюэ Лэн. — И если у вас есть хоть капля ума, забудете моё лицо.

Они кивнули и скрылись в переулке, уже торопливо разворачивая бумагу.

Сюэ Лэн остался один. В воздухе витал сладкий запах карамели и кунжута. Он глубоко вдохнул, и этот запах смешался с горечью на языке. Никакого удовлетворения. Только пустота и странное, ноющее чувство под рёбрами, как будто он сам только что отдал что-то, чего у него никогда не было. Щемящее чувство подкатило к горлу.

«Глупость», — подумал он, отряхивая несуществующую пыль с рукава, и направил общее тело к «Лотосовому Источнику» — двухэтажному зданию с резным фасадом и вывеской, на которой иероглифы складывались в знакомое название.

Место, которое Сюэ Лэн выбрал со словами: «Достаточно чисто, чтобы не подхватить заразу, и достаточно незаметно, чтобы не привлекать взгляды».

Внутри их встретил лёгкий аромат сандала и цветущих растений. Типичный постоялый двор для зажиточных купцов — не роскошь, но и не убогая ночлежка. Сюэ Лэн бросил хозяину несколько медяков, снял комнату на ночь и, не слушая причитаний о «скромных удобствах», поднялся наверх. Их комната была небольшой, но опрятной. Из окна открывался вид на внутренний садик с карликовой сосной — островок нарочитого спокойствия в сердце шумного города.

Линь Юй сел на край циновки, обхватив колени руками. Он смотрел в одну точку, но видел не стену, а лица тех мальчишек — испуганные, но полные жадной надежды. И как Сюэ Лэн расплатился с продавцом кондитерской. Он видел, как дрожали руки у старшего, когда тот рассказывал о банде. Видел, как жадно они ели, словно боясь, что еду отнимут. «Он использовал их. Но он же их и накормил. Как это понимать? Где грань между помощью и манипуляцией?». Мгновение детской радости. В этом жесте была уродливая, исковерканная надежда.

Он вспомнил тот давний разговор — Сюэ Лэн рассказывал о каком-то своём знакомом, уличном мальчишке, которому пообещали сладкое, а вместо этого изувечили. Тогда Линь Юй не придал этому значения — просто ещё одна мрачная история из тех, что Сюэ Лэн любил рассказывать. Но теперь, глядя на свёртки в руках мальчишек, он вдруг понял: не было никакого «знакомого». Сюэ Лэн говорил о себе. А он, Линь Юй, тогда осудил его за жестокую месть, даже не попытавшись увидеть за ней сломленного человека.

— Сюэ Лэн, — тихо начал он. — То, что ты сделал для этих мальчишек… Тот твой давний рассказ… Это был ты, верно? — голос сорвался. — Я тогда осудил тебя. Увидел только злость, а не…

Он замолчал, сжимая кулаки.

— Прости.

Сюэ Лэн ошарашенно буркнул:

— Что за глупости? Заткнись! — и затих, излучая волны смущения и растерянности.

Хань Фэн заметил, как Сюэ Лэн отвёл взгляд. «Ему стыдно, — подумал он. — Не за убийства. За доброту».

***

Ночью Линь Юя выкинуло из сна чувством чужого ужаса. Он не мог дышать, по лицу текли слёзы. Не его боль — бездна одиночества Сюэ Лэна, затягивающая всё светлое.

— Линь Юй, что случилось? — встревоженно спросил Хань Фэн, одновременно почувствовав, как душа Сюэ Лэна тяжело приникла к Линь Юю в порыве слепой, инстинктивной защиты.

— Этой ночью я видел... — Линь Юй с усилием сделал вдох. — Сюэ Лэн, — он мягко приник к тому в ответ. — Я не должен был лишать себя жизни. Прости меня.

— Чего уж там, — небрежно хмыкнул Сюэ Лэн, но в его голосе не было привычной язвительности, лишь смущенная грубость. — Теперь ты жив. Если бы ты был таким уж слабаком, я бы с тобой даже не связался. Ты... интересный. Можешь даже самоубийство провернуть с размахом.

Он помолчал, сменив тон на фальшиво-шутливый:

— Кстати, однажды один человек попытался покончить с жизнью. Его остановили и спросили, зачем. Он сказал: «Я был очень расстроен». А ему в ответ: «Ты что думал, тебя это развеселит?»

Хань Фэн почувствовал, как тяжесть отпускает Линь Юя. И сквозь привычное раздражение к Сюэ Лэну пробилась признательность. Этот циник нашел странные слова, чтобы утешить там, где он, Хань Фэн, застрял в собственной скорби.

***

Рассвет застал их в той же комнате. Линь Юй спал беспокойно, Сюэ Лэн притворялся спящим, а Хань Фэн смотрел в потолок и обдумывал всё, что они узнали. Он решил действовать. «Грязные методы. Но сработало. У нас есть имена, места, связи. Теперь мы знаем, куда бить. Вот только… он снова всё сделал сам. А мы просто смотрели».

Даже зная, что Ли Гуань на содержании у банды, Хань Фэн должен был попробовать. Сначала — закон. А уже потом — всё остальное

— Мы должны пойти к городским властям, — твёрдо заявил он. — Это их обязанность — разбираться с бандами. Если есть закон, мы должны дать ему шанс сработать.

— Закон? — Сюэ Лэн мысленно фыркнул. — В этой дыре? Ну-ну, давай, сходи. Я посмотрю.

«Ли Гуань? — подумал он. — Тот самый, что крышует банду? Ну конечно, праведник, иди. Постучись в дверь к человеку, который получает долю с каждого гнилого снадобья. Очень интересно, что он тебе скажет».

Линь Юй почувствовал, как между ними снова натягивается струна, но промолчал. Он тоже хотел верить, что закон ещё что-то значит. Хань Фэн выпрямил спину, придал лицу выражение суровой праведности и зашагал к управе.

У входа в обшарпанное здание с облупившейся краской сидел сонный стражник. Он лениво ковырял в зубах и, завидев заклинателя, лишь неопределённо махнул рукой внутрь — проходи, мол. Хань Фэн прошёл, не удостоив того взглядом. Распахнув дверь канцелярии, он увидел неприметного человека со свежим чернильным пятном на щеке, который что-то считал, молча шевеля губами.

«Возможно, обвинения беспочвенны», — с облегчением подумал Хань Фэн.

— Заклинатель. Хань Фэн, — произнес он с коротким вежливым поклоном. Слово «заклинатель» отозвалось пустотой. Когда-то он сказал бы «даос Монастыря Белых Снегов».

Ли Гуань, поднял взгляд, продолжая что-то считать, а потом раздражённо буркнул:

— Заклинатель? Ну что у вас?

— Я требую расследования против группы, подменяющей духовные ингредиенты пустышками. Кроме того, нам известно об убийстве.

Ли Гуань тяжело вздохнул, с выражением обреченного спокойствия.

— Вы своими глазами видели склад той группы? Нет? Так я и думал. Ваши благородные порывы мне понятны, но советую заняться своими делами.

«Мешок серебра в конце месяца и никаких расследований, — язвительно усмехнулся Сюэ Лэн в их общем сознании. — Понял теперь, праведник?»

Хань Фэна охватило тошнотворное чувство дежавю. Так же было тогда, с Сюэ Лэном. «Неимение доказательств». И потом — руины Монастыря.

Ли Гуань посмотрел на него с презрительной скукой.

— Благородный заклинатель, — это прозвучало как оскорбление. — Вы пришли ко мне с жалобой на каких-то торговцев. А знаете, кто такое настоящее зло? — Он отложил кисть и скрестил руки на груди. — Несколько лет назад был один тип. Сюэ Лэн, — он выплюнул имя с брезгливостью, — Мастер Подавления воли. Из-за повреждённых меридианов на руке вырезал целый род. Вот таких надо в детстве давить.

Он произнёс имя Сюэ Лэна как пример «настоящего» преступника. И Хань Фэн взорвался. Ещё до того, как мысль обрела форму, его тело уже двинулось вперёд. Это была ярость на Ли Гуаня — на его лицемерие, на его презрение, на то, что он, продажный чиновник, смеет судить других.

— Замолчите! — его голос прозвучал негромко, но с такой силой, что чиновник отшатнулся. — Вы, который торгует правосудием на вес серебра. Вы покрываете убийц — и говорите о справедливости?

Наступила мертвая тишина. Ли Гуань покраснел, его маска треснула, сменяясь растерянностью и злобой. Хань Фэн почувствовал, как Сюэ Лэн внутри них замер. «Он… заступился? За меня? Почему?»

Хань Фэн вышел, громко хлопнув дверью. Его мир рухнул. Он играл по правилам — и получил руины. Он попытался ещё раз — и получил насмешку в лицо.

— Система не работает, — его голос прозвучал хрипло. — Мы должны сами избавить мир от этого порока. Они торгуют пустышками. Больные тратят последние деньги, теряют время… и умирают. На их совести десятки смертей.

Внутри у Хань Фэна всё кипело. Сквозь свою ярость он почувствовал ужас Линь Юя.

Линь Юй чувствовал, как его ярость волнами расходится по телу, сжимая горло. «Он сейчас сорвётся, — подумал Линь Юй. — Надо остановить».

— Хань Фэн, — тихо позвал он. — Не здесь. Не сейчас. Мы найдём другой путь.

— Конечно, найдёте, — вклинился Сюэ Лэн с удовлетворением. — Тот, что я предлагал с самого начала.

Хань Фэн шёл по улице, не разбирая дороги. «Они даже слушать не стали. Им плевать. На закон, на справедливость, на убитую девушку. Плевать».

Линь Юй молчал. Он чувствовал эту ярость — она пульсировала где-то в груди, тяжёлая и горькая. «Я хотел верить, что закон сработает. Что есть хоть какой-то порядок. Ошибся. Снова ошибся».

Сюэ Лэн, напротив, пребывал в отличном расположении духа. Он позволил праведнику ещё немного побушевать, а потом вклинился в общее сознание с ленивой, почти сочувственной интонацией:

— Ну что, убедились? Закон здесь — пшик. А у нас есть имена, места и связи. Я, кстати, раздобыл всю информацию.

Хань Фэн резко остановился. Его мысленный голос прозвучал глухо:

— Ты использовал детей. Сначала запугал их, а потом купил наградой. Это… это мерзко.

— Мерзко? — Сюэ Лэн усмехнулся. — Я дал им то, чего у них никогда не было — сладости и чувство, что они важны. Это больше, чем дал им твой драгоценный закон. Они голодали, пока ты рассуждал о справедливости. А теперь они сыты и при деле. И да, я их использовал. Но они получили своё. Честная сделка.

Линь Юй наконец подал голос. Тихий, но твёрдый:

— Ты их использовал. Они не понимали, на что соглашаются. Ты просто взял их страх и голод и повернул в свою пользу.

— Именно, — легко согласился Сюэ Лэн. — Потому что это работает. В отличие от ваших благородных порывов. Посмотри правде в глаза, Юй-гэгэ: мы в городе, где чтобы выжить и добиться справедливости — если тебе так нравится это слово, — нужно играть по правилам самого города. Или проиграть.

Хань Фэн хотел возразить, но слова застряли в горле. Он ненавидел методы Сюэ Лэна. Ненавидел эту циничную правоту. Но факт оставался фактом: официальный путь провалился, а у них в руках были реальные ниточки.

— Допустим, — выдавил он наконец. — Что ты предлагаешь дальше?

Сюэ Лэн мысленно потёр руки. «Наконец-то».

— Дальше нужно подтвердить информацию, — заговорил Сюэ Лэн. — Мальчишки упоминали старуху, которая торгует травами у восточных ворот. Говорят, она много знает про «Призрачных Торговцев», но молчит — боится. Если надавить как следует или заплатить, может расколоться. Это раз.

— А если она не станет говорить? — спросил Линь Юй.

— Тогда идём другим путём. В ремесленном квартале есть склад, где, по слухам, хранят поддельные снадобья. Если пробраться туда и найти доказательства, можно будет надавить на Ли Гуаня. Но это рискованнее — склад охраняется. Так что сначала попробуем старуху.

Линь Юй слушал, и внутри у него всё сжималось. «Он говорит об этом так, будто мы просто решаем задачу. Найти, надавить, получить. А ведь убили молодую девушку. Её боль, её голос, который до сих пор звучит на границе сознания. А он просто просчитывает ходы».

Они нашли старуху-травницу у восточных ворот, как и говорили мальчишки. Она сидела на перевёрнутом ящике, разложив перед собой пучки сушёных трав и какие-то тёмные корешки. Лицо — как печёное яблоко, всё в морщинах, но глаза цепкие, живые. Сюэ Лэн, управлявший телом, присел рядом, взял в руки пучок полыни, повертел, понюхал и небрежно бросил обратно.

— Мне не травы нужны, бабушка. Мне нужны ответы. Говорят, ты много знаешь о «Призрачных Торговцах».

Старуха мгновенно сжалась, её лицо побледнело, а руки задрожали. Она замотала головой и замахала руками, словно отгоняя злых духов.

— Не знаю ничего! Иди своей дорогой, добрый господин. Не губи старуху.

«Боится. Сильно боится. Значит, знает много», — подумал Сюэ Лэн. Он не стал давить сразу. Вместо этого достал из рукава серебряную монету и положил на край ящика.

— Я понимаю, бабушка. Бандиты — люди страшные. Но я хорошо заплачу. И никто не узнает, что ты мне рассказала.

Старуха покосилась на монету, облизала губы, но промолчала. Сюэ Лэн добавил вторую. Третью. Её взгляд заметался между деньгами и его лицом.

— Господин… они убьют меня, если узнают. У меня внуки…

Сюэ Лэн наклонился ближе и заговорил — тихо, почти доверительно:

— Бабушка, ты ведь знаешь, что их снадобья — отрава? Что люди умирают? Твои внуки могли бы купить такое лекарство. И умереть. А ты могла бы это предотвратить — но молчишь.

Старуха побледнела. Её руки задрожали.

— Я не угрожаю, — продолжил Сюэ Лэн всё тем же мягким тоном. — Я просто хочу понять, кого мне искать. Ты скажешь — я уйду. Ты останешься при деньгах и при чистой совести.

«Совесть... — мысленно повторил Хань Фэн. — Он говорит о совести».

«Не только, — отозвался Линь Юй. — Он даёт ей выбор. Это… неожиданно».

Старуха всхлипнула. По щеке скатилась слеза. Она снова покосилась на монеты, потом на Сюэ Лэна, и заговорила — быстро, сбивчиво:

— Поддельные снадобья… у них целый склад в ремесленном квартале. Травы гнилые, порошки с мелом. Люди травятся, мрут. А им хоть бы что. Главарь их — Лю Сы, Шрам. Он там часто бывает, проверяет товар. Сегодня к вечеру должен быть…

Она вдруг замолчала и испуганно прижала ладонь ко рту, словно сказала лишнее. Сюэ Лэн пододвинул к ней монету и поднялся.

— Вот и славно. Ты умная женщина, бабушка. Живи долго.

Он развернулся и зашагал прочь. Линь Юй внутри него молчал, но Сюэ Лэн чувствовал — молчание было скорее задумчивым, а не осуждающим.

— Ты манипулировал ею, — мысленно произнёс Хань Фэн.

— Я дал ей выбор, — парировал Сюэ Лэн. — И она выбрала. Деньги и чистая совесть — не самый плохой исход. Я просто помог ей принять правильное решение.

— Ты надавил на её страх за внуков, — тихо сказал Линь Юй.

— Да, — легко согласился Сюэ Лэн. — Потому что это сработало. И потому что её внуки действительно могли бы умереть от поддельных снадобий. Я не соврал. Я подсветил правду с нужной стороны.

Склад действительно охранялся. Сюэ Лэн, укрывшись за штабелями досок, долго наблюдал за сменой караула. «Четверо. Нет, пятеро. Один на крыше. Многовато для тихого проникновения. Придётся искать другой путь. Или ждать, когда склад останется без присмотра. Но это может занять дни. А у нас нет времени».

Он отступил в тень и задумался. «Можно подкупить одного из охранников. Но это риск — кто-то может сдать. Можно устроить отвлекающий манёвр — поджечь соседний сарай, например. Но тогда привлечём внимание всей стражи. Нужно думать».

Линь Юй слабо предложил:

— Может, обратиться к главе Ордена?

Сюэ Лэн, вынырнув из своего оцепенения, мысленно расхохотался:

— Ты предлагаешь Цзинь Яо? Рыба гниёт с головы! Зачем пачкать руки, когда можно натравить собак друг на друга?

— Что ты имеешь в виду?

— Их конкуренты — «Громовые Братья». Достаточно подкинуть им информацию, что «Призрачные Торговцы» хотят их поставить на колени. Они сами всё сделают. А мы даже руки марать не будем.

Линь Юй почувствовал, как земля уходит из-под ног. А где-то на краю сознания он чувствовал лёгкую, леденящую дрожь — словно кто-то невидимый плакал у него за плечом. Это была А-Ли. Она никуда не уходила. Она следовала за тем, кто пообещал помочь, и жаждала обрести покой.

— Мы можем напасть сами, — предложил Хань Фэн. — Тихо, быстро. Захватить главаря, выбить признание, сдать страже. Хоть какой-то, но закон.

Сказав это, Хань Фэн почувствовал, как похолодела и налилась тяжестью подвеска на его мече, но не стал придавать этому значения — он больше не станет слушать её после того, как она уводила его от Линь Юя.

— Страже, которая его покрывает? — Сюэ Лэн фыркнул. — Или ты предлагаешь сдать его Ли Гуаню? Тому самому, что сидит у бандитов на содержании? Гениально. Нет уж. Мой план проще и чище.

Линь Юй почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Ты предлагаешь стравить их? Это же… это будет резня. Погибнут люди.

— Плохие люди, — поправил Сюэ Лэн. — Убийцы, отравители, насильники. Они погибнут, а мы останемся чистыми. И справедливость восторжествует. Разве не этого ты хотел?

Линь Юй поймал себя на мысли, что что-то похожее случалось раньше. Тогда, после резни рода Чжу, он сам настоял. Хань Фэн не хотел идти — говорил, что это может быть ловушка, что пахнет политикой, что не их это дело. А он, Линь Юй, сказал: «Если не мы, то кто». И Хань Фэн пошёл. Потому что верил ему. А потом был Монастырь. И слова Хань Фэна: «Я больше не хочу тебя видеть». Теперь если он согласится на грязный план и на убийство чужими руками, снова потянет за собой тех, кто ему верит.

Хань Фэн молчал. Он ненавидел этот план. Но понимал, самим нападать не вариант. Если сдадут преступников страже — те отпустят их. А так грязно. Но действенно.

— Я согласен, — глухо сказал он наконец. — Но с одним условием: мы минимизируем жертвы. Только главари и те, кто будет сопротивляться. Остальные пусть разбегаются.

Сюэ Лэн мысленно усмехнулся. «Как скажете. Я сделаю так, чтобы грязную работу сделали чужие руки. А вы останетесь чистыми. Как всегда».

— Договорились, — произнёс он вслух. — Тогда за дело. У нас будет письмо, которое нужно написать. И адресат, которому его нужно доставить.

Линь Юй сидел, глядя в пол, и чувствовал, как внутри что-то медленно, болезненно переворачивается: «Как мне теперь с этим жить?». Ответа не было. Только темнота и тихий, довольный смешок Сюэ Лэна где-то на границе сознания.

Глава 7. Нити и тени

Они вернулись в «Лотосовый Источник», когда за окном уже сгущались сумерки, но Сюэ Лэн не собирался спать и удерживал контроль над телом, предвкушая развлечение.

Линь Юй всё ещё слышал свой собственный голос, сказавший: «пусть будет по-твоему». «Теперь всё, что случится, — на моей совести». Эта мысль осела липкой тяжестью в груди.

Хань Фэн молчал. Его молчание было хуже любых слов — густое, давящее, полное сдерживаемой ярости. Он согласился на этот план, потому что другого не было, но внутри у него всё клокотало. «Я становлюсь соучастником убийства. Пусть даже жертвы — преступники. Это не делает меня чище».

Сюэ Лэн не обращал внимания на их терзания. Он достал из пространственного мешочка клочок грубой бумаги и огрызок угля. Устроился у окна, где ещё было достаточно света, и принялся за работу.

Писать от чужого имени было особым искусством. Нужно было попасть в тон — не пережать, не недожать. Сюэ Лэн закрыл глаза, вспоминая обрывки разговоров, которые он слышал, пока следил за притоном «Призрачных Торговцев». Главарь, Лю Сы по прозвищу Шрам, говорил отрывисто, грубо, с презрением ко всем, кто ниже его. Он не утруждал себя длинными фразами и не скрывал злобы.

«Лю Сы по прозвищу Шрам — Громовым Братьям. Слышал, вы, крысы, опять распустили языки про моих людей. Забудьте дорогу к северному тракту. Это наша земля. Если ещё раз увижу ваши рожи у перевала — перережу всех до единого. И щенков ваших не пожалею. А пока — подавитесь».

Он перечитал. Сухо, зло, с характерной для Шрама недосказанностью и угрозой. Ошибки в иероглифах он оставил намеренно. Он знал, что Шрам не грамотей — мальчишки упоминали, что тот едва умеет писать. «Сойдёт. Главное, чтобы Громовые Братья поверили, что это писал Шрам. Теперь — доставить».

Хань Фэн, наблюдавший за ним всё это время, не проронил ни слова. Но про себя отметил: этот человек не просто убийца. Он знает, как мыслит другой человек — и использует это без колебаний, как оружие. «А ведь это работает», — с неохотой признал он.

Доставить означало пробраться на территорию «Громовых Братьев». Сюэ Лэн знал, где они собираются — старый каменный амбар у реки, к востоку от ремесленного квартала. Место охранялось не то чтобы сильно, но держалось под наблюдением. Риск быть замеченным был, и это добавляло азарта. Он дождался, когда совсем стемнеет, и выскользнул из гостиницы.

Сюэ Лэн двигался быстро, перебежками, прижимаясь к стенам. У амбара горел одинокий факел, и двое охранников резались в кости прямо у входа. «Идиоты. Повезло». Он обошёл здание с подветренной стороны, нашёл щель в стене — достаточно широкую, чтобы просунуть сложенный листок, — и аккуратно втиснул его туда, так, чтобы край торчал наружу. Утром кто-нибудь обязательно заметит. Обратный путь был ещё более напряжённым — каждый шорох казался шагами, каждая тень — притаившимся врагом. Но обошлось. Сюэ Лэн позволил себе короткую, холодную улыбку. «Готово. Теперь ждать».

Они вернулись в «Лотосовый Источник» глубокой ночью. На столе их ждал чайник, заботливо укутанный в полотенце, — хозяин, как всегда, оставил его перед сном.

Утром, едва рассвело, вспыхнула новая ссора.

— Я пойду, осмотрю всё заранее, — заявил Хань Фэн. — Нужно знать местность, пути отхода. Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока этот… — он осёкся, но все поняли, кого он имеет в виду, — Всё сделает за нас.

— А я предлагаю не дёргаться, — лениво отозвался Сюэ Лэн. — Светиться среди бела дня? Пусть лучше тело отдыхает. Ночью нам понадобятся силы и ясная голова.

— Ты просто хочешь всё контролировать, — процедил Хань Фэн.

— Конечно. Потому что у меня получается лучше.

Линь Юй, чувствуя, как между ними снова нарастает напряжение, тихо вмешался:

— Давайте по очереди. Хань Фэн, ты можешь потренироваться с мечом во дворе — это успокоит тебя и даст выход… напряжению. Потом я помедитирую, попробую привести мысли в порядок. А когда стемнеет, Сюэ Лэн поведёт нас к притону. Так каждый сделает то, что считает нужным, и мы не будем мешать друг другу.

Повисла пауза. Хань Фэн кивнул, сжав зубы, а Сюэ Лэн мысленно пожал плечами: «Ладно, пусть развлекаются. Всё равно решающий ход будет за мной».

Хань Фэн взял контроль над телом, спустился во двор и принялся отрабатывать удары мечом — резкие, точные, почти яростные.

— Ты слишком глубоко уходишь в выпад, — лениво протянул Сюэ Лэн. — В уличной драке тебя бы уже трижды пнули под колено, пока ты замахивался. И ещё раз — когда падал.

— Это не уличная драка, — мысленно рыкнул Хань Фэн, не сбиваясь с ритма. — Это отработка движений. Если ты не заметил, тут нет противника.

— Вот именно, — отмахнулся Сюэ Лэн. — Противника нет. А привычка умирать — останется.

Линь Юй тяжело вздохнул.

— Может, вы перестанете препираться?

— А ты не отвлекайся, Юй-гэгэ, — с притворной заботой отозвался Сюэ Лэн. — Мы тут просто обсуждаем, как праведнику не умереть в первом же бою. Присоединяйся.

Линь Юй ничего не ответил, только мысленно досчитал до десяти и обратно. «Однажды я научусь их игнорировать. Однажды. Не сегодня».

Хань Фэн тренировался с мечом во дворе гостиницы, пока хозяин не попросил его прекратить — слишком много шума. Тогда он сел на землю, скрестив ноги, и отдал контроль Линь Юю для медитации.

Мысль, не дававшая покоя Хань Фэну, снова всплыла — лицо чиновника Ли Гуаня, с презрением бросившего имя Сюэ Лэна. «Я заступился за него. За убийцу. И сделал это не раздумывая. Почему?»

Сюэ Лэн, напротив, пребывал в отличном расположении духа. Пока тело отдыхало, он мысленно прокручивал возможные варианты развития событий. «Если Громовые Братья клюнут — они нападут сегодня ночью. Шрам будет на постоялом дворе, это мы знаем точно. Охрана — не больше трёх человек. Если не выйдет — придётся придумывать что-то ещё. Но клюнут. Жадность и гордость — отличные рычаги».

Ближе к вечеру Сюэ Лэн перехватил контроль над телом, поднялся и коротко бросил:

— Пора.

Линь Юй мысленно вздрогнул. Хань Фэн закаменел в напряжении.

Они вышли из гостиницы и направились к восточной окраине.

Постоялый двор «Весенний ветер» стоял на отшибе, у самого леса — двухэтажное здание с конюшней и высоким забором. Место было идеальным для банды: далеко от городской стражи, но достаточно близко к тракту, чтобы принимать «товар». Охрана у ворот — четверо, ещё двое внутри. Конюшня, по слухам, использовалась как склад для поддельных снадобий.

Сюэ Лэн выбрал наблюдательный пункт заранее: крыша соседнего заброшенного амбара, откуда открывался отличный вид на двор. Они забрались туда, когда уже стемнело, и затаились.

Ждать пришлось недолго. Сначала послышались отдалённые крики, потом — звон стали. «Громовые Братья» ворвались во двор яростно и стремительно, смяв охрану у ворот. Завязался короткий, но жестокий бой. Сюэ Лэн наблюдал с холодным, аналитическим интересом.

«Неплохо. Атакуют грамотно — сначала отсекли пути к отступлению, потом ударили с двух сторон. Ошибка — слишком шумно. Привлекли бы стражу, если бы та вообще сюда совалась. Шрам дерётся отчаянно, но его уже зажали. Всё, конец».

Линь Юй смотрел, и его тошнило. Каждый звук — хрип, стон, влажный удар стали о плоть — отдавался в нём физической болью. Он прижал ладонь ко рту, сдерживая рвотный позыв, а по щекам текли слёзы. Он видел, как один из нападавших рубил уже бездыханное тело, и хотел отвернуться, но Сюэ Лэн жёстко удержал его внимание. «Смотри. Это твой выбор. Ты хотел справедливости — вот она. Смотри, как она выглядит на самом деле».

Хань Фэн понимал, что вмешиваться бессмысленно и опасно — их просто убьют вместе с бандитами, но внутри у него всё кричало. «Он превратил правосудие в резню. А я ничего не сделал, чтобы остановить».

Когда крики стихли и наступила зловещая тишина, Сюэ Лэн спрыгнул с крыши. Он обошёл двор, заглянул в лица убитых, удовлетворённо кивнул и бросил:

— Готово. Шрам мёртв, его люди тоже. «Громовые Братья» ушли. Чистая работа.

Линь Юй, глядя на окровавленные тела, тихо сказал:

— Я должен хотя бы прочитать молитву. Они были людьми. Плохими, но людьми.

Сюэ Лэн пожал плечами.

— Зачем? Они бы не сделали того же для тебя. Но если тебе так легче — валяй.

Хань Фэн не произнёс ни слова, но его присутствие было красноречивее любых речей.

Линь Юй опустился на колени и начал читать молитву — тихо, почти шёпотом. Слова упокоения, которые он помнил ещё из Школы Белого Лотоса, сейчас казались пустыми и неуместными, но всё равно читал.

Слова молитвы казались Сюэ Лэну пустыми и бессмысленными, но в голосе Линь Юя было слышно упрямство. «Он читает это не для них. Для себя. Глупо. Но пусть».

Появилась А-Ли. Она стояла в стороне с самого начала бойни — молчаливая, неподвижная, но теперь её силуэт, до этого размытый и дрожащий, стал чётким и светлым. Она смотрела на них, и в её призрачных глазах больше не было боли — только печаль и благодарность. Она поклонилась — торжественно и спокойно, осознавая цену, которой был куплен её покой. А потом медленно растаяла в воздухе, оставив после себя лёгкое, едва уловимое ощущение света.

***

Они вернулись в «Лотосовый Источник» глубокой ночью. Никто не произнёс ни слова, пока они поднимались в комнату. Линь Юй сел на циновку и долго смотрел в темноту, прежде чем заговорить.

— Мы не должны были так поступать. Это была не справедливость, а месть чужими руками.

Сюэ Лэн лениво отозвался:

— Справедливость, месть — какая разница? Главное, что преступники мертвы, а мы живы. И никто не свяжет это с нами. А-Ли упокоилась. Все довольны.

— Я не доволен, — глухо сказал Хань Фэн. — Но я согласился. И это моя ответственность.

Линь Юй ничего не ответил. Он лёг, отвернулся к стене и закрыл глаза. Но сон не шёл. Внутри было тихо и пусто. «Я сделал выбор. Я буду жить с этим. И никогда не забуду».

Сюэ Лэн, уже проваливаясь в дрёму, подумал: «Привыкайте, праведники. Это только начало. Я научу вас выживать. Даже против вашей воли», и с этой мыслью он уснул — спокойно, без снов, чувствуя, что всё идёт так, как надо.

Глава 8. Следующая тень

Утро после резни встретило их серым, промозглым рассветом.

Линь Юй проснулся первым — если это можно было назвать пробуждением. Он не спал, а скорее проваливался в тяжёлое забытьё, из которого его выдёргивали обрывки кошмаров. Лица убитых, звон стали, холодные слёзы на щеках. И собственный голос: «Пусть будет по-твоему». Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал внутри странную, звенящую пустоту. «Мир не рухнул, солнце встало, город живёт своей жизнью, а я всё ещё здесь. Живой. И соучастник».

Хань Фэн молчал. Его присутствие ощущалось как сжатая пружина — тугая, готовая распрямиться в любой момент. Он не спал всю ночь. Прокручивал в голове каждый миг резни, каждое слово Сюэ Лэна, каждую свою мысль. «Я согласился. Я позволил этому случиться. И теперь я не знаю, кто я. Воин, следующий долгу? Или соучастник бойни, прикрывающийся справедливостью?».

Сюэ Лэн, напротив, выспался отлично. Он потянулся, чувствуя, как мышцы приятно ноют после вчерашнего напряжения, и мысленно улыбнулся. «Дело сделано. Враги мертвы, мы живы, А-Ли упокоена. Идеально. Теперь можно подумать о следующем шаге».

Они спустились вниз, в общий зал, где пахло кислым вином и жареным луком. Сюэ Лэн, удерживая контроль над телом, заказал кашу и лепёшку. Ел он с наслаждением — сам процесс, сама возможность сидеть здесь, в тепле и безопасности, и методично уничтожать еду доставляла ему удовольствие.

Оба спутника молчали, но по-разному: от Линь Юя тянуло болью, от Хань Фэна — каменной тяжестью. Сюэ Лэн мысленно хмыкнул. «Глупые. Еда не бывает виноватой».

— Нужно решить, что делать с Ли Гуанем, — нарушил молчание Хань Фэн. Его мысленный голос прозвучал глухо и жёстко.

— А что с ним делать? — лениво отозвался Сюэ Лэн. — Он запуган, знает, что мы в курсе его делишек. Если надавить, он может психануть и попытаться нас убрать. Оно нам надо?

— Ты предлагаешь просто оставить его? — в голосе Хань Фэна зазвенела сталь. — После всего, что он покрывал? После смертей от поддельных снадобий?

— Я предлагаю не дёргать тигра за усы, — парировал Сюэ Лэн. — Он нам не опасен, пока боится. А боится он сейчас до усрачки. Пусть живёт с этим. Когда понадобится — мы это используем.

Линь Юй, до этого молчавший, тихо произнёс:

— Мы не можем его наказать по закону. И мы не убийцы. Но и просто забыть нельзя.

— Вот именно, — кивнул Сюэ Лэн. — Поэтому лучший вариант — оставить его гнить в собственной шкуре. Пусть каждое утро просыпается и гадает, не пришли ли за ним. Это хуже любой казни. Поверьте моему опыту.

Хань Фэн хотел возразить, но осёкся. В словах Сюэ Лэна была мрачная, извращённая логика. Он ненавидел её, но не мог опровергнуть.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Но мы должны хотя бы дать ему понять, что он у нас на крючке. Чтобы не расслаблялся.

— Это можно, — легко согласился Сюэ Лэн. — Даже забавно.

Они вышли из гостиницы и направились к управе. Утро было серым, моросил мелкий дождь, и улицы Нижнего города превратились в грязное месиво. У входа в обшарпанное здание, как всегда, сидел сонный стражник. Он даже не поднял головы, когда они прошли мимо.

Сюэ Лэн не стал заходить внутрь. Он остановился напротив окна кабинета Ли Гуаня. Чиновник сидел за столом, уткнувшись в бумаги. Вид у него был помятый и нервный — видимо, ночь после их визита он провёл не лучше Линь Юя.

Сюэ Лэн заставил их тело замереть. Просто стоять и смотреть. Ли Гуань, словно почувствовав взгляд, поднял голову. Их глаза встретились. Чиновник побледнел, его рука дрогнула, опрокинув чернильницу. По бумаге расплылось уродливое чёрное пятно. Сюэ Лэн медленно, почти ласково, улыбнулся — одними уголками губ. А потом, не сказав ни слова, развернулся и зашагал прочь.

Внутри у Хань Фэна всё сжалось от отвращения. «Молчаливая угроза. Даже не угроза — напоминание. Он теперь будет жить с этим. Каждый день. Мы стали теми, кто держит людей в страхе».

Линь Юй молчал, но его мысли были созвучны мыслям Хань Фэна. «Мы заставляем людей бледнеть от одного взгляда. Это цена нашей справедливости».

Сюэ Лэн же чувствовал только удовлетворение. «Вот так. Пусть знает своё место. А когда понадобится — придёт и будет умолять помочь. Или сдаст кого угодно, чтобы спасти свою шкуру. Отличный козырь в рукаве».

Они вернулись в Верхний город — туда, где улицы были шире, дома выше, а воздух пах благовониями и свежей выпечкой. Здесь, среди лавок с тканями и ювелирных мастерских, располагался рынок, где торговали травами, снадобьями и амулетами. Именно здесь, по словам мальчишек, часто крутился старик Чжан — местный сплетник, знавший всё обо всех.

Сюэ Лэн нашёл его у прилавка с благовониями. Старик был сухонький, с жидкой седой бородёнкой и цепкими глазами. Он скучающе перебирал палочки сандала. Сюэ Лэн неторопливо приблизился к прилавку, делая вид, что разглядывает благовония. Старик тут же оживился, почуяв покупателя.

— Почтенный, — небрежно бросил он, словно между делом, облокотившись о прилавок и дружелюбно улыбнувшись, — Слышал, у тебя всегда самые свежие новости. Говорят, в городе появился новый торговец тканями? Хочу прикупить пару отрезов.

Старик Чжан, как всегда, расцвёл в улыбке, но Сюэ Лэн не дал ему начать рассказ о тканях.

— Хотя знаешь, — он сделал паузу, будто внезапно вспомнив что-то важное, — Тут краем уха слышал про одного темного заклинателя. Говорят, его взял под свое крыло сам Су Мин. Правда это или досужие сплетни?

Старик Чжан мгновенно оживился, его глаза заблестели.

— А-а, вот вы о чем! — он понизил голос, хотя вокруг было достаточно шумно. — Да, такое дело… Говорят, этот Лу Синь продолжает творить свои делишки, только теперь под прикрытием почтенного Су Мина.

Сюэ Лэн сделал вид, что лениво перебирает мешочки с травами.

— И что же он такого творит? — словно из вежливости скучающе поинтересовался он. — Небось, всякие темные ритуалы?

Старик Чжан огляделся по сторонам, будто боясь, что их подслушают.

— Ох, молодой господин, лучше вам не знать подробностей. Но кошмарные вести ходят, кошмарные! Говорят, опять этих Опустошённых видели. Их ночью в город приводили, серые, как пепел, идут и не смотрят ни на кого... Говорят, это Орден Сияющего Огня своих врагов так наказывает — душу из тела вынимают, одну оболочку оставляют.

Сюэ Лэн подумал: «Как интересно. Просто отлично. То, что нужно», и сделал наигранно-изумленное лицо:

— Да что ты говоришь! Спасибо за новости, почтенный. Может, все-таки посоветуешь, где ткани приличные купить?

Старик Чжан с удовольствием пустился в рассуждения о лучших лавках с тканями. Сюэ Лэн поблагодарил старика, бросил ему пару медяков за труды и отошёл.

Насколько он помнил, у Лу Синя в родной деревне жили родители и любимая сестра, которые и не подозревали, чем на самом деле тот занимается. Помнится, тот сам об этом рассказывал. Правда, с тех пор прошло много лет. Но проверять сейчас было некогда, это потом, уже после полигона.

В своё время ему Цзинь Яо тоже привозил людей для опытов. Десятками. Был мятежный клан, и нет его. Одно действие — два результата. Сюэ Лэн прекрасно помнил, где находится испытательный полигон Ордена Сияющего Огня. И представлял, как он сможет туда попасть. «Мой полигон. Там я создал первых Опустошённых. И теперь там хозяйничает какой-то выскочка Лу Синь. Что ж, это даже интересно. Я знаю там каждый угол. И у меня есть старые пропуска».

Хань Фэн и Линь Юй мысленно переглянулись.

— Мы должны идти туда, — твёрдо сказал Хань Фэн. — Если Орден продолжает опыты, мы обязаны это остановить.

— Обязаны? — Сюэ Лэн усмехнулся. — Кому обязаны? Твоему мёртвому монастырю? Но я не против. Мне и самому любопытно посмотреть, что там натворил этот Лу Синь без меня.

Линь Юй молчал. Он чувствовал, как его затягивает в воронку, из которой нет выхода. «Сначала бандиты, теперь Орден. Мы идём всё глубже. И каждый шаг стоит нам части души. Но если мы остановимся сейчас — всё было зря. А-Ли, мальчишки, даже страх в глазах Ли Гуаня — всё станет бессмысленным».

— Хорошо, — тихо сказал он. — Идём к полигону.

Они покинули город к вечеру. Дорога на восток петляла между холмов, уводя всё дальше от шума и грязи человеческого жилья. Линь Юй шёл и чувствовал, как с каждым шагом что-то внутри него меняется. «Я оставляю за спиной не только город. Я оставляю часть прежней веры. В то, что добро можно творить чистыми руками. Теперь я знаю: иногда руки пачкаются. И это цена, которую я плачу за то, чтобы идти дальше».

Хань Фэн смотрел прямо перед собой. Его лицо было каменным, но внутри бушевала буря. «Полигон. Там всё началось. Там Сюэ Лэн стал тем, кто он есть. И там, возможно, мы найдём ответы. Или новые вопросы. Но я не отступлю. Я должен увидеть это своими глазами».

Сюэ Лэн шагал впереди, и на его губах играла тонкая, холодная улыбка. «Лу Синь, значит. Посмотрим, чему ты научился без меня. И посмотрим, как мои праведники переварят то, что увидят. Это будет интересно. Очень интересно».

Дорога уходила в сумерки, и впереди, за холмами, уже угадывались очертания старых каменных стен. Там, где когда-то Сюэ Лэн создавал своих Опустошённых, теперь ждала новая глава их пути. Грязная, тёмная и неизбежная.