Читать книгу: «Акушеры в Сочи»
1
Угловой малиновый диван стал не просто единственным украшением комнаты, но и напоминанием о собственном легкомыслии. Причин тому было несколько. Во-первых, его брат-близнец, как оказалось, спокойненько стоял в хозтоварах на соседней улице. А доставка из Адлера влетела в копеечку. Во-вторых, прежде чем решиться на покупку, стоило соотнести габариты с площадью. В третьих, приглашать для сборки мастера по имени Марсель изначально было вариантом провальным. Марсель – это город! Как он может собрать диван?! Но Агата об этом не задумалась, потому и провела весь вчерашний вечер в городском травмпункте. Спасая Марселя.
До происшествия с диваном она знала всего одну больницу в городе. Да и то лишь потому, что сама совсем скоро собиралась в ней работать. Вчера же ей нечаянно пришлось окунуться во все прелести и тонкости государственной медицины, от которых, собственно говоря, она и сбежала к морю, захватив с собой парочку чемоданов и тринадцатилетнего сына.
Марсель оказался не только малопригодным в хозяйстве, но и абсолютно беспомощным в состоянии стресса. Прищемив сразу три пальца, он кричал «помогите!» так истошно, что соседи принялись стучать сначала по батарее, а затем в дверь.
Хотя травматология и не была её профилем, Агата не растерялась. Она налила кастрюлю ледяной воды, благо вода в кране была, и директивно погрузила туда конечность Марселя. Только обезвредив пострадавшего, она добилась от него адреса городского травмпункта. В армянских тёмных глазах Марселя было столько муки, что Агата просто не смогла отправить его на такси безнадзорно. Тем более, что плюсневые кости, насколько она могла судить, действительно пострадали. Что позже и подтвердил рентген.
Велюровый гигант занимал четверть комнаты. Даже с учетом того, что другой мебели пока не было, а чемоданы разместили в комнате сына – это был перебор. Зато спать на диване было просторно и ловко. Агата наслаждалась. На дежурствах и в бесконечных командировках по санавиации она засыпала на раскладушках, каталках, сиденьях вертолетов и даже пару раз на операционном столе. Заведующая отделением экстренной гинекологической помощи – была её прежняя должность.
Целых два года статная златокудрая Агата была самой молодой заведующей не только в своей больнице, но и в городе. В этом можно было легко убедиться на селекторных совещаниях, которые регулярно устраивал местный департамент здравоохранения. Руководитель департамента, беспринципно молодящаяся дама с каштановым шиньоном, напоминала об этом Агате при каждом удобном случае. Или без него. Копна волос, которую Агата с трудом усмиряла под одноразовой шапочкой, будоражила старушку более остального.
Но Агата была не их тех, кто сдается, выгорает и боится работы. Она справлялась. Запомнив однажды наставление профессора: «не пропускайте рабочие неприятности через головной мозг, пропускайте через спинной» – Агата всегда придерживалась данной позиции. В работе. Но не в жизни.
«У нас интернациональный коллектив, – похвасталась при знакомстве на новом месте главная медицинская сестра, имея в виду географию. – И очень дружный!». Ничего удивительного, что в южном городе в одних стенах сошлись романтики из разных уголков не мира, но страны точно. Сошлись в данном случае по профессиональному признаку. Однако в шкатулочке каждого хранилась собственная история. Даже у тех, кто утверждал, что просто переехал в «лучший климат» или «на заработки». У Агаты история была тоже.
2
– Це-лу-ю но-о-очь со-ло-ве-е-ей на-а-ам насви-и-истывал. Го-о-род молча-а-ал. И молча-а-али дома-а-а…
Палыч усердно раскладывал бритвенные принадлежности на керамической полке, а летний гардероб ещё ожидал прикосновения утюга в чемодане. Шкаф предварительно разделили на две части, что, как утверждал Палыч, всё равно не защищало его личные вещи от «солдафонского» парфюма Корзинкина. Койку у окна он уступил Корзинкину сам, обставив дело как широкий жест. На самом же деле Палыч просто боялся грозы. А с учетом «первой линии» отеля ещё и шторма.
Всё утро терапевт зайцем прыгал вокруг ресепшен, окучивая администратора. Убедившись, что одноместный номер не светит ни при каких обстоятельствах, Палыч согласился на Корзинкина.
Анатолич с Евгешей устроились по соседству. Буквально через стенку. Перегородка между балконами вообще носила номинальный характер. При незначительной сноровке попасть из комнаты в комнату можно было «через улицу».
– Нашёл! – взревел Корзинкин, победно размахивая над головой паровым утюгом. – Аж на пятый этаж бегал!
– Хотя и так понятно, кто мозг в нашей команде, но ты все же поосторожней с тяжелыми предметами. Не ровен час, уронишь себе на голову. Или на ногу. Вози тебя потом в инвалидном кресле!
– И это вместо спасибо?! Для тебя старался, между прочим! Мне твой утюг и даром не нужен! Само отвисится.
– Потому что ты, Корзинкин, малокультурный человек. И не организованный к тому же. Ладно. Давай сюда. Благодарствую сердечно.
Палыч сунул вилку в розетку и опрометчиво водрузил утюг на прикроватную тумбочку. Ворчал терапевт для виду. На самом деле душа его ликовала. Это, конечно, была не совсем путёвка в санаторий, которую он выторговал по осени у Фердинандовны. Но поехать с акушерами на конгресс в Сочи на халяву, всё равно было редким везением. Тем более, что к разговору о санатории он планировал непременно вернуться.
– Кончай благоустройство, Палыч! Все на обед пошли! Шведский стол! С напитками, говорят!
– Не могу предстать не отглаженным перед дамами! Ты беги, занимай столик! Я догоню!
Корзинкин, обрадованный официальным разрешением временного босса, мелькнул в дверях майкой-тельняшкой и оранжевыми сланцами.
– Ну никакого понятия о манерах, – бубнил Палыч, сооружая на кровати подобие гладильной доски из запасного одеяла.
В отличие от Корзинкина, который ещё в самолете переобулся в сланцы сорок пятого размера, а едва заселившись, бросил рюкзак посреди комнаты и первым делом рванул на пляж, Палыч наслаждался отдыхом по всем правилам: принял душ, намазался солнцезащитным кремом и облачился в махровый белоснежный халат с эмблемой отеля «Райское место».
Пока грелся утюг, он блаженно жмурился на балконе, подставляя яркому сочинскому солнцу свежевыбритый подбородок. Корзинкина ничуть не смущало прохладное майское море. Палыча оно не смущало тоже: он собирался плавать только в бассейне с подогревом при отеле. Тем более что вход для постояльцев был бесплатным.
Продолжая выводить «соловья», терапевт старательно расправил на кровати белое поло и потянулся к раскаленному утюгу.
3
Утюг соскользнул в аккурат на большой палец правой ноги. Кожа вокруг тут же пошла пузырями, а ноготь почернел. Отек на глазах распространялся в сторону голеностопного сустава. Единственным подручным обезболивающим средством оказался мини-бар. С момента заселения Палыч инструктировал Корзинкина, что напитки в номере платные и дорогие, и что не следует прикасаться к ним без крайней необходимости. Когда прибежала подмога, Палыч был уже относительно обезболен и настолько же трезв. К такси его подкатили на тележке для багажа, в гостиничном халате и с обмотанной мокрым полотенцем ногой. Пророчества пока сбывались не в пользу терапевта.
Несмотря на щуплое телосложение, Евгеша страстно любил поесть. А уж поесть за «шведским столом» тем более. Известие о том, что Палыч «проломил себе ногу утюгом», застало его на очередном заходе за горячим. Очевидно, что главным сопровождающим в травмпункт был назначен Корзинкин. Но поскольку он уже продегустировал «домашнее красное», Евгеша, вместо обеда, сидел теперь рядом с водителем такси, наслаждаясь музыкальной композицией из автомагнитолы. «…Слева горы, справа горы, впереди Кавказ…» – подпевали пострадавший с Корзинкиным с заднего сиденья. Да так складно, словно это был их ежедневный репертуар.
В травмпункте была толпа. «Крайней» оказалась видная блондинка в облегающем сарафане фисташкового цвета. Она опекала молодого армянина с перевязанной косынкой рукой. Парочка сидела, но даже так было понятно, что девушка высокого роста. Трезвый Евгеша объективно оценил свои шансы и не удержался от вздоха. У Корзинкина, напротив, не было ни единого противопоказания познакомится. Через пару минут он уже знал, что девушку зовут Агата, а пострадавший с косынкой – «просто работник», который что-то не вполне удачно чинил.
– Так я же мастер по сборке диванов! – Корзинкин обозначил фирменный лордоз.
– Правда? – зарумянилась Агата.
– Конечно! Обращайтесь!
– По-моему он и правда что-то не докрутил! – Агата покосилась на спутника.
– Пишите адрес, – Корзинкин сунул ей салфетку, невесть откуда взявшуюся в кармане шорт.
Если бы не травма, Палыч, вполне вероятно, предостерег бы Корзинкина от необдуманных решений. Но действие экстренного обезболивающего уже ослабло, и он тихо подвывал, потирая ногу. Корзинкин же, разгоряченный домашним вином и сочинским солнцем, забыл, что когда-то уже давал себе обещание осторожнее вкручивать лампочки, и что недавняя история с Венесуэлой и тремя женщинами ещё не вполне завершилась. Евгеша, тем временем, стрелял глазами в поисках подходящего для себя варианта.
4
Полгода назад.
В столичном аэропорту, за тысячи километров от родильного дома и консультации, Корзинкин вновь отрабатывал карму: писал объяснительную. Писал, что не имеет ни малейшего отношения к французскому бульдогу и голубым камням. А борт на Каракас в это время набирал высоту.
Когда Корзинкин окончательно осознал, что больше никуда не летит, он даже обрадовался. Сложный выбор, на который ушла не одна неделя душевных мук, в один миг разрушили непредвиденные обстоятельства. Более нелепого разрешения ситуации трудно было себе представить. Как и то, что подобное могло произойти с кем-нибудь, кроме Корзинкина.
Отпустили его лишь к вечеру, многократно и тщательно проштудировав документы. Дольше всего пришлось ожидать ответа из консульства. Здесь Корзинкину повезло: его личность и намерения подтвердили. Все могло быть гораздо дольше и муторней. Убедившись в непричастности задержанного к контрабанде, один из лысых извинился за «ошибочку», второй сурово промолчал. Накануне в отдел прислали ориентировку на некоего проходимца. Корзинин его отдаленно напоминал. Поимка преступника обещала продвижение по службе. А дело не выгорело.
Корзинкин вышел из отделения с пустой головой и пустым желудком. Последний прием пищи был в воздухе на предыдущем рейсе. Потом неожиданно началась заварушка с контрабандой.
Корзинкин огляделся в поисках бара, и тот радостно подмигнул ему подсветкой в виде морды козла. Завладев свободным местом у стойки, Корзинкин заказал двойной коньяк и орешки. Летел он налегке во всех смыслах. Билеты были оплачены фирмой. А вернуться он предполагал не так скоро и будучи состоятельным человеком. Оставшиеся от продажи нехитрого имущества деньги Корзинкин отправил матери и братьям. Ребром встал вопрос: где раздобыть денег на обратный билет. И вопрос этот был не единственным. Как распорядиться своей жизнью дальше? Чтобы ответ получился кратким, Корзинкин попытался бежать в Венесуэлу. А сейчас он вновь оказался у исходной позиции.
Корзинкин цедил коньяк медленно. Во-первых, для питания организма. Во-вторых, чтобы подольше оставаться ближе к цивилизации. Ресурсов на вторую порцию не было.
– Два двойных со льдом. И мясную тарелку.
Парень в темных очках и бейсболке уселся рядом. Официант приветственно поднял руку с полотенцем, подтверждая личное знакомство. Корзинкин с завистью покосился на соседа. Вернее, на тарелку, которая появилась вслед за стаканами. Парень ерзал, собираясь что-то предпринять. Наконец резко повернулся к Корзинкину и подвинул ему напиток.
– Угощаю.
Корзинкин не мог поверить в такую удачу.
– Не узнал? – спросил парень и снял бейсболку.
Что-то показалось Корзинкину отдалённо знакомым. «Лысый! Ты?!» – чуть не закричал он. Но сдержался и потянулся к стакану.
– Ты это, – продолжил лысый без бейсболки, – на брата моего не обижайся. Он вообще-то мужик нормальный.
Опасаясь, что неожиданный приятель передумает, Корзинкин выпил залпом и набросился на закуску. Лысый отнесся с пониманием и повторил заказ.
– Мы вроде виноваты перед тобой. Так это… Может, чем-то смогу помочь?
Накопительный эффект от стресса, голода и алкоголя заструился влагой по небритым щекам Корзинкина.
5
– Слушай, а ты оставайся у нас, а?! Ну а что? Фактура у тебя подходящая! Охранником с руками и ногами возьмут! Я поговорю с кем надо, – лысый доверительно понизил голос.
– Да я врач! Понимаешь ты это или нет?! Врач! Женский доктор!
– От трепло, а… – приятель махнул рукой и накатил очередную порцию.
После третьей нарезки они переехали за плетеный столик под пальмой, с которого открывался романтический вид на огни взлётно-посадочной полосы. Лысого звали Жора. «Отличный парень!» – рекомендовал его позже Корзинкин.
– Ну, допустим, – прищурился Жора. – А чем докажешь?
– Чем… Да хоть чем! – горячился Корзинкин.
– А вот я тебе сейчас придумаю каверзный вопрос…
– Валяй!
– У кореша моего, например, трое детей. И ни один на него не похож! Как доказать, что жена ему изменяет?
– Обожди… Это он сам хочет доказать? Или ты?
– Конечно я! Открыть глаза хочу этому придурку!
– А есть дополнительная информация?
– Обижаешь, – расплылся в улыбке Жора. – Кое-чему меня научили в школе милиции.
– Ну, в таком деле врач тебе не нужен. – Корзинкин немного огорчился, что не удалось козырнуть профессией.
– Ещё как нужен! Если я ему предоставлю фото с наружки, он не поверит. А вот медицинское свидетельство – другое дело.
– Это совсем просто: тест на отцовство. Акушеры тут ни при чём. Мы имеем дело только с конечным продуктом.
Но Жора уже завелся.
– А вот есть у меня ещё одна история… Рассказывает, что трубы у нее перемотаны.
– Перевязаны, может? – усмехнулся Корзинкин.
– Ну, пускай по-твоему. Так вот, утверждает, будто предохраняться не надо. Что скажешь?
– Метод надежный, – Корзинкин обновил стаканы. – Но и он не без греха. Лично делал кесарево после перевязки труб!
– Да ну?! Ты?! Сам?!
Очередной факт о новом друге Жору изумил:
– Уважаю… Давай морского! За тебя!
Приятели синхронно глотнули.
– И зачем тебе та Венесуэла?! Ты же вон какой! – Жора растопырил руки, определяя масштаб личности.
– Да вот я и сам теперь думаю, зачем… – Корзинкин вздохнул. – У меня ведь женщина…
Он хотел добавить, что не одна, но придержал лошадей.
– Где? – Жора громко икнул. – В Венесуэле?
– Да в какой Венесуэле! Дома…
Корзинкин с завистью посмотрел на очередной набирающий высоту авиалайнер и осознал, что пьет на Жорины деньги.
6
– Матушка, Пресвятая Богородица! Да что же это делается?! Изыди, нечистый! – Палыч отступал назад, пока не напоролся на застывшего с разинутым ртом Евгешу.
– Корзинкин!!! Ты?! – Евгеша даже не отреагировал на отдавленную терапевтом ногу.
Корзинкин стоял в пороге ординаторской, как нашкодивший ученик в кабинете директора.
– Почему так быстро? Мы тебя раньше будущей зимы не ждали, – Евгеша на всякий случай тронул рукой Корзинкина, чтобы убедиться в его наличии.
Палыч отпаивал себя «водичкой» из чайника.
– Ты хотя бы предупреждал о телепортациях, ей-богу… Старого больного терапевта так и до инфаркта довести можно, – в подтверждение, но с опозданием, Палыч схватился за область сердца.
Свое триумфальное возвращение Корзинкин представлял иначе: прожженный венесуэльским солнцем, он предстает на планерке в дорогом камзоле, в шляпе с пером, со шпагой и с кошельком, набитым дукатами. Корзинкин не тяготел в художественной прозе и был, в отличие от Рибоконя, далек от поэзии. Зато он любил кино. И собственный образ мушкетера порой ему даже снился. Однажды сон был настолько реалистичным, что по пробуждении он вскочил и распахнул дверцу плательного шкафа. Внутри не было ни доспехов, ни дукатов. Только пустой кожаный футляр для скрипки. Корзинкин хранил в нем паспорт, диплом, сберегательную книжку и другие важные документы. Футляр был единственным наследством, доставшимся от отца, не считая красоты лица и аристократичного лордоза.
Отца Корзинкин почти не помнил. Родители расстались, когда он был маленьким. По эмоциональной версии матери, ушел отец ночью, не прощаясь, с зубной щёткой и скрипкой без футляра. Какое-то время мать хранила в нем нехитрые украшения и деньги. Когда она снова вышла замуж и родила младших, по одному в год, футляр незаметно перекочевал к Корзинкину.
– Здорово были! – на мгновение Анатолич остановился в дверях ординаторской. – Ну, наконец-то… Ожидал тебя гораздо раньше.
Пожав смущенному Корзинкину руку, он совершенно спокойно прошел к своему столу. Не сговариваясь, Евгеша с Палычем цепью двинулись на Анатолича.
– Это что же получается? Ты все знал? И нам ничегошеньки не говорил? – угрожающе начал Палыч.
– Ничего я не знал. Отстаньте.
– В жизни не поверю, что ты бы так спокойно отреагировал, если бы не знал заранее! Евгеша! Пари держу, что он знал!
– Правда, Анатолич, колись! Знал ведь? – вторил Евгеша.
– Знал, не знал – какая разница?! Я говорил вам с самого начала, что он долго там не протянет? Говорил! Ну вот, пожалуйста! – парировал Анатолич. – Получилось немного быстрее.
– Одно дело – предполагать! Другое – знать и не говорить сослуживцам! – горячился Палыч. – Я в бане ещё подметил, что он как-то странно себя ведет…
Пользуясь тем, что временно от него отстали, Корзинкин уже инспектировал холодильник.
* * *
Жора действительно оказался хорошим парнем и решил вопрос с обратным билетом. Корзинкин прилетел накануне вечером и переночевал на даче у Анатолича. Под словами «гораздо раньше» Анатолич подразумевал: явиться к планерке и поговорить с главным врачом о трудоустройстве.
Обратный билет оказался самым простым вопросом. Теперь предстояло найти жилье, работу и разобраться с личным.
7
Пока Корзинкин «гонялся за венесуэльским золотом», как трепался в каждой ординаторской Палыч, в роддоме вновь случились кадровые перестановки. Неожиданно для всех Смуглянка перешла работать на кафедру. Эта новость наделала больше шума, чем новое замужество Мальвины и отъезд Корзинкина вместе взятые. Римма Пантелеевна, не питавшая иллюзий по поводу характера Смуглянки, не на шутку обеспокоилась.
В бытность Профессора завуч чувствовала себя неуязвимой, не говоря уже о последнем периоде, когда кафедра оказалась временно «обезглавленной». Замену Дмитрийсаныча до сих пор не прислали, и анархия затянулась. Формально, не вмешиваясь в процесс, обязанности руководителя исполнял заведующий дружественной педиатрической кафедрой. В роддоме он появлялся набегами – подписать скопившиеся бумаги. Римму Пантелеевну это вполне устраивало. Роддомовские заведующие тоже расслабились и варили акушерскую кашу, никому не отчитываясь. До того самого момента, пока не случилась история с истинным вращением плаценты. Со слов терапевта, Анатолич с Рибоконем мчались в тот день в роддом из бани, «едва прикрыв присутственные места». Всё закончилось благополучно: женщина осталась жива. Но подобные чрезвычайные ситуации всегда требуют разбора и особой ответственности высшего лица. Инцидент подтолкнул руководство института к окончательному решению вопроса.
Каково же было удивление всех сотрудников, когда вместо ожидаемого нового заведующего в кабинет Риммы Пантелеевны вошла Смуглянка. Шокировать Римму Пантелеевну было мало кому под силу. У Смуглянки это получилось.
В день неожиданного демарша она стояла в первой очереди на «план». Операционная обрывала телефоны в поисках хирурга: пациентка была уже «слегка в наркозе». Полыхая негодованием, на замену летела сама Фердинандовна, перемахивая в два шага лестничный пролет.
Смуглянка в это время неспешно изучала методический материал на новом месте.
Все терялись в предположениях: кто могущественный покровитель?! И кого ждать новым заведующим?! Обстоятельства кричали о том, что скоро он непременно появится.
Именно в этот непростой для отделения Фердинандовны момент объявился блудный Корзинкин.
– Вот не зря какой-то умный человек сказал: дуракам везёт! Как раз про тебя! – рассуждал Палыч, окончательно оправившись от шока.
– Это почему? – исподлобья взглянул Корзинкин.
– Ну а как же? У Фердинандовны свежая вакансия!
– У Фердинандовны… – Корзинкин почесал затылок.
– Нет, ну вы посмотрите на этого золотодобытчика. Ему ещё и не нравится!
– Да я не против…
– Главное, чтобы Фердинандовна была «за», – подключился Евгеша.
– У неё сейчас не та ситуация, чтобы возражать, – пояснил Анатолич. – Злая только, как черт. Так что давай: ноги в руки и к ней.
Упоминание черта не добавило Корзинкину оптимизма. Вздохнув, он поплелся в кабинет Фердинандовны.
Заведующая действительно «рвала и метала». Без крайней необходимости подчиненные старались в ее поле зрения не попадаться. Чего-чего, а нарушения собственноручно заведенного порядка Фердинандовна не переносила.
