Читать книгу: «ИГРЫ ВДОВЫ»

Глава 1. Вдова в сером городе

Эдинбург, октябрь 1768 года.

Город лежал в тумане, словно драгоценность на ватном ложе. Серое небо сливалось с таким же по цвету камнем зданий, и только проглядывающие кое-где жёлтые пятна свечей в окнах напоминали, что за этими стенами теплится жизнь. С Хай-стрит тянуло запахом жареных каштанов, конского навоза и виски — привычный букет эдинбургской осени.

Леди Элинор Макрей стояла у окна своей спальни на третьем этаже дома в Кэнонгейт и смотрела, как по мостовой едут телеги торговцев. Ей было тридцать четыре года — возраст, в котором некоторые женщины уже считают себя старухами, а иные только начинают жить. Элинор относила себя ко вторым, хотя зеркало каждое утро напоминало, что молодость уходит. Уголки глаз тронуты тонкими лучиками, кожа потеряла девичью прозрачность, а в тёмных волосах, убранных в простой узел, серебрились первые нити седины.

Она не красила их. Это было её тайное удовольствие — видеть в зеркале не ту испуганную семнадцатилетнюю девушку, которую когда-то выдали замуж за человека вдвое старше, а взрослую женщину, знающую цену и жизни, и себе.

Сзади скрипнула дверь.

— Миледи, завтрак подан, — доложила Мойра, её горничная, плотная женщина с лицом, напоминавшим печёное яблоко. Она служила у Элинор с первого дня её замужества и знала столько тайн, что хватило бы на дюжину романов. — И почта пришла. Письмо от вашей сестры.

Элинор взяла конверт, надорвала край. Почерк Кэтрин был неровным, торопливым, словно сестра писала на бегу между детскими криками и указаниями прислуге.

«Дорогая Элли,

Умоляю, приезжай в Перт на Рождество. Дети спрашивают о тёте. Генри снова проигрался в карты, и я не знаю, как дотянуть до весны. Может быть, ты могла бы... одолжить немного? Прости, что прошу, но больше не у кого. Мама совсем плоха — не встаёт с постели, всё зовёт тебя. Приезжай.

Твоя несчастная сестра, Кэтрин».

Элинор сжала письмо в кулаке. Деньги. Всегда деньги. Её семья — обедневшие дворяне из Пертшира, у которых не осталось ничего, кроме гордости и умения тратить больше, чем у них есть. Отец умер десять лет назад, оставив только долги. Мать медленно угасала в сыром доме, который не на что было отапливать. Кэтрин вышла замуж за такого же бедняка как она сама, только с титулом, и теперь плодила детей, которых не могла прокормить.

А она, Элинор, была единственной, кто вырвался. Но какой ценой?

Воспоминание. Пертшир, 1751 год

Ей было семнадцать, когда отец объявил, что нашёл ей партию.

— Лорд Алистер Макрей, — сказал он за ужином, не глядя на дочь. — Судья из Эдинбурга. Вдовец. Солидный человек с положением. Он видел тебя в церкви и просит руки.

Элинор уронила ложку. Лорд Макрей. Она помнила его — высокий, сутулый мужчина с желтоватым лицом и холодными глазами. Ему было под пятьдесят. Он смотрел на неё в церкви так, словно оценивал лошадь на ярмарке.

— Отец, я не...

— Ты выйдешь за него, — отрезал тот. — У нас нет приданого для лучшей партии. А у лорда Макрея есть связи, деньги и дом в Эдинбурге. Он обеспечит тебя. И поможет семье.

Семья. Вечное заклинание, которым её душили с детства. Долг перед семьёй. Честь семьи. Благополучие семьи. Сама Элинор в этих расчётах никогда не значилась.

Свадьбу сыграли через месяц. В первую брачную ночь лорд Макрей вошёл в её спальню, пахнущий портвейном и старостью, задрал ночную рубашку и сделал своё дело быстро, молча, даже не поцеловав. Потом встал, поправил халат и сказал:

— Надеюсь, ты родишь мне сына. Первая жена не справилась.

Она не заплакала. Слёзы пришли позже, когда он ушёл, и Мойра, тогда ещё молодая служанка, принесла таз с тёплой водой и помогла ей отмыться.

— Так будет каждую неделю, миледи, — тихо сказала Мойра. — Пока не понесёте. Привыкайте.

Элинор привыкла. За восемь лет брака она так и не забеременела. Лорд Макрей с каждым годом становился холоднее, презрительнее. Он называл её «пустым сосудом» и давал понять, что она — худшая сделка в его жизни. Он запрещал ей читать «излишнее», смеялся над её попытками обсуждать политику или литературу, а однажды, застав за чтением Вольтера, вырвал книгу и швырнул в камин.

— Женщина должна украшать дом и рожать детей, — сказал он ледяным тоном. — Ни то, ни другое тебе не удаётся. Хотя бы молчи и не позорь меня своими «заумствованиями».

Она замолчала. Внешне. А внутри копила слова — сотни, тысячи слов, которые некому было сказать. Она записывала их в маленькую тетрадь, которую прятала за обшивкой камина, и это было её единственное утешение.

В 1759 году лорда Макрея хватил удар прямо во время судебного заседания. Он умер через три дня, не приходя в сознание. Элинор стояла у его постели, смотрела на жёлтое, заострившееся лицо и ждала слёз. Они не пришли.

Она была свободна.

Настоящее. Эдинбург, дом на Кэнонгейт

После смерти мужа Элинор осталась с небольшим содержанием, домом и репутацией безутешной вдовы. Последнее она использовала как щит. Никто не ждал от вдовы, носящей траур, участия в светской жизни. Никто не удивлялся, что она не ищет нового мужа. Никто не задавал лишних вопросов.

А она тем временем строила свою жизнь — ту, о которой мечтала долгими ночами в холодной супружеской постели.

Первым делом она открыла салон. Сначала робко — приглашала старых друзей мужа, юристов, судей, надеясь, что они помогут ей сохранить связи. Но очень скоро салон леди Макрей стал местом, куда стремились попасть все, кто в Эдинбурге считал себя интеллектуалом. Элинор умела слушать. Умела задавать вопросы, которые заставляли мужчин думать, что они сами пришли к блестящим выводам. Умела создать атмосферу, где спорили о философии, поэзии, политике — и никто не боялся высказать крамольную мысль.

Она читала всё, что попадало в руки: Юма, Смита, Руссо, Вольтера, тайком привозимые из Франции романы. Она выучила французский и итальянский, чтобы читать в оригинале. Её ум, так долго запертый в клетке, теперь пожирал знания с жадностью изголодавшегося зверя.

А потом она начала писать.

Это произошло случайно. Однажды вечером, после особенно скучного салона, где лорд Дансир два часа рассуждал о пошлинах на шерсть, Элинор села к секретеру и начала писать — не дневник, не письмо, а историю. О женщине, похожей на неё, но смелее. О той, которая могла желать. О леди Ф., которая изменяла мужу с молодым конюхом, а потом — со своей горничной, и находила в этом не стыд, а освобождение.

Она писала до рассвета, не в силах остановиться. Слова, которые копились годами, хлынули на бумагу потоком. Когда она перечитала написанное, её бросило в жар. Это было... непристойно. Откровенно. Невозможно.

И прекрасно.

Она никому не собиралась это показывать. Но через месяц, проигравшись в карты (единственная слабость, которую она себе позволяла), Элинор оказалась должна сумму, которую не могла покрыть из своего содержания. И тогда она вспомнила о рукописи.

Мистер Блэквуд, владелец типографии на Кэнонгейт, славился тем, что печатал «вольные» книги, которые нельзя было издать открыто. Элинор пришла к нему, переодетая в мужское платье, с густо напудренным лицом и низким голосом. Назвалась «мистером Смитом» и предложила рукопись.

Блэквуд прочитал первые страницы, хмыкнул, потом перевернул ещё несколько, потом снял очки, протёр их и уставился на «мистера Смита».

— Вы понимаете, сэр, что за такое можно попасть в тюрьму?

— Понимаю. Поэтому вы заплатите мне вдвое против обычного гонорара.

Он заплатил. Книга «Приключения леди Ф.» вышла без имени автора, только с подписью «Анонимус Эротикус», и разошлась за месяц. Блэквуд требовал продолжения. Элинор — теперь уже леди Элинор, респектабельная вдова — получала деньги через подставных лиц и чувствовала, как с каждым гонораром её свобода становится всё более реальной.

Салон

В тот вечер в гостиной леди Макрей собралось человек двенадцать. Комната была устроена так, чтобы сбивать с толку и располагать к откровенности: никаких чопорных рядов стульев, только глубокие кресла, обитые выцветшим бархатом, турецкие подушки на полу и тяжёлые шторы, которые Элинор никогда не раздвигала полностью. Она предпочитала полумрак, пахнущий свечным воском, старыми книгами и её любимыми духами — смесью жасмина и чего-то пряного, почти запретного. Гости говорили, что в этом доме даже воздух дышит тайной.

— Леди Элинор, вы читали этот пасквиль?

Дэвид Юм-младший, племянник знаменитого философа, энергичный молодой человек с вечно взъерошенными волосами и пятнами чернил на пальцах, помахал тонкой книжицей в дешёвом переплёте. В его голосе смешивались возбуждение и деланное возмущение.

— «Приключения леди Ф.» — говорят, весь Лондон лёг от хохота, а епископ Кентерберийский грозится сжечь автора вместе с тиражом. Вы только послушайте, что пишут!

Он открыл книгу на заложенной странице и начал читать вслух:

— «Леди Ф. лежала на шёлковых простынях, раскинув руки, и смотрела, как её горничная, рыжеволосая Мэгги, медленно расстёгивает корсаж. Пальцы Мэгги дрожали — то ли от страха перед госпожой, то ли от предвкушения того, что должно было случиться. Когда последняя пуговица поддалась и ткань соскользнула с плеч, обнажая грудь, леди Ф. улыбнулась и прошептала: «Теперь твоя очередь, моя милая. Я хочу видеть, что ты прячешь под этим скромным платьем...»

Юм-младший картинно прижал руку к сердцу.

— Каково, а? И это продают в Эдинбурге, в лавке на Роуз-стрит! Я сам купил за два шиллинга!

Леди Маргарет Карстерс, пожилая дама в чепце с лиловыми лентами, прижала ладонь к груди. Она была самой неутомимой сплетницей Эдинбурга и главным источником новостей для всех, кто не мог сам присутствовать на светских мероприятиях.

— Какой ужас! И эту мерзость продают открыто? А что же власти? Куда смотрит церковь?

— Церковь, леди Маргарет, бессильна против человеческой природы, — подал голос лорд Дансир, глава гильдии торговцев, грузный мужчина с красным лицом и хитрыми глазами. — Запретный плод всегда слаще. Я слышал, что тираж первого издания разошёлся за три дня, и Блэквуд уже печатает второй. Говорят, автор получил за неё четыреста фунтов. Представляете? Целое состояние за непристойности!

Элинор сделала маленький глоток вина, пряча улыбку. Четыреста фунтов — это была неправда, удачно пущенный Блэквудом слух. На самом деле она получила шестьсот. И ещё процент с продаж, который её издатель, скрепя сердце, согласился выплачивать через подставных лиц. Она уже отложила достаточно, чтобы купить маленький дом в Италии, на побережье, где можно будет жить без оглядки на эдинбургских ханжей. Ещё пара книг — и она сможет уехать навсегда.

— А что вы думаете, леди Элинор? — Юм-младший повернулся к ней, и в его глазах горел азарт спорщика. — Вы же у нас самая просвещённая дама Эдинбурга. Неужели подобные... сочинения имеют право на существование?

Все взгляды обратились к ней. Элинор знала, что этот вопрос прозвучит. Знала с того самого момента, как Юм-младший достал книгу. И у неё был готов ответ — тот самый, что ждали от добродетельной вдовы.

Она поставила бокал на столик, поправила кружево на манжетах и заговорила мягким, печальным голосом, который так хорошо выучила за годы притворства:

— Сэр, я полагаю, что женщина, которая пишет подобное, либо глубоко несчастна, либо лишена истинного понимания добродетели. Боюсь, её душа так же грязна, как и её перо. Что же касается права на существование... — она сделала паузу, обводя взглядом гостей, — я думаю, что Господь создал стыд не для того, чтобы мы его теряли на страницах книг.

Леди Маргарет одобрительно закивала, пробормотав что-то о «благочестивой вдове». Лорд Дансир хмыкнул с сомнением — он слишком хорошо знал людей, чтобы поверить в такое безупречное благочестие. Юм-младший выглядел разочарованным — он явно надеялся на более смелый ответ.

Разговор перетёк на другую тему — шотландское право, новый налог на чай, слухи о том, что король Георг снова не в себе. Элинор поддерживала беседу ровно настолько, чтобы не казаться отстранённой, но мысли её были далеко.

Она думала о другом госте. О том, кого сегодня здесь не было.

Лорд Каллум Макэлпин. Верховный судья Эдинбурга. Человек, который две недели назад выступил в суде с речью, где назвал «Приключения леди Ф.» «ядом, разъедающим нравственность нации», и поклялся найти и покарать автора. Человек, который три дня назад впервые переступил порог её дома — официально, чтобы обсудить какое-то юридическое дело покойного мужа.

Она помнила каждую минуту того визита. Как он вошёл — высокий, широкоплечий, в тёмно-синем сюртуке, который сидел на нём как влитой. Как его серые глаза — холодные, как зимнее небо над горами, — скользнули по её лицу, задержавшись на губах дольше приличного. Как он говорил о деле сухим, официальным тоном, но его взгляд говорил совсем другое.

Она видела этот взгляд раньше. Так смотрят мужчины, которые привыкли брать то, что хотят.

И — о, ирония судьбы! — именно сегодня утром она получила от него записку. Всего несколько строк, написанных твёрдым, размашистым почерком:

«Леди Макрей. Я буду у Вас сегодня в десять вечера. Дело не терпит отлагательств. Прошу Вас быть одной. К. М.»

Ни «искренне Ваш», ни «с почтением». Только приказ.

Элинор знала, что должна была бы оскорбиться. Вместо этого она весь день чувствовала, как внутри разгорается опасное, пьянящее предвкушение.

Гость

Гости разошлись к девяти. Элинор отослала Мойру спать, сказав, что у неё болит голова и она не хочет, чтобы её беспокоили. Сама же осталась в гостиной, в кресле у камина, глядя на догорающие угли.

Она надела другое платье — не то, дневное, из тёмно-синей шерсти с глухим воротом, а домашнее, из тёмно-вишнёвого шёлка, которое выгодно облегало грудь и оставляло открытыми плечи. Волосы она распустила — они упали на спину тяжёлой волной, и в свете свечей в них блестела седина, которую она так любила. Никаких украшений, только тонкая цепочка с маленьким крестиком — единственная вещь, оставшаяся от матери.

Ровно в десять в дверь чёрного хода постучали.

Она открыла сама. Каллум Макэлпин стоял на пороге. Он был закутан в тёмный плащ, с надвинутой на глаза треуголкой. Дождь, начавшийся после заката, оставил блестящие капли на его плечах. Он шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, и снял шляпу.

— Леди Макрей.

— Лорд Макэлпин. — Она закрыла дверь и задвинула засов. — Чем обязана столь позднему визиту?

Он не ответил сразу. Его взгляд медленно прошёлся по ней — от распущенных волос до босых ступней, выглядывавших из-под подола. Что-то промелькнуло в его глазах — не удивление, скорее удовлетворение, словно он ожидал увидеть именно это.

— Вы знаете, зачем я здесь, — сказал он наконец.

— Понятия не имею. — Она скрестила руки на груди, заставляя себя говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — В вашей записке не было объяснений. Только приказ. Я не привыкла, чтобы мне приказывали в моём собственном доме.

Он усмехнулся — коротко, хищно.

— Не привыкли. И тем не менее — вы здесь, одна, в этом платье. Вы ждали меня.

Элинор вспыхнула. Он был прав, и это злило её больше всего.

— Я ждала объяснений, милорд. Если у вас их нет, прошу вас покинуть мой дом.

Она сделала шаг к двери, но он перехватил её за запястье — не грубо, но крепко, так, что она не могла вырваться, не устроив унизительной борьбы.

— Объяснения будут, — сказал он тихо, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, пробрал её до костей. — Но сначала я хочу понять, кто вы, леди Макрей.

— Я вдова. Респектабельная вдова, которая не принимает мужчин по ночам.

— Ложь. — Он отпустил её запястье, но не отступил. — Вы принимаете мужчин. Каждую неделю в вашем салоне бывает дюжина джентльменов. Вы слушаете их, спорите с ними, заставляете их думать, что они умны. А сами... — он сделал паузу, — сами вы умнее их всех, вместе взятых. Я видел это в ваших глазах ещё тогда, в суде, когда вы приходили по делам покойного мужа. Вы смотрели на меня, и в вашем взгляде не было страха. Только вызов.

Элинор молчала. Он видел слишком много. Слишком точно.

— Я не знаю, что вы хотите услышать, милорд.

— Правду. — Он подошёл ближе, и теперь она чувствовала запах, исходивший от него: сандаловое дерево, виски и что-то ещё — запах мужчины, который провёл день в седле, а вечер в таверне. — Кто вы на самом деле, леди Макрей? Добродетельная вдова, которую рисуют сплетники? Или кто-то другой?

— А кто вы? — Она подняла голову, встречая его взгляд. — Верховный судья, который днём клеймит распутство, а ночью приходит к вдове без приглашения? Где ваша добродетель, милорд?

Он рассмеялся — низко, хрипло, и в этом смехе было что-то, от чего у неё ослабели колени.

— У меня её нет, — сказал он просто. — Я не святоша, леди Макрей. Я судья, который карает нарушителей закона. Но сам я не ангел. И никогда им не был.

Он поднял руку и коснулся её лица — провёл большим пальцем по скуле, вниз, к подбородку, заставляя её запрокинуть голову.

— Когда я увидел вас в суде, — сказал он тихо, — я подумал: вот женщина, которая носит траур, но в её глазах нет печали. Только голод. Я узнаю этот голод, потому что сам ношу его в себе много лет.

— И от чего же вы голодны, милорд? — прошептала она.

Вместо ответа он наклонился и поцеловал её.

Это не был нежный, робкий поцелуй, какими обмениваются влюблённые в романах. Это был поцелуй-захват, поцелуй-требование. Его губы были горячими, настойчивыми, и от них пахло виски. Одна рука легла ей на затылок, не давая отстраниться, вторая скользнула по спине, прижимая ближе.

Элинор замерла на мгновение — не от страха, а от остроты ощущения. После смерти мужа у неё не было мужчин. Она думала, что забыла, каково это — чувствовать чужое желание, направленное на неё. Но тело помнило. Тело отозвалось раньше, чем разум успел выстроить защиту.

Она ответила на поцелуй.

Её руки сами поднялись, обвили его шею, пальцы зарылись в жёсткие, влажные от дождя волосы. Она услышала его удивлённый вздох — он явно не ожидал, что она ответит так быстро и так жадно.

— Так вот ты какая, — прошептал он, оторвавшись от её губ. — Добродетельная вдова.

— Я не говорила, что добродетельна, — ответила она, тяжело дыша. — Это вы придумали.

Он снова поцеловал её — на этот раз медленнее, словно пробуя на вкус. Его руки скользнули по её плечам, сдвигая шёлк, обнажая кожу. Она почувствовала, как его пальцы коснулись её ключиц, спустились ниже, к краю корсажа.

— Скажи «нет», — прошептал он ей в губы. — Скажи, и я уйду.

Она молчала. Потому что не хотела, чтобы он уходил.

— Тогда скажи «да».

— Да, — выдохнула она.

И он подхватил её на руки, как пушинку, и понёс в спальню.

Первая ночь

Свечи в спальне уже догорели, только камин бросал красноватые блики на стены. Каллум опустил её на кровать — старую, дубовую, с балдахином из выцветшего бархата, ту самую, где она провела столько холодных ночей с нелюбимым мужем.

Сейчас эта кровать казалась другой.

Он не спешил. Он стоял у края постели и смотрел на неё — долго, изучающе, словно запоминал каждую черту. Потом снял сюртук, бросил на стул. Расстегнул жилет. Стянул через голову рубашку.

Элинор смотрела, как открывается его тело. Широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытая тёмными завитками волос. Шрам, пересекающий левую скулу, продолжался на шее и терялся где-то за ключицей — след давней битвы. Ещё один шрам, длинный и тонкий, белел на боку.

— Это... откуда? — спросила она, сама не зная зачем.

— Подарок от одного МакЛауда, — усмехнулся он. — Давняя история. Я расскажу как-нибудь.

Он опустился на колени рядом с кроватью и начал расшнуровывать её платье — медленно, петля за петлёй, словно растягивая удовольствие. Когда шёлк соскользнул с её плеч, обнажая грудь, он замер.

— Ты красива, — сказал он просто. Без пафоса, без лести. Как констатируют факт.

Элинор почувствовала, как краска заливает щёки. За восемь лет брака муж ни разу не сказал ей ничего подобного. Она и забыла, что может быть красивой.

Его руки легли на её талию, притягивая ближе. Губы нашли её шею, спустились к ключицам, ниже. Она закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Его прикосновения были уверенными, но не грубыми — он точно знал, что делает, и не торопился.

Когда он вошёл в неё, она вскрикнула — не от боли, от остроты чувства. Слишком долго она была одна. Слишком долго её тело спало. Сейчас оно просыпалось — бурно, жадно, требовательно.

Он двигался медленно, давая ей привыкнуть, а потом — быстрее, угадывая ритм, который отзывался в ней волнами удовольствия. Его руки держали её бёдра, губы шептали что-то по-гэльски — она не понимала слов, но чувствовала их смысл.

Она кончила первой — неожиданно для себя, с громким стоном, который не смогла сдержать. Он последовал за ней через несколько мгновений, уткнувшись лицом в её плечо, и она почувствовала, как его тело содрогается.

Потом они лежали молча, глядя, как догорают угли в камине. Его рука покоилась на её животе — тяжёлая, горячая, собственническая.

— Это ничего не меняет, — сказал он наконец.

— Я знаю, — ответила она.

Оба солгали.

Утро

Он ушёл до рассвета, как и обещал. Элинор проводила его до чёрного хода, закутавшись в плед. На пороге он обернулся, взял её лицо в ладони и поцеловал — нежно, почти прощально.

— Я вернусь, — сказал он. — Если ты захочешь.

— Я захочу.

Он ушёл в серый утренний туман, а она осталась стоять в дверях, чувствуя, как внутри что-то изменилось. Что-то, чему она пока не могла подобрать имени.

Вернувшись в спальню, она села к секретеру, достала чистый лист бумаги и обмакнула перо в чернила.

«Леди А. лежала в постели, ещё хранившей тепло его тела, и смотрела, как занимается рассвет. Она знала, что совершила грех. Знала, что должна чувствовать стыд. Но вместо стыда внутри разливалось что-то другое — тёплое, живое, опасное. Она улыбнулась и начала писать...»

Новая книга рождалась на кончике её пера. И она уже знала, что эта книга будет самой скандальной из всех.

Потому что впервые она писала не фантазию.

Она писала правду.

Глава 2. Опасные удовольствия

Октябрь в Эдинбурге был месяцем, когда приличные дамы начинали считать дни до первого снега, а их мужья — до первых заморозков, грозивших разорить торговлю. В доме леди Макрей на Кэнонгейт, впрочем, время текло по собственным законам. Дни проходили в привычной суете: письма, визиты, подготовка к салону, тайные вылазки к Блэквуду в мужском платье. Ночи принадлежали ему.

Прошло две недели с того первого раза. Каллум приходил не каждую ночь — его должность верховного судьи требовала присутствия на заседаниях, званых ужинах, а иногда и коротких поездках по графству. Но когда он стучал в чёрный ход тремя условными ударами, сердце Элинор начинало биться где-то в горле, а тело отзывалось прежде, чем разум успевал напомнить об осторожности.